Напиши себе некролог

– Велела тебе кланяться.

– Слава богу! Счастье-то какое…

– Выпьешь?

Пятибрюхов кивнул. Крутилин подошел к буфету, взял еще одну рюмку и наполнил ее до краев. Чокнулись. Крутилин лишь пригубил, смакуя дорогой напиток, купец выпил одним глотком.

– А как же гроб, похороны? – уточнил купец. Руки его дрожали.

– Не ее были кости. Эксперты ошиблись. Так бывает. Ну-с, рассказывай, Степан Порфирьевич. И на этот раз – начистоту.

Пятибрюхов налил себе еще, выпил и лишь после этой порции смог взять себя в руки.

– Мир давно изменился. А только мы, старообрядцы, так и живем при царе Горохе. Блюдем себя, словно завтра конец света. А у меня смолоду кровь заиграла. И не только кровь, но и другие жидкости в организме. Молитвами себя укрощал, постом, надеялся, что после женитьбы само пройдет. А после женитьбы еще хуже стало. Моя Поликсена Осиповна только через простыню дозволяет. И к себе в постель не каждый день пускает, а только когда по календарю непотребство сие допускается для продолжения рода. А после мы непременно замаливаем грех, стоя на коленях пред образами. А люди-то нынче совсем по-другому живут, в радостях себе не отказывают. Я сие раньше не знал. Но как мильонщиком стал, пришлось и в ресторанах побывать. Клиент-то ведь всякий попадается, не только старообрядцы, а выгодного покупателя умаслить надо, да так, чтобы доволен остался. Сидишь с ним в номерах, а вокруг хористки, арфистки, которые так и норовят на колени прыгнуть. А ты их с улыбочкой останавливаешь. А самому-то хочется. И чтобы села поплотней и задницей туда-сюда, туда-сюда…

– Сменил бы веру, – не выдержал нелепых терзаний купца Крутилин.

– Жену тоже сменить? А общество, которому всем обязан? Нет! Вся надежда была на Бога, чтобы избавил наконец меня от искушений. А он заместо Федьку мне послал.

Я ведь права не имел его к нашей вере приучать – Обожженыш крещен был покойными его родителями в Синодальной церкви. Таким по законам империи менять веру нельзя. Но Федька считал, что на пожаре его спас сам Господь, хотел жизнь свою посвятить служению ему, по три раза на дню бегал в церковь, что напротив Царскосельского вокзала – нас погорельцев тогда в казармы Семеновского полка переселили – с батюшкой тамошним подружился. А батюшка Федьке в штаны полез… Больше он в Синодальные церкви не ходил. Упросил меня как-то взять его на службу. Я и взял, преступлением сие не считается – службу послушать. Федьке у нас понравилось. И решили мы, что числиться будет он в Синодальной – я до последнего его дня батюшке в церкви Преображения Господня, что в Колтовской слободе, «жалованье» выплачивал, чтобы тот Обожженыша в исповедальные книги записывал – а окормляться в нашей.

Федька сильно толковым рос. Честно говоря, он-то и подсказал мне кругляк на доски распилить, так что и богатством своим я ему обязан. Потому, когда пятнадцать ему стукнуло, отправил в Англию учиться торговому делу. Сами знаете, старообрядцы детей в российских гимназиях не учат, посылают их за границу. А там Федька от Бога вдруг отвернулся. Прочел какую-то книгу, что, якобы, человек произошел от обезьяны, и в эту чушь заместо Бога поверил. А возраст-то у него был самый разгульный, пригляда за ним в Англии никакого, а тут вдруг и нравственные ориентиры потерял. Пустился он во все тяжкие. Когда в прошлом году фотографическую карточку прислал, я даже не узнал его. Написал в ответ, чтоб к возвращению волосы и бороду отпустил, иначе помощником не возьму. Он послушался. И даже на службы в наш корабль[76]стал ходить. Но я видел, как от всего этого он теперь далек. И поведение его оставляло желать лучшего, под любым предлогом норовил улизнуть из дома на всю ночь, а на следующий день воняло от него дешевыми духами. Как-то Поликсена моя приболела и на службу поехали без нее, и по дороге назад решил я Федьку усовестить. Он огрызнулся, заявил, что Синодальная церковь, к коей принадлежит, не возражает против борделей. А потом меня огорошил:

– А вы ведь завидуете мне, Степан Порфирьевич. И сами бы не прочь пошалить, да Бога вашего боитесь. Но если б он существовал, разве позволил бы по-разному ему молиться? В Синодальной тремя перстами крестятся, раскольники и латиняне двумя, а лютеране вообще крест не кладут и на шее его не носят. То бишь или Богу все равно, или его вовсе нет.

Мне бы его оборвать, на место поставить, оплеухой наградить. А я растерялся. И напугался – неужели похоть моя столь заметна? Вдруг и Поликсена знает? И братья из церкви? Это Федьку и спросил. Обожженыш рассмеялся, уверил, что окружение мое слишком целомудренно и о пороках знает только то, что изложено в «Житиях святых», то бишь ничего. И добавил, что ежели хочу свои фантазии реализовать, то он, Обожженыш, знает заветные места, где мое инкогнито будет гарантировано. Но я с ходу отверг эту идейку. И не потому, что богохульной была. Я и сам знал адреса заветных мест. Но ведь и в заветных местах шлюхи остаются шлюхами. И могут наградить любострастной болезнью. А я, в свою очередь, Поликсену Осиповну. И тогда мое инкогнито – коту под хвост.

– Значит, надо вам девственницу, – произнес Обожженыш слова, которые я не решался произнести.

Потому что хотел не просто девственницу, а конкретную – Капу Гневышеву. На похоронах отца произвела она неизгладимое на меня впечатление. Показалась красивей и желанней всех арфисток на свете. Обожженыш тут же предложил план, как ее совратить.

Сделать ей предложение напрямую было невозможно, я это понимал. Капа из таких, кто будет голодать, но не продастся. Значит, надо вынудить ее это сделать.

– Вы же оплачиваете им квартиру и счета из аптеки, Степан Порфирьевич?

– Иногда. Когда Анна Сергеевна просит.

– Перестаньте. Вы не обязаны.

– Что, и Костика из репетиторов прогнать?

– Нет. Кто кроме родного брата убедит сестру пойти на панель? Костик после занятий с Сеней любит попить со мной чайку, расспросить про заграничную жизнь. Заодно и про свою болтает.

– И что болтает?

– На почве безотцовщины он близко сошелся с великовозрастным балбесом, Пашкой его звать. Чтобы выманить из родителей деньги, Пашка изображает из себя Митрофанушку Простакова.

– Кого-кого?

– Нерадивого недоросля, которому нужен репетитор. То бишь Костик. Деньги они делят, покупая вино, папиросы. А еще посещают бордели. Оба выглядят очень взросло. Освободите-ка меня на недельку от всех обязанностей, и я установлю за ними наблюдение. Как направятся в бордель, сообщу об этом инспектору гимназии. И Гневышева с позором из нее выгонят. А значит, прощай медаль, заложив которую они собираются обучать дальше Капу. И вот тогда вы тоже будете вынуждены отказать Костику от места, Степан Порфирьевич. Чему может научить вашего сына малолетний развратник? Из репетиторов Пашки его тоже погонят. И тогда из доходов у Гневышевых останутся копейки, которые Капа зарабатывает шитьем. Даже на лекарства их не хватит.

От радости я аж расцеловал Обожженыша. Обрадованный, он предложил заранее снять дачу в каком-нибудь не отдаленном от города тихом месте.

Но план Федьки сразу стал давать сбои. Костика из гимназии не выгнали, лишь лишили медали. Квартирохозяин и аптекарь долго терпели долги Гневышевых. Лишь к концу мая, когда я лично посетил аптеку и заверил владельца, что больше по счетам этой семейки платить не буду, Костик обратился ко мне с просьбой одолжить деньги. Тут-то я и объяснил ему, как именно его сестрица может их заработать. Он побледнел, расплакался, начал умолять войти в положение, но меня этим пронять было нельзя. Бедняжка Анна Сергеевна проорала еще одну ночь, и Костик пришел с согласием Капы. Честно говоря, той ночью я остался недоволен. Будь ее воля, Капа тоже предпочла бы простыню. Не о том я грезил. Пришлось шлепнуть ее пару раз…

– Всего пару? – прервал купца Крутилин. – Капа уверяет, что все ее тело было покрыто синяками.

– Внезапно выяснилось, что шлепки меня возбуждают. Сильно. Я просто не мог остановиться. Признаюсь вам, теперь мне каждый раз хочется отдубасить Поликсену.

– Так отдубасьте, имеете право, – криво улыбнулся Крутилин. – Что было дальше?

– Как рассвело, я поехал домой, сполна расплатившись с Капой. Также предложил ей продолжить наши встречи. Никак не ожидал, что вечером Костик предъявит претензии за синяки. Он сказал, что, если не увеличу сумму до тысячи, пойдет к вам. Я не сдержался, спустил его с лестницы. Обожженыш при нашем разговоре не присутствовал. Он выскочил из своего кабинета после, узнать, что случилось. Я ему рассказал. Федька резонно заметил, что я поступил опрометчиво. Мол, Костик еще молодой, горячий и сильно дурной, вдруг и вправду пойдет в полицию? Пообещал, что догонит его и вернет. Но вернулся через час без него. Предположил, что Костик, против своего обыкновения, нанял коляску, мол, потому его не догнал. Я помолился, чтобы Господь остудил голову Костику. Ваш визит на следующее утро страшно меня напугал. А известие о гибели Костика и исчезновении Капы стало для меня громом с неба. Обожженыш божился, что мальчика не догнал и не трогал. Но я ему не верил. Однако в душе был благодарен. И попросил Федьку сгонять в Лигово, выяснить, что же случилось с Капой? По его рассказу, он лишь на несколько минут опередил вашего Яблочкова. Капы уже в доме не было, однако следы крови однозначно указывали на ее убийство. Так рассказал мне Обожженыш. И я опять ему не поверил. Решил, что и Капу убил.

– И опять испытали за это благодарность? – предположил Крутилин.

– Как не стыдно признаться, да! На каторгу мне не хотелось. Что со мной будет?

– Решит суд присяжных.

– Иван Дмитриевич, – Пятибрюхов встал на колени. – Все, что попросите, ничего не жаль…

– Я бы от тебя копейки не взял и в тюрьму отправил бы. Но Капе не нужна огласка. Повезло тебе, Степа.

– Сколько? – спросил Пятибрюхов, подымаясь.

– Двадцать пять тысяч переведешь ей до востребования. Ну и двадцать пять тысяч отдашь мне.

– Не слишком ли? – спросил Пятибрюхов. – И вам, и Капе готов по десятке…

Крутилин вытащил из карманов ручные кандалы:

– Знаешь, как мне хочется тебя в Сибирь упечь? Еще одно слово – и я наплюю на честь Капы.

Арсений Иванович счел, что Крутилин отправился к Прыжову с соболезнованиями, а значит, скоро вернется. Но Иван Дмитриевич в тот день так и не приехал. Выслушав вечером вполуха доклады агентов, Яблочков помчался на Гагаринскую, 16 к исполняющему должность пристава первого участка Литейной части коллежскому советнику Батьякову.

– Валериан Николаевич, как хорошо, что вас застал.

– Ошибаетесь, Яблочков, вовсе не застали, это у вас галлюцинации.

– Как вас прикажете понимать?

–Чувствуете запах?

– Рыбой пахнет…

– Значит, судаки уже на столе. И супруга моя меня ждет.

– Я по чрезвычайному делу…

– Оно точно, подождут. Завтра заходите. Завтра буду сидеть допоздна. Потому что по пятницам в пост даже рыбу вкушать нельзя. А сегодня прошу понять и простить.

– Приставом-то стать хотите? Мне только что сообщили, что сегодня ночью обнесут дом Тацки. У вас отличный шанс отличиться.

– Погодите, погодите, я вас что-то не пойму. Неужто сами не справитесь?

– Предводитель шайки грабителей – освед Крутилина. По сей причине Иван Дмитриевич закрывает глаза на все его шалости.

– А вы, значит, поперек начальника решились пойти. Почему?

– Жупиков, так зовут грабителя, оскорбил меня. Но из-за покровительства Крутилина ему и это сошло с рук.

– А я, было, решил, что на место Крутилина метите.

– Верно, но не теперь. Кто меня сейчас назначит? Молод еще… Кстати, запомните, что вовсе не я, а некий Артюшкин сообщил вам о готовящемся ограблении.

– Кто это?

– Швейцар в доме Тацки, – Яблочков достал из саквояжа два листка бумаги, исписанные круглым почерком Артюшкина. – Держите написанные им показания на ваше имя. Здесь очень подробный рассказ, как Жупиков принудил его участвовать в ограблении. Обратите внимание: дата на бумагах вчерашняя. Не забудьте зарегистрировать их в журнале и присвоить входящий.

– Сами при задержании присутствовать будете?

– Буду наблюдать издалека. Во-первых, Жупиковы знают меня в лицо…

– Их что – несколько?

– Отец и два сына.

– А во-вторых?

– Если Крутилин узнает про мою роль, в сыскной мне больше не служить.

Если бы подчасков расставлял Крутилин, Жупиковых бы задержали. Но Батьяков понадеялся, что преступники, услышав грозный крик «Полиция!», сразу сдадутся. Двух городовых поставил на третьем этаже, одного – на черной лестнице, сам с четвертым засел в швейцарской. План его был прост: когда Африкан Жупиков со старшим сыном будут спускаться с вещами, украденными из трех намеченных ими квартир, перегородить им дорогу сверху и снизу. И хотя Яблочков предупредил Батьякова, что младший сын Жупикова Софрон чрезвычайно нервный, пристав отнесся к его словам легкомысленно. А зря!

Африкан Семенович лишь усмехнулся, увидев Батьякова:

– Полиция! Руки вверх! – велел ему пристав.

– Да мы не грабители, ваше благородие! – сказал миролюбиво Жупиков, опуская сундук на ступеньки. – Вещи хозяйские перевозим на склад. Ошибочка у вас вышла.

– В участке разберемся. Поднять сундук. Шагом марш!

Артюшкин, вышедший за приставом из швейцарской, подошел к входной двери, раздвинул на ней шпингалеты, чтобы распахнуть обе части.

– А ты, мразь, еще попадешься, – прошипел ему Африкан Семенович.

– Добро пожаловать на каторгу, Иван Иванович, – громко и торжественно, словно на подмостках, произнес Артюшкин, раскрывая настежь двери.

Софрон, задававший лошадям корм, обернулся, увидел отца и брата в окружении городовых, выхватил револьвер (давно о нем мечтал, вот Африкан Семенович и подарил ему на именины) и выстрелил в Артюшкина:

– Получи, сволочь!

Потом навел на Батьякова, но тот успел выхватить свой «кольт» из кобуры. Второй раз Софрон нажать на курок не успел, упав замертво. А лошади, испугавшись выстрелов, рванули. Африкан со старшим сыном, бросив сундук, помчались за ними. Так полицейские и не узнали зачем. Может, скрыться пытались, а может, телегу с лошадками хотели догнать. Батьяков двумя меткими выстрелами уложил обоих.

Когда Артюшкин упал, Яблочков, наблюдавший с другой стороны Литейного проспекта, выскочил из экипажа и очертя голову побежал к другу. Про то, что и Софрон, и Батьяков могут его застрелить, в те секунды не думал, в несколько прыжков преодолев широкий проспект. Из живота Артюшкина хлестала кровь, но он улыбался:

– Столь оглушительными аплодисментами меня еще не награждали, – пошутил он. – Бах! Еще бах! И еще!

Арсений Иванович свистнул своему извозчику, тот развернулся и подъехал. Яблочков с одним из городовых подняли швейцара и погрузили в экипаж:

– В Мариинку! Гони со всей мочи! – велел вознице чиновник для поручений.

Уже через пять минут Артюшкин был в приемном покое Мариинской больницы, а через десять – на столе хирурга. Доктор вышел к Яблочкову через час, вытирая грязным полотенцем окровавленные руки, лицо его было грустным:

– Пулю-то я извлек, но вот кровотечение остановить не удалось. Вряд ли ваш друг доживет до утра.

Артюшкин пришел в себя после наркоза в полвторого ночи как раз к приходу священника, которого вызвал Яблочков. Исповедовался он долго – Арсений Иванович успел выкурить пять папирос.

– Вас зовет, – позвал чиновника для поручений батюшка.

– Хочу и перед тобой душу облегчить, – еле слышным голоском, никак не напоминавшим прежний бас, прошептал Артюшкин. – Соврал я тебе. Помнишь день, когда Костика убили? Помнишь, спрашивал, не отлучался ли из дома Невельский? Так вот: отлучался.

– Как же так? Агенты опросили и его мать, и слуг, все они инобытие Невельского подтвердили.

– Они ничего не знали. Только я. Пашка выпрыгнул из своего окна во двор, постучался в мое. У меня из швейцарской окно во двор выходит. Я его открыл. Он переоделся в сюртук своего родителя и пошел гулять. Через пару часиков вернулся обратно. Дал мне рубль, чтоб я молчал. Переоделся у меня обратно в домашний халат, я ему стремянку подставил, он в свою комнату и забрался. И еще, самое главное. Третьего дня я, перед их отъездом на дачу, у Пашки в руках фляжку заметил. Фляжку Костика. Ну вот, душу облегчил, можно и помирать.

– Погоди помирать.

– Деньги на похороны у меня в тюфяке спрятаны.

– Поживи еще! Если помрешь, вина будет целиком на мне.

– Почему на тебе? Разве ты господь Бог? Значит, так на роду мне было написано.

Минут через десять Артюшкин забылся, а еще через пять усоп.

Яблочков побежал в участок. Перед Батьяковым стояли штоф и стакан, по лицу было видно, что опорожнил он его уже не раз.

– Обыск в доме Жупиковых сделали? – спросил Яблочков после того, как помянули Артюшкина.

– Нет. Зачем? Доказательств – целый сундук с похищенными из квартир вещами. И четыре трупа. Троих из них я уложил. Первый раз в жизни убил людей. А тебе доводилось?

– Где трупы Жупиковых?