Холодный апрель

— Твоя мать до двадцати лет ни разу не была в ресторане.

— Моя мама в двадцать два года уже меня родила, — возразила Нелька.

— Да шут с ней, — сказал Борис. — Пускай идет.

— Мерси!

Александр промолчал. Он бы не возражал, да ведь Нелька не утерпит, сегодня же похвастается матери, и придется ему давать ответ дома по всей строгости.

— А, семь бед — один ответ! — махнул он рукой.

Ближним рестораном был «Берлин». Но там на дверях висела табличка: «Обслуживаются интуристы». В приоткрытых дверях стоял швейцар, солидный, как генерал в отставке.

— Энтшульдиген зи, битте![1] — сказал Александр.

Дверь приоткрылась.

— Майн фройнд мёхтет хир миттагэссен. Гештатен зи?[2]

Он шагнул в дверь, оттеснив швейцара, вынул из кармана шариковую импортную авторучку, купленную накануне.

— Битте, презент[3].

И прошел мимо зеркал к входу в зал. Услышал сзади жалобный писк:

— Па-а?!

Оглянулся. Швейцар держал дверь, загораживая Нельке вход.

— Дас ист майне тохтер[4].

— Пардон, — сказал швейцар и пропустил Нельку.

Ресторан был наполовину пуст. Они заняли столик, на котором не было таблички с надписью «Reserviert». Но подошел метрдотель и попросил их пересесть за другой столик.

— Майн фройнд, — снова начал он. Но Борис как-то по-особому подмигнул ему, и он сразу понял: метрдотеля надо послушаться. Потому что потом, кто бы что ни сказал, можно будет ответить: нас сюда посадил сам метрдотель.

— Ну ты даешь, па! — восхищенно прошептала Нелька, когда они успокоились за другим столиком. Собственно, это был даже не столик, а столище: по ту сторону широкой белой скатерти стояло еще четыре тяжелых стула. Нелька тотчас взгромоздила на эту белизну свою суму, но, видно, сама поняла, что ей тут не место, скинула сумку на стул. — Как ты хорошо по-немецки-то!..

— В школе надо как следует учиться, — назидательно сказал Борис. — Твой отец всегда был отличником. Поэтому он такой везучий.

— Ты везучий, па?

— Ему лучше знать.

— Да, мне лучше знать. — Борис откинулся на стуле, огляделся и закурил. — Но и мы тоже не лыком шиты. Мне сегодня тоже повезло. Точнее, вчера, — добавил он, почему-то покосившись на Нельку.

— Что у тебя, выкладывай.

— Ты занавески помнишь? — медленно, со значением выговорил он и снова покосился на Нельку.

— Какие занавески?

— Мои, конечно.

— Ну.

— Что «ну»? Помнишь или нет?

— Помню, кажется.

— Кажется… Ну, тебе простительно, ты не женщина.

— Говори яснее.

— Что тебе говорить, если ты все забыл. Я же тебе рассказывал про эти занавески.

— Ты много чего рассказывал, все не упомнишь.

— М-да, друг называется. — Он снова покосился на Нельку, и Александр догадался, что речь, как видно, об очередном романе старого холостяка, о котором при Нельке не расскажешь.

— Меняй пластинку, — сказал он.

— Менять так менять. — Борис закурил, еще больше сполз со стула, оглядел высоченный лепной потолок, широким жестом обвел зал и многозначительно изрек: — «Обслуживаются только интуристы»! Ты вроде бы знаток истории. Скажи, с каких это пор на Руси все лучшее — иностранцам?

— С петровских, — сразу ответил Александр. — Петр прорубил окно в Европу, но не догадался сделать ставни. И Европа хлынула на неподготовленную Русь.

— Петр — это же хорошо, — вмешалась Нелька.

— Хорошо, плохо… — поморщился Александр. — Я тебе уже толковал: нельзя так судить о людях, тем более об исторических личностях. — И повернулся к Борису: — Карамзин писал, что после Петра мы стали гражданами мира, но перестали быть в некоторых случаях гражданами России.

Борис подмигнул Нельке.

— Ну, теперь нам не будет скучно. Твой папочка может сутками говорить на душеспасительные темы.

— Я знаю.

— Что ты знаешь? — изумился Александр.

— Все знаю.

— Скажи, пожалуйста! Откуда?

— Мама говорила.

Александр дурашливо развел руками.

— Ну, раз мама говорила… Она у нас все знает.

Наступила неловкая пауза. Вроде бы ничего не произошло, просто перекинулись несколькими шутливыми фразами, а непринужденность разговора исчезла. Борис пускал свои колечки дыма, Нелька глазела по сторонам, Александр скучающе разглаживал пальцами складку на скатерти, думая о том, что напрасно помчался по первому зову Бориса. Сидел бы сейчас в своем любимом кресле, читал начатый недавно толстый том материалов для биографии Петра I академика Богословского. Ему и в самом деле давно не давала покоя мысль: с чего началось увлечение Петра заграницей? Царь-преобразователь — умный и энергичный противник консервативной старины — это определилось потом. Но ведь с чего-то все начиналось? Месяц назад Александру удалось купить в букинистическом второй том этих материалов, толстущий, на 600 страниц, посвященный первому заграничному путешествию 25-летнего царя. И теперь он зачитывался этой книжкой, как в молодости «Тремя мушкетерами». При Петре что-то ушло плохое из жизни народа, что-то сломалось хорошее. И Александр все не мог отделаться от мысли, что многое хорошее и плохое в нашей сегодняшней жизни уходит корнями туда, в Петровскую эпоху. Словно между теми и этими годами натянута струна, которую в каком месте ни тронь, звенит вся, целиком…

— Па, чего они смотрят на нас? — спросила Нелька.

— Кто смотрит?

— Да вон эти. — Она мотнула головой куда-то налево.

Александр оглянулся и сам уставился на трех женщин, сидевших за соседним столом. Точнее, уставился на одну — симпатичнейшую иностраночку в мягкой — так и хотелось потрогать, — серебристой курточке. Лишь мельком увидел рядом с ней сухощавую пожилую женщину с очками на тонком вытянутом лице и такую же пожилую, только без очков, круглолицую. И снова глаза его сами собой перебежали к серебристой курточке. Он смотрел на них, они, все три женщины, смотрели на него, и было в этом взаимном рассматривании что-то неестественное, беспокоящее.

— Ишь как они на тебя уставились! — сказал Борис.

— Почему на меня? Я человек женатый.

— Они же этого не знают.

— Ничего, посмотрят да перестанут.

Подошел официант, и Борис увлеченно начал заказывать разные блюда: и салатик, и осетринку, и что-нибудь бодрящее.

— На меня не рассчитывай, я за рулем, — сказал Александр.

— А ты? — спросил Борис Нельку.

— Я как все, — бодро ответила она.

— Рано еще как все-то, — проворчал Александр.

— Та-ак, и чего-нибудь еще этакое…

— Карпа возьмите, — посоветовал официант. — Прекрасный карп.

— Сто лет не ел карпа. Давайте. И еще кофеечек, и на десерт что-нибудь.

— Ушки возьмите.

— Что это такое? Впрочем, неважно, ушки так ушки. А? Чего еще? — оглядел он своих сотрапезников. Бросил быстрый взгляд на соседний стол. — Все смотрят. Небось завидуют.

— Твоему купеческому размаху, — сказал Александр.

— Мне можно, у меня сегодня праздник.

— Что хоть случилось-то?

— Вот закажем и пойдем покурим, — пообещал Борис.

Но пойти покурить им сразу не удалось. Только собрались, как официант принес в сачке, вложенном в блюдо, три больших живых карпа, спросил, подойдут ли такие. Все трое они потрогали карпов, словно умели определить, какими карпы будут зажаренными.

— Зачем их нам показывать? — пожал плечами Александр.

Официант не удостоил его ответа, ушел. Ответил Борис:

— Вероятно, здесь считается, что приятней есть того, с кем ты был знаком.

— Как я узнаю, этих ли они зажарили?

— Неважно. Главное — удовлетворить твое тщеславие и оправдать высокую стоимость блюда.

— На кой ты его заказывал, если высокая?

— Сегодня — особый день. — Он легко встал, дурашливо поклонился Нельке. — Мисс, мы вас оставим на пару минут.

В коридорчике при входе, где за широкой загородкой темнели пустые зевы раздевалки, топтался швейцар, и, поскольку уединиться больше было негде, Борис потянул Александра в туалет, пахнущий сладковатым освежителем воздуха. Там, прижав его в простенок между раковиной умывальника и эмалированным рукосушителем, висевшим на стене, заговорил горячо и сбивчиво:

— Занавеску помнишь? Ту самую, что у меня на кухне… Да ничего в ней особенного! — махнул он рукой, словно Александр уже обсуждал интерьер Борисовой квартиры. — Занавеска как занавеска, грязная, не приведи бог. Я ее пять лет не снимал. И рваная с одной стороны, поскольку я ее за гвоздик цеплял каждый вечер. Неужели не помнишь? Я же тебе говорил.

— Помню, помню, — поторопился признаться Александр, чтобы сократить затянувшуюся тираду. Хотя, убей бог, не помнил он этой занавески, просто не интересовался обстановкой, когда бывал у Бориса. Как не всегда замечал изменения и в своем доме.

— Так вот, помнишь, я тебе говорил, что не сниму занавеску, пока это не догадается сделать женская рука?

— Ну-ну. — Он начал что-то припоминать, что-то конкретное всплыло в памяти из многочисленных Борисовых чудачеств. — Догадалась?

— Представь себе. Пять лет они, заразы, глядели на эту занавеску, иногда и говорили о ней, ругали меня за неряшливость. А я молчал, думал: погляжу, какие вы не неряхи. И хоть бы одна. А сегодня прихожу домой, — батюшки, голубая, с цветочками…

— Отличный метод. Теперь давай скатерть на столе или покрывало на кровати. Не пройдет и пяти лет…

— Эх, а еще друг, — обиделся Борис. — Когда ты ко мне приставал: женись, — я что отвечал? Смеялся? Я серьезно говорил: найдется такая, которая занавеску догадается сменить, женюсь. Мне хозяйственная и заботливая нужна, а не какая-нибудь вертихвостка.

— Поздравляю. Значит, женишься?

— При чем тут это?! Я тебе серьезно говорю, что есть, оказывается, заботливые и хозяйственные.

— И я серьезно: раз обещал — женись.

— Так это я тебе говорил, не ей же.

— Отказываешься от своих слов?

— Там видно будет. Это вообще неважно. Важно, что я дождался наконец. Пять лет ждал…

— Значит, не женишься и никакого праздника нету?

— Обижаешь, хозяин. Праздник — это само собой, а женитьба — дело десятое. Пока давай отпразднуем событие, а там будем думать…

Они вернулись в зал ресторана и еще от дверей увидели новшество: за их столом, напротив Нельки, сидели те самые три иностранки, что глазели на них из-за другого стола.

— Па, — сказала Нелька, — тут этот дяденька приходил, что нас сюда посадил, спросил, не будем ли мы возражать, если они к нам сядут. Я сказала, что не будем. Правильно? — При этом она стрельнула глазом на серебристую курточку напротив, и Александр понял: все дело в этой самой курточке. Не будь ее, Нелька наверняка не решилась бы отвечать метрдотелю столь категорично.

— Ничего, больше народу — лучше праздник, — сказал Борис.