Миф об утраченных воспоминаниях. Как вспомнить то, чего не было

Гэнэуэй проиллюстрировал свои выводы при помощи нескольких удивительных историй. Сара, пятидесятилетняя пациентка, страдавшая ДРИ, использовала «покрывающие воспоминания» в попытке защититься от тяжелых детских впечатлений. Однажды во время сеанса внезапно появилась «Кэрри» – ее пятилетняя альтер-личность, о которой Саре до этого ничего не было известно, и описала, как чуть не стала жертвой ритуального массового убийства, произошедшего неподалеку от дома, где Сара жила в детстве. Как рассказала «Кэрри», в тот день двенадцать маленьких девочек, вместе учившиеся в воскресной школе, были связаны, изнасилованы и жестоко убиты, но Сару помиловал лидер культа (который оказался прихожанином той же церкви, что и она). Пока «Кэрри» рассказывала эту ужасающую историю, на нее нахлынули эмоции. Казалось, будто она вернулась в прошлое и снова видит эту леденящую кровь сцену.

После того как «Кэрри» ушла, Сара начала искать подтверждение объективности своего воспоминания. По ее словам, другие альтер-личности говорили ей, что «Кэрри» могла рассказать истории и пострашнее. Гэнэуэй придерживался нейтральной позиции и никак не комментировал правдоподобность этого воспоминания, позволяя пациентке делать выводы самостоятельно. Два сеанса спустя на свет вышла маленькая «Шери», уже ранее появлявшаяся альтер-личность, и призналась, что она выдумала всю эту историю, создав «Кэрри», чтобы скрыть ужас, который она испытывала при мысли о своих настоящих детских воспоминаниях: бабушка читала ей детективные истории из журналов, не опуская даже самые страшные и кровавые подробности.

Гэнэуэй сделал вывод, что Сара выдумала «покрывающее воспоминание» о массовом убийстве девочек из воскресной школы, пытаясь сохранить представление о бабушке как о любящем защитнике. Позволив своему альтер-эго вплести выдуманную историю о преступлении в фактическую канву ее реального опыта, она смогла спрятать невыносимое реальное воспоминание об эмоциональном насилии, которому ее подвергала бабушка, за изысканными кружевами фантазий и иллюзий. Выдуманное воспоминание, словно аляповатая декорация, закрыло собой тусклую реальность.

Покрывающие воспоминания, которыми разум пациента пытается замаскировать более прозаичные впечатления от пережитого в детстве насилия, служат одним из источников воспоминаний о чудовищных ритуалах. Ятрогения, по словам Гэнэуэя, – еще более благодатная почва для возникновения таких воспоминаний. Ятрогенное заболевание – это недуг, вызванный действиями врача (или психотерапевта). Таким образом, отношение, ожидания и поведение психотерапевта могут внушить пациенту яркие воспоминания о насилии, а затем – укрепить их. Лечение служит причиной заболевания, болезнь возникает по вине врача.

Гэнэуэй рассказал слушателям удивительную историю Энн. Молодая женщина безуспешно лечилась от ДРИ, вызванного насилием, которому ее подвергала страдавшая психозом бабушка. Когда Энн забеременела вторым ребенком, ее диссоциативные симптомы вернулись, и она сразу же начала ходить к психотерапевту, обладателю докторской степени, который специализировался на лечении ДРИ. Этот врач ранее посетил несколько семинаров о сатанинском ритуальном насилии, и у него, по-видимому, были определенные ожидания и четкая программа действий. Он начал исследовать вероятность того, что бабушка Энн была в сговоре с «сатанистами». «Возможно, она принадлежала к некой группе или культу? – интересовался психотерапевт. – Возможно, они носили мантии? На ритуалы приносили младенцев? Энн в них участвовала?»

После того как Энн отрицательно ответила на все эти вопросы, ей было велено идти домой, подумать о том, что могло произойти, и попытаться вспомнить детали. В ходе последующих сеансов Энн под гипнозом в конце концов согласилась с тем, что она участвовала в ритуалах культа. В трансе Энн отвечала терапевту отдельными словами и жестами, однако этого ему хватило, чтобы успешно «войти в контакт» с несколькими сатанинскими альтер-личностями девушки. Те поведали ему, что члены культа намеревались убить ее новорожденного ребенка. Выйдя из гипнотического транса и выслушав рассказ психотерапевта о планах ее альтер-личности, Энн выразила скептицизм и сказала, что эти «воспоминания» не казались ей реальными. Она предположила, что ее альтер-личности могли лгать, и попросила психотерапевта, чтобы тот помог ей отделить факты от выдумки. Не обращая внимания на опасения пациентки, он сообщил ей, что богатство деталей и последовательность в ее воспоминаниях доказывают: она действительно стала жертвой сатанинского культа.

Сеансы продолжались, и психотерапевт Энн делал ее воспоминания все более насыщенными, общаясь с ней при помощи жестов4 и задавая наводящие, суггестивные вопросы. Когда Энн пришло время рожать, ее психотерапевт настоял, чтобы за ней наблюдали круглосуточно, ведь нужно было защитить ребенка. Энн позволяли лишь мимолетом взглянуть на ее новорожденного малыша и всегда под присмотром, поскольку психотерапевт опасался, что одна из ее сатанинских альтер-личностей появится и осуществит предписанное жертвоприношение. Работники больницы и сотрудники правоохранительных органов следовали предостережениям психотерапевта и соглашались на любые меры, чтобы обезопасить ребенка от кровожадных когтей сатанинского культа.

В конце концов муж Энн, который работал врачом и по понятным причинам был обеспокоен действиями психотерапевта и всем тем, что творилось вокруг его новорожденного сына, перевел жену в психиатрическое отделение доктора Гэнэуэя. Спустя два дня психотерапевтических сеансов, во время которых психиатры придерживались нейтральной позиции по отношению к «сатанинским» воспоминаниям Энн, те «внезапно испарились». В конечном счете Энн поняла, что она невольно сфабриковала воспоминания о ритуальном насилии в ответ на заботу и внимание, которыми ее одаривал психотерапевт в качестве награды за ее признания. Больше всего она боялась снова попасть под влияние психотерапевта-манипулятора, применяющего агрессивные методы гипноза.

* * *

Я слушала с огромным интересом. Гэнэуэй ясно, настойчиво и недвусмысленно заявлял, что психотерапевты своими предположениями могут ненамеренно спровоцировать возникновение и разрастание ложных воспоминаний о сексуальном насилии. Уважаемый исследователь и признанный специалист по психиатрии открыто и свободно признавал, что наблюдал в ходе собственной лечебной практики процессы искажения памяти и внедрения воспоминаний, которые я выявила в своей лаборатории. Он соглашался, что восприимчивое сознание может искажать или даже создавать воспоминания, реагируя на тембр голоса психотерапевта, выражение скуки, нетерпения или восхищения на его лице, формулировки вопросов и едва уловимые невербальные сигналы. Короче говоря, Гэнэуэй полагает, что в некоторых случаях – а по его мнению, таких случаев очень много – психотерапевты сами создают те проблемы, которые надеются вылечить.

Имеем ли мы право обобщать выводы Гэнэуэя? Если психотерапевт может, сам того не зная, взрастить воспоминание у легко поддающегося внушению пациента, и его предположение запускает целую цепную реакцию, значит ли это, что пациент с более простыми, но все же серьезными проблемами также может подхватить предложенную психотерапевтом идею о сексуальном насилии и вспомнить случаи и события, которых никогда не происходило? Воспоминания могут быть не такими яркими и впечатляющими, как у пациентов с ДРИ, без жестоких пыток и ритуального насилия. И все-таки возможно ли в определенных условиях взрастить отдельные детальные псевдовоспоминания на плодородной почве нормального сознания?

После лекции я подошла к Гэнэуэю, представилась, быстро ввела его в курс дела о своем опыте по делу Франклина и об обрушившемся на меня в последнее время шквале телефонных звонков и писем от обвиняемых родителей5.

– Вы сталкиваетесь с очень сложными случаями во время работы с пациентами с ДРИ и воспоминаниями о СРН, – сказала я, чувствуя себя немного неловко при использовании непривычных аббревиатур. (Я чувствовала себя гораздо комфортнее, разговаривая о КВП и ДВП с учеными, занимающимися исследованиями памяти). – Но могут ли с подобным искажением и внедрением воспоминаний столкнуться те многочисленные запутавшиеся люди, которые приходят к психотерапевту в поиске решения своих жизненных проблем?

– Я считаю, что в данном случае существует точно такая же опасность, – спокойно ответил Гэнэуэй и даже бровью не повел. – Два основных провоцирующих фактора ведут к созданию псевдовоспоминаний. Все мы восприимчивы к влиянию книг, газетных и журнальных статей, проповедей, лекций, фильмов и телевидения. Например, показ документальной драмы, в которой изложение фактов сопровождается зрелищной реконструкцией предполагаемых преступлений, может породить в восприимчивом сознании страхи, ожидания, мечтания и грезы. Еще одним мощным фактором нередко становятся предположения и ожидания авторитетного человека, с которым пациент хочет иметь особые отношения.

– Другими словами, слова психотерапевта, – перебила я.

Он кивнул.

– Я полагаю, пациент ищет одобрения со стороны психотерапевта и чувствует необходимость быть интересным, необычным, особенным. Или, возможно, пациент чувствует, что застрял на одном месте и ничего не достиг за время терапии. Теперь предположим, что психотерапевты, работающие с такими пациентами, считают, что сексуальное насилие приобрело масштабы эпидемии и что большинство приходящих к ним людей были изнасилованы. Предположим также, что некоторые психотерапевты считают, будто память работает по принципу видеомагнитофона, она записывает каждую мысль, эмоцию или событие и надежно все это сохраняет. Это самые что ни на есть благодатные условия для формирования ложного воспоминания, и я считаю, что такие условия создаются ежедневно во время сотен психотерапевтических сеансов.

– Так почему же пациенты стремятся внедрить в свою память и самовосприятие такие жесткие и болезненные воспоминания? – задала я вопрос, который часто задавала себе самой. – Что заставляет людей брать на себя роль жертвы, а своих близких выставлять жестокими и равнодушными?

– Покрывающие воспоминания дарят человеку иллюзию важности, исключительности. Иногда это даже кажется по-своему захватывающим, – объяснил мне Гэнэуэй. – Быть может, будучи ребенком, пациент чувствовал себя отвергнутым или лишенным внимания, или же слишком заурядным, потому что с ним не происходило ничего увлекательного или необычного. Любые события могут заставить внушаемого пациента сбежать в мир фантазий. Их тщательно продуманные псевдовоспоминания помогают им почувствовать себя особенными и достойными внимания и даже восхищения психотерапевта. Если психотерапевт задает особые, двусмысленные вопросы, выражает чрезмерное одобрение, удивление, отвращение, веру или недоверие, высказывает свое мнение, восхищается или беспокоится, пациент может почувствовать давление с его стороны и необходимость чем-то подтвердить свои слова. Другими словами, реакция психотерапевта может стать катализатором для того, чтобы аморфный материал фантазий превратился в конкретное воспоминание.

У меня был один последний вопрос:

– Как вы определяете, выдуманные у пациента воспоминания или реальные?

– Если нет фактических подтверждений, я не знаю, как психотерапевт может быть полностью уверен, – ответил Гэнэуэй. – Настоящая утрата и пережитое насилие, конечно, влияют на развитие психической реальности у ребенка, но не так, чтобы это позволило психотерапевту годы спустя точно определить, что реально, а что выдумано. Те психотерапевты, которые хорошо разбираются в психодинамике, понимают и учитывают этот факт, – продолжил Гэнэуэй, – поскольку современные методы терапии, основанные на известных психоаналитических данных, концентрируются на осторожном систематическом исследовании и понимании смысла, извлеченного из подсознательных фантазий, связанных с желаниями и страхами. Поиск фактов, на которых могут базироваться те или иные восстановленные личные воспоминания, не так важен. Лишь недавно, когда психотерапевты, в силу каких-то убеждений или личных мотивов, стали полностью игнорировать психодинамическое влияние подсознательных фантазий на воспоминания своих пациентов, возникла эпидемия «воспоминаний о насилии», и в нашем обществе начала расцветать психология жертвы. Фрейд в гробу бы перевернулся, если бы узнал, что наделали эти психотерапевты, столь непозволительно упростив, исказив и обесценив его сложную теорию о сознании и подогнав ее под свои личные интересы. Возможно, пройдут годы, прежде чем вера общества в эффективность традиционной психоаналитической психотерапии будет восстановлена после вреда, причиненного тем, что я называю «мактерапией» – методами псевдотерапии массового потребления 1980–1990-х годов.

* * *

Чрезвычайная внушаемость. Диссоциативные защитные механизмы. Система убеждений, навязанных психотерапевтом. Ятрогенные влияния.

Я вернулась в Сиэтл, чувствуя, что теперь у меня есть цель и я знаю, куда двигаться. Из клинических наблюдений Гэнэуэя я получила все недостающие детали – восприимчивые клиенты, наивные психотерапевты, доверчивое общество, повсеместный страх сексуального насилия. Теперь единственное, что мне оставалось сделать, – понять, как собрать все эти детали воедино и провести психологический эксперимент. Главная сложность заключалась в том, как заглянуть в суть проблемы, связанной с достоверностью этих потерянных и найденных воспоминаний. Хотя я не могла подтвердить, что то или иное воспоминание, появляющееся во время терапии, было ложным, но почему бы не подойти к решению этой проблемы с другой стороны? Благодаря тщательно спланированному экспериментальному проекту и контролируемым клиническим испытаниям мне, быть может, удалось бы выявить теоретические основы формирования ложных воспоминаний и тем самым доказать, что человек способен выдумать целое воспоминание о травматическом событии, которого никогда не было.

На следующий день после того, как я вернулась в Сиэтл, мы с аспирантами и студентами-психологами устроили мозговой штурм, пытаясь придумать, как можно экспериментально внедрить целое воспоминание о выдуманном событии. Предложив и отбросив десятки идей, мы поняли, что некоторые препятствия на нашем пути пока выглядят непреодолимыми. Во-первых, внедренное воспоминание должно быть по крайней мере в какой-то степени травматичным, ведь если бы у нас получилось внедрить в память испытуемого какую-то приятную или неоднозначную сцену, критики начали бы утверждать, что наши открытия неприменимы к восстановленным воспоминаниям о сексуальном насилии.

Во-вторых, чтобы мы могли проводить параллели с процессом психотерапии, воспоминание должен был внедрить кто-то, к кому испытуемый проникся доверием или восхищением, – родственник, друг или авторитетный для него человек. Но мы не могли открыто манипулировать людьми и ставить под угрозу отношения между испытуемым и «внедряющим». Также мы не могли подвергнуть участников эксперимента чрезмерному стрессу – как при формировании псевдовоспоминания, так и во время оглашения результатов, когда участники узнают, что их нарочно сбили с толку. Кроме того, нам предстояло получить одобрение университетского Комитета по подбору участников научных исследований, который рассматривает предлагаемые проекты, чтобы убедиться, что они не нанесут вреда участникам.

Мы продолжали предлагать идеи и отклонять их как потенциально провальные или слишком травматичные. Я даже начала задумываться, насколько вообще реально провести эксперимент по внедрению ложного воспоминания. Может быть, для этой проблемы существовало только косвенное решение: рассказывать реальные истории из жизни и приводить их доказательства, тем самым показывая, что память легко поддается влиянию даже в случае очень травматичных событий. Один мой друг и коллега как раз изучал этот вопрос в своих экспериментах, посвященных «воспоминаниям-вспышкам» о взрыве космического корабля «Челленджер» в январе 1986 года.

На следующее утро после взрыва и еще раз – два с половиной года спустя когнитивный психолог Ульрик Найссер задал сорока пяти студентам следующий вопрос: «Как вы впервые узнали о катастрофе на Челленджере?» Большинство испытуемых говорили, что у них остались «яркие» воспоминания о том, что произошло два с половиной года назад, однако ни одно из них не было полностью достоверным, и, по словам Найссера, более трети оказались «чрезвычайно неточными». Только взгляните:

Январь 1986 года

Я была на занятии по религиоведению, когда несколько человек вошли в класс и начали говорить о [взрыве]. Я не знала никаких подробностей кроме того, что корабль взорвался, и все студенты на это смотрели, и я подумала, что все это очень грустно. Потом, после урока, я пошла в свою комнату и стала смотреть, как по телевизору рассказывают об этом событии, и все детали узнала уже оттуда.

Два с половиной года спустя эта студентка полностью забыла о занятии по религиоведению. В ее новом воспоминании появилась соседка по комнате, экстренное новостное сообщение и телефонный звонок:

Сентябрь 1988 года

Когда я впервые услышала о взрыве, мы с соседкой были в комнате для первокурсников и смотрели телевизор. Об этом сказали в экстренном выпуске новостей, и мы обе были потрясены. Я очень сильно расстроилась и пошла вниз, чтобы поговорить с подружкой, а потом позвонила родителям.

Еще более удивительной, чем подобные кардинальные изменения, была реакция испытуемых на прочтение их первоначальных рассказов. Они просто не могли поверить, что так сильно ошибались. Даже просмотрев опросник, который они заполняли на следующее утро после взрыва, они настаивали, что их измененные воспоминания были более точными и реальными. «Это мой почерк, так что, наверное, все так и было, – объяснил один из студентов, – но я по-прежнему помню все, что вам рассказал [два с половиной года спустя]. Я ничего не могу с этим поделать».

«Мы вправе сказать, – заключил Найссер, – что первоначальные воспоминания исчезли».

Исследование Найссера ставит под сомнение популярное мнение о «воспоминаниях-флешбэках», согласно которому сильные эмоции формируют яркие и точные воспоминания. Как сказал психолог Уильям Джеймс более сотни лет назад, «впечатление может быть настолько эмоционально ярким, что оно буквально оставляет шрам на тканях головного мозга». Взрыв шаттла «Челленджер» определенно оставил после себя яркое впечатление у наблюдателей, но было похоже, что мозг в суматохе, которую можно сравнить с ежегодной весенней уборкой, без конца отрывал ткань со шрамом и пришивал ее на новое место. Что провоцировало эти пересадки?

Именно на этот вопрос я попыталась ответить в своем экспериментальном исследовании о том, как влияет на память информация, полученная после события. Теперь меня поглотила идея эксперимента о «Дивном новом мире». Я хотела запечатлеть на тканях мозга след того, чего никогда не было, и создать яркое, но полностью выдуманное воспоминание. Но я никак не могла придумать, как это сделать.

* * *

В конце октября я отправилась в Университет Джорджии, чтобы выступить с очередной лекцией о том, что я называю эффектом дезинформации. Если человек становится свидетелем какого-то события, а впоследствии получает новую, ложную информацию о нем, что происходит с его первоначальным воспоминанием? Обычно я отвечаю на этот вопрос, приводя примеры из реальной жизни или из лабораторных исследований. Все они демонстрируют: можно заставить человека поверить в то, что он видел события или предметы не такими, какие они были на самом деле, или что он помнит то, чего на самом деле не случалось. Как только человек усваивает реконструированное воспоминание, он, как правило, начинает верить в него столь же сильно, как в настоящее, а иногда исходные данные в его памяти даже заменяются новыми.

В эту лекцию всегда легко вставлять забавные случаи из жизни, и в тот раз я рассказала небольшую историю о склонности бывшего президента США Рональда Рейгана путать факты и вымысел. Как и следовало ожидать, Рейган черпал сюжеты для своих увлекательных историй из популярных фильмов тех времен, когда он был кинозвездой. Во время предвыборных кампаний 1976, 1980 и 1984 годов Рейган неоднократно пересказывал героическую и трагичную историю одной из воздушных атак в Европе во время Второй мировой войны. Американский бомбардировщик B-1 был подбит огнем зенитной артиллерии, и раненый стрелок – неопытный молодой парень – в ужасе закричал, когда не смог катапультироваться из самолета. Его командир – мужчина более опытный, мудрый и очень смелый, успокоил его, сказав: «Ничего, сынок, посадим его вместе». Рейган заканчивал эту историю со слезами на глазах, вспоминая, что командир был посмертно награжден за проявленный героизм медалью Почета конгресса США.

Один любопытный журналист проверил всех 434 награжденных медалью Почета во время Второй мировой войны и не нашел среди них этого мужчину. Однако он нашел сцену из снятого в 1944 году кинофильма «На одном крыле и молитве», в которой пилот торпедоносца ВМФ США сажает самолет вместе с раненым связистом после того, как стрелок катапультируется. «Мы завершим этот полет вместе», – говорит пилот. Журналист также нашел опубликованную в американском журнале Reader’s Digest историю, в которой рассказывалось о стрелке, а не о пилоте, посадившем самолет с раненым членом экипажа. «Не волнуйся, мы совершим этот полет вместе», – услышал слова стрелка летчик, выпрыгнувший из самолета последним.

На вопрос о достоверности рассказов Рейгана пресс-секретарь Белого дома ответил: «Если повторить одну и ту же историю пять раз, она станет правдой». Ответ остроумный, но складывается впечатление, что даже в Белом доме не знали, сознательно президент сочиняет свои рассказы или путает вымысел и реальность.

Эта история всегда вызывает в зале многочисленные смешки, но пора переходить к опасной теме вытесненных воспоминаний. Я рассказала своим слушателям о восстановленном воспоминании Эйлин Франклин и, как всегда, закончила выступление вопросом и мольбой о помощи. «Возможно ли, – спросила я, – что воспоминание Эйлин было создано благодаря гиперактивному, склонному к фантазиям воображению, а также кусочкам и обрывкам реальной истории, за годы полученным из газетных сводок, телевизионных рассказов и многочисленных разговоров? Я ищу способ изучить феномен ложных воспоминаний в лабораторных условиях, но до сих пор мне не удалось понять, как это сделать. Если у кого-нибудь есть какие-либо предложения, я буду очень рада их услышать».

На следующее утро я ехала в аэропорт Атланты вместе с Дениз Парк, когнитивным психологом, которая изучает процесс обработки информации у пожилых людей. Ее двое детей, Роб и Коллин, вежливо слушали с заднего сиденья, как я объясняю их матери, насколько сильно я расстраиваюсь из-за эксперимента по внедрению воспоминаний.

– Я хочу внедрить в сознание человека целое воспоминание, – сказала я Дениз, – а не его часть. И это воспоминание должно быть травматичным, но не настолько, чтобы эксперимент отклонили по этическим соображениям.

Дениз немного помолчала. Затем, во внезапном порыве вдохновения, она сказала:

– А как насчет того, чтобы он потерялся?

– Потерялся, – повторила я. Мы как раз проезжали мимо большого торгового центра, и мне в голову тут же пришла идея. – А что, если он потерялся в торговом центре?

– Идеально, – сказала Дениз, – это самый большой страх любого родителя – упустить ребенка из вида в шумном и людном месте, где полно незнакомцев. Что думаете, Роб, Коллин? – Она посмотрела на своих детей в зеркало заднего вида. – Как бы вы себя чувствовали, если бы потерялись в торговом центре?

– Испугались бы, – ответили они в один голос.

Коллин заерзала на сиденье.

– Мне нехорошо даже от одной мысли об этом, – сказала она.

– Что, если начальную установку даст кто-то из родителей, или старший брат, или сестра? – сказала я после разговора Дениз с детьми.

– Да, отлично! – Дениз все больше вдохновлялась этой идеей. – У тебя есть все компоненты, необходимые для внедрения: травматичное событие, надежное авторитетное лицо, чьи слова заставят испытуемого задуматься, и восприимчивый, поддающийся внушению объект.

– Это, безусловно, достаточно безобидно, – размышляла я. – Интересно, сумеем ли мы провести эту идею через Комитет по подбору участников научных исследований? Может быть.

– И если это сработает, ты сможешь доказать, что внедрила целое ложное воспоминание о событии из детства. Это будет даже лучше рассказа Пиаже.

История Жана Пиаже о неудавшемся похищении, которую я упоминала чуть раньше, – это лучший из имеющихся у психологов примеров целого воспоминания, внедренного в восприимчивое сознание авторитетным, пользующимся доверием лицом. Но это не идеальный пример, потому что историю, несомненно, пересказывали множество раз и она стала частью семейного фольклора. Мы понятия не имеем, когда и как появились воспоминания Пиаже или сколько раз за столько лет они видоизменялись. Но идея с торговым центром позволила бы нам проследить, как укореняется и прорастает воспоминание, начиная с самого первого предположения о том, что событие произошло.

Чем больше я обдумывала эту идею, тем больше воодушевлялась. Это и правда могло сработать. Неделю или две спустя на одной вечеринке я разговорилась с другом, которого не видела очень давно. «Что сейчас нового в исследованиях памяти?» – спросил он. Я рассказала ему о разногласиях по поводу вытесненных воспоминаний и о своих попытках изучить этот феномен в лабораторных условиях, упомянув также об идее эксперимента с торговым центром.

– Самый жуткий кошмар для любого родителя, – сказал он, невольно повторив слова Дениз Парк. – Я и представить не могу, как перепугался бы, если бы потерял Дженни, даже всего на несколько минут. – Он указал на свою дочь, которая сидела в углу комнаты, устав от бесконечных светских разговоров взрослых.

– Сколько ей лет? – спросила я.

– Только что исполнилось восемь.

– Думаешь, ее можно убедить, что она потерялась в торговом центре, когда ей было пять?

– Ни за что, – сказал он смеясь, – Дженни очень логична и рациональна, и у нее прекрасная память. – Он пожал плечами. – Но почему бы не попробовать?

Он подозвал Дженни, приобнял ее и представил нас. Я спросила о семейных планах на ближайшие праздники. Что она собиралась делать во время школьных каникул? Был ли у нее список желаний на Рождество? Ее отец использовал эти вопросы, чтобы плавно перейти к внушению воспоминания о торговом центре.

– Дженни, а помнишь, как ты потерялась в торговом центре Bellevue Mall?

На лице Дженни отразилось недоумение, как будто бы она пыталась вспомнить, но в памяти ничего не всплывало.

– Тебе было пять, – подсказал отец, – было примерно это же время года, оставался где-то месяц до Рождества.

– Это было три года назад, пап. – Дженни, выглядевшая немного сбитой с толку, слегка толкнула отца локтем в бок. – Как, по-твоему, я могу помнить то, что было так давно?

– Ты разве не помнишь? Мне надо было зайти в магазин Eddie Bauer, чтобы купить подарок для твоей мамы, а ты хотела поиграть с буксиром. – Игрушечный буксир – это известное место в самом центре Bellevue Mall. – А потом, когда я вышел из магазина несколько минут спустя, я увидел, что тебя нигде нет.

Дженни все еще выглядела растерянной.

– Я искал тебя и в магазине игрушек Nordstrom, и в обувном, и только потом наконец нашел.

Дженни медленно кивнула.

– А, да, кажется, помню, – сказала она. – Я везде тебя искала и не могла найти.

– Ты была напугана, Дженни? – спросила я.

Она неуверенно покачала головой.

– Я был напуган, – сказал ее отец.

Дженни улыбнулась и прильнула к нему.

– Не так сильно, как я, – ответила она.

Я не могла поверить в то, что увидела. За пять минут с помощью нескольких предположений и подсказок отец внушил Дженни ложное воспоминание, а она добавила к нему собственные детали. Она вспомнила, как потерялась, как повсюду искала отца, как сильно испугалась. Для создания этой иллюзии нам понадобилось меньше времени, чем нужно, чтобы сварить яйцо вкрутую.

На следующей неделе во время занятия по когнитивной психологии я объявила тему курсового проекта. «Я хочу, чтобы вы попытались создать у кого-либо в сознании ложное воспоминание о событии или случае, которого никогда не было. Вы можете попытаться убедить соседа по комнате, что вчера вечером он ел курицу, а не гамбургер. Или убедить друга или родственника, что он должен вам денег, и пора бы вернуть долг».

Я даю одно и то же задание каждый год, но в этот раз кое-что добавила.

«В последнее время я очень много думала над тем, возможно ли внедрить в чье-либо сознание целое воспоминание о выдуманном событии. Например, возможно ли заставить кого-то поверить, что в детстве он потерялся в торговом центре, хотя на самом деле этого никогда не было?»

Мое предложение нашло отклик. Когда три недели спустя студенты сдали задание, оказалось, что двое из них придумали способ создать воспоминание о том, что человек потерялся. Мать восьмилетней Бриттани убедила ее, что, когда ей было пять, она вместе с лучшей подружкой потерялась в жилом комплексе Селби-Ранч. Вот выдуманная история, которую мама Бриттани рассказала дочери:

Добрая пожилая женщина, которая жила в одном из домов комплекса, нашла Бриттани, отвела ее к себе и угостила печеньем. У этой женщины была красивая дочь, которая работала моделью в Сан-Франциско. Она подарила Бриттани связку воздушных шариков.

Восемнадцать дней спустя друг семьи опросил Бриттани, сказав, что он пишет для школьной газеты статью о детских воспоминаниях и ему нужно собрать информацию. Записывая разговор на магнитофон, он задал девочке вопросы о некоторых настоящих воспоминаниях, а затем – о ложном. Бриттани не смогла ничего вспомнить об одном из реальных событий, том дне, когда ей исполнилось шесть лет, который она провела на ферме у тети.

– Ты этого не помнишь? – спросил он.

– Нет. Это было в нашем доме в Хьюстоне.

– Помнишь, что ты делала?

– Нет, – ответила Бриттани.

– Помнишь, кто там был?

– Нет… Ну, я знаю, что там была Саманта. Нет, ее не было. Она тогда еще не родилась.

Но когда Бриттани спросили о ложном воспоминании, она рассказала целую историю.

– Ты помнишь, где ты была?

– В Селби-Ранч… Я не помню, как он выглядел. Но думаю, это было там. Я видела там что-то вроде сена. Это случилось на Хеллоуин, и повсюду были тыквы…

– С кем ты была?

– Э-э, Кристина, Камилла… и мы с мамой навещали бабушку с дедушкой.

– Что вы делали?

– Ну, мы играли, а потом Кристина ушла. Я думаю, ей нужно было позвонить или еще что-то. А потом мы с Камиллой пошли играть в лес. И… Э-э-э… Я правда не помню, но, по-моему, это случилось, когда мы пошли домой к той женщине. Ее дочь была моделью. Потом мы готовили у нее дома печенье. А потом моя мама наконец-то нашла нас.

Бриттани продолжала приукрашивать ложное воспоминание. Добрая женщина, которая отвела их к себе домой, не просто угостила их печеньем, а напекла целую гору этого печенья вместе с ними. Дом этой женщины превратился в «маленький коттедж у ворот в Селби-Ранч» (на самом деле большинство домов в этом районе – это ранчо площадью 900–1200 квадратных метров, построенные в современном калифорнийском стиле). И Бриттани вспомнила точные слова, которые сказала ее мама, когда нашла их: «Слава богу, я тебя нашла, я уже с ног сбилась».

Еще один студент, Джим Коан, внедрил ложное воспоминание в сознание своего четырнадцатилетнего брата Криса. Во время первой стадии исследования Джим составил для Криса четыре небольших рассказа про события из детства, три из которых произошли на самом деле. Он попросил Криса ежедневно в течение пяти дней писать о каждом из этих четырех событий, приводя любые подробности. Если же он не мог ничего вспомнить, то должен был написать «Я не помню».

«Фальшивое» событие описывалось в следующем абзаце: