Напиши себе некролог

– На станциях мы вместе ходили в буфет, постепенно разговорились, Капа сообщила, что едет в Москву навестить родственников.

– Еще раз прошу прощения, Яков Никитич, за вынужденное вранье.

– Ну что вы, Капочка, я прекрасно все понимаю. Также рассказала про смерть отца, болезнь матери, про брата-гимназиста. Скажу честно, девушка мне сильно приглянулась. Но почему-то сообщить свой московский адрес она отказалась, написала только питерский.

– Я просто не знала, в каких меблированных комнатах остановлюсь.

– На дебаркадере Николаевского вокзала мы простились. Капа предположила, что родственники, которые должны были ее встретить, вероятно, задерживаются и что она будет их ждать. Я, было, предложил составить компанию, но Капа разве что не накричала на меня. Я сдуру решил, что в Москве у нее жених, но она не хочет им меня расстраивать. В растрепанных чувствах я пошел искать моего кучера Лаврентия, который должен был меня встречать.

– Я изначально соврала Якову Никитичу, что еду к родственникам и они меня встретят. Мне пришлось заставлять его уйти. Сердце мое обливалось кровью, ведь я видела его расположенность ко мне. Да и сама успела проникнуться к нему всеми чувствами. Всю дорогу он меня развлекал. Поняв, что экономлю, щедро угощал в буфетах… А я вела себя как последняя дрянь!

– Кстати, лишь случайность помешала Перелыгиным вас встретить, – сообщила Капе Сашенька. – Они слишком поздно получили телеграмму.

– Но я ее не давала.

– Теперь ясно, ее отправил Костик.

– Черт! Брат всегда был таким упертым! Вечно делал по-своему.

– Поручив Лаврентию получить из багажного вагона плуг, я пошел перекусить, – продолжил свой рассказ Яков Никитич. – В буфете на столе лежала свежая газета, я ее развернул и прочел заметку про убийство Гневышевых. Я побежал на дебаркадер, но Капа оттуда уже ушла. Бросился на Каланчевскую площадь и буквально в последний момент…

– Я уже наняла извозчика, который пообещал за двугривенный отвезти в самые дешевые меблирашки. И тут меня окликнул Яков Никитич.

– Я не знал, как сообщить Капе ужасные новости. Боялся, что она упадет в обморок, как упали сегодня вы, ваше сиятельство. Или вообще рехнется с ума. Я ведь и сам после смерти супруги едва не потерял разум. Поэтому просто предложил Капитолине Аристарховне, раз ее не встретили родственники, переночевать у меня.

– Я отнекивалась, но Яков Никитич был так настойчив, что в итоге согласилась.

– Я решил пока ничего Капе не сообщать, хотя бы в этот день. Ведь утро вечера мудренее. Вдруг газетчики ошиблись? Явно ошиблись, ведь пишут, что Капа пропала, что ее ищут. Разве их прислуга не знает, что она уехала в Москву? Я аккуратно, между делом, поинтересовался об этом у Капы, и она уверила меня, что Степанида, конечно же, осведомлена и сама собирала ее в дорогу.

– Мне опять пришлось врать. Вечером мы приехали в Одинцово, мне приготовили ванну.

– Прогресс теперь не только в Петербурге. У меня даже ватерклозет имеется! – похвастался Курятников. – Ваше сиятельство, не хотите воспользоваться?

– Если можно, то чуть позже, – осадила его Сашенька.

– Как будет угодно. Назавтра выдался прекрасный день. Тепло, солнечно, на небе ни тучки. Я предложил Капе прогуляться верхом. Оказалось, что она не умела держаться в седле, но мечтала научиться. Амазонка моей покойной супруги была ей немного велика, но буквально за полчаса Капа ее подшила, и мы поехали кататься. Она оказалась хорошей ученицей – буквально через час скакала галопом.

– Это не моя заслуга, – первый раз за разговор улыбнулась Капа. – Акация…

– Кобылку мою так зовут.

– Акация очень умная и послушная. Я сразу в нее влюбилась.

– А я по уши влюбился в Капитолину Аристарховну, – признался Курятников. – Потому тянул и тянул с ужасным известием. Пока Лаврентий не привез со станции вечерние газеты, из которых я узнал, что «найдено» обгоревшее тело Капы. Деваться уже было некуда, мне пришлось обо всем ей рассказать. Она долго рыдала, потом заперлась в комнате. Через десять минут я услышал, как она отодвигает стул, над которым висит люстра. Я стал стучать, Капа не открывала. Тогда я разбежался и вышиб дверь. И успел вовремя, еще бы несколько секунд и Капа оттолкнула бы табурет, на котором стояла с петлей на шее. Потом у нее случилась истерика, я послал за отцом Илларионом. Ближе к ночи она поведала нам свою историю. И до самого рассвета мы обсуждали, как ей теперь поступить, ехать в Петербург или не ехать.

– Все, кого я там любила, умерли, наследство мне не положено, а позор обеспечен. Уж лучше в новом месте начать жизнь с чистого листа.

– В ту же ночь я сделал Капе предложение. И она его приняла.

– Я хотела съездить в Петербург на девять дней, но Яков Никитич меня отговорил. Вдруг с кем-то столкнусь? Сказал: «Пусть пройдет время, отправь лучше венок». Отец Илларион как раз собрался ехать в Звенигород, я попросила оплатить венок телеграфом. Теперь вы все знаете, Александра Ильинична. Понимаете, почему не хочу огласки?

– Понимаю. Но если не дадите показаний против Пятибрюхова, он выйдет сухим из воды.

– А в чем он виноват? Он предложил мне сделку, я согласилась.

– Он убил вашего брата. Вернее, отдал Рыкачеву приказ его убить. Попробуйте себе представить события, которые случились после вашего отъезда в Москву. Разозленный Костик пошел к Пятибрюхову, потребовал дополнительную сумму, тот отказал. Костик припугнул его полицией, и купец велел его убить. Вы точно не хотите отомстить?

– Брата месть не вернет. А мою жизнь погубит. До самой смерти меня будут называть «купеческой подстилкой».

– Зло должно быть наказано.

– Смеетесь? Ловкий адвокат, ваш муж, к примеру, с легкостью добьется для Пятибрюхова оправдания.

– Правильно говоришь, дочь моя, – поддержал Капу отец Илларион, – люди с такими деньжищами в тюрьмах не сидят. А возмездия Пятибрюхову все равно не избежать. Отец наш небесный накажет его за все грехи.

– А вот сатисфакцию надо бы с Пятибрюхова стребовать, – сказал Курятников. – Для производства плугов, кроме слесарного цеха, нужен еще и кузнечный. А денег на него нет.

– Я не выдержу огласки, – прошептала ему Капа.

– Огласки и не будет. Пятибрюхову ведь она тоже не нужна. Отправим ему письмо с требованиями.

– Я ничего писать не буду.

– Правильно, полиция перлюстрирует почту, – согласился с ней отец Илларион.

– Я сама отвезу письмо Пятибрюхову и вручу лично, – пообещала Тарусова.

– Лучше…

Капа взяла ридикюль и вытащила оттуда «красненькую»:

–То самое сердечко, чернилами нарисованное, ему как доказательство предъявите.

14 июня 1871 года, понедельник

Ливень прекратился только к утру. Из Одинцова Сашенька добралась до Химок, оттуда по чугунке до Каланчевской площади, где наняла извозчика до Замоскворечья. Ни тетушки, ни Володи дома не оказалось.

– Убыли рано утречком в Троице-Сергиеву лавру, – сообщил княгине слуга Анисьи Ивановны.

– Как? Без моего разрешения?

– Ждали вас вчера целый вечер. Но раз не приехали, решили время не терять.

Сашенька была вне себя от злости. Потерять целый день из-за своеволия тетушки? Но что поделать?

Княгиня надеялась, что Анисья Ивановна с Володей вернутся в Москву тем же вечером, но тщетно.

– Меньше чем на неделю хозяйка в Лавру не ездит, – сообщил ей слуга за ужином, подливая в рюмку зубровку. – Пока всех старцев не посетит, домой не вернется....

Следующим утром Сашенька села в вагон курьерского поезда. Решила, что вернется за Володей, когда переделает дела.

Глава десятая

16 июня 1871 года, среда

Мандраж мучает актеров только перед премьерой. Но если та пройдет успешно, то волноваться больше и не надо, на всех последующих представлениях овации гарантированы. А свою премьеру в трактире Бусыгина Артюшкин отыграл на отличку.

– Надеюсь, тебе завтра снова позволят выиграть, – предположил заскочивший к нему накануне следующего похода в трактир Яблочков. – Чтобы ты расслабился окончательно.

– И сколько? Опять два рубля? Хотелось бы больше.

– Но если вдруг…

И Арсений Иванович принялся рассказывать, как следует действовать, если возьмут в оборот. Однако Артюшкин слушал вполуха. Уж больно хотелось ему еще разок выиграть хоть и пару рублей.

Сходив с утра в баню, он отправился в Коломну. В трактире его сразу проводили в кабинет. Но сегодня почему-то там играли не на деньги, а на «кукареку» из-под стола:

–Уж больно ты везуч, – объяснил причину Макар Фотиевич. – Без штанов в прошлый раз всех оставил.

– Лучше я петухом покричу, чем голодать потом всю неделю, – вторил ему Пронька, светловолосый худощавый парень с мелкими, словно у мышки, зубами.

– Ты наши картишки насквозь зыришь, я сразу тебя раскумекал, – заявил Артюшкину игрок, которого из-за прокуренного голоса все звали Хриплым.

– Я тогда в другой трактир пойду, – решительно сказал Артюшкин, вставая. – От ваших «кукареку» мне ни холодно, ни жарко.

– Постой, – остановил его Хриплый. – Ежели винцом угостишь, так и быть, сыгранем на интерес.

– Но только по маленькой, – Макар Фотиевич высыпал на стол пригоршню полушек[72]. – Сам видишь, как бедствую.

– И пожрать закажи, – велел Пронька, тоже доставая мелочь.

И игра пошла. Артюшкину по-прежнему везло, горка меди перед ним росла и росла. А вот Пронька постоянно проигрывал. После очередного фиаско даже с кулаками полез, но почему-то не к Артюшкину, который его обыграл, а к Коляну, угрюмому детине с огромными кулаками, полчаса назад присоединившемуся к «обчеству». В игре он не участвовал, просто стоял за Пронькой и наблюдал.

– Я из-за тебя продул! Ты меня сглазил, – набросился на Коляна проигравший.

Тот сперва хлопнул ему по ушам обеими руками, а потом с разворота двинул в левую скулу. Пронька, взвизгнув, отлетел в угол. А Колян занял его место за столом.

– Сдавай, – велел он Хриплому.

– Пардоньте, но мне пора, – встал Артюшкин.

С Коляном ему играть не хотелось. Потому что взгляд у него недобрый. Еще покалечит, ежели проиграет.

Макар Фотиевич, сидевший рядом с Артюшкиным, дернул его за сюртук:

– Поздно тебе уходить, раздача уже пошла. Сыграй разок и пойдешь.

Артюшкину пришлось сесть обратно. Колян кинул на середину стола две копеечные монеты.

– Отвечаешь? – спросил он у актера.

– Удваиваю, – Артюшкин отобрал из горсти меди, лежавшей перед ним, четыре копейки и двинул их к ставке Коляна. А остаток своего выигрыша тут же рассовал по карманам, чтобы после розыгрыша, не мешкая, уйти.

– А ты, асессор? – спросил Колян у Александрийского. – Подымешь ставку?

– Нет, нет, я пас, – развел руками Макар Фотиевич.

– Хриплый?

– Тоже.

Хриплый раздал сделавшим ставку игрокам по четыре карты. Артюшкин аккуратно заглянул в свои: туз и три короля. Сорок одно. Он опять выиграл!

– Прикупить никто не желает? – спросил раздающий.

Соперники помотали головой.

– Тогда вскрывайте.

Артюшкин быстро перевернул свои карты.

– Но почему у актера одни короли с тузами? – покачал головой Макар Фотиевич.

Колян открывал свои медленно. Туз, еще туз, король.

– Ну же, ну, – торопил его Александрийский. Колян перевернул последнюю. Туз! Сорок три!

– Везет же, – с завистью сказал Хриплый.

– Что ж, поздравляю, – встал Артюшкин. – Засим позвольте раскланяться.

– Отыграться не желаешь? – спросил его Колян.

– В другой раз.

– Ну, приходи, будем ждать, – сплюнул на пол Колян и пододвинул к себе поставленные Артюшкиным монеты. – Эй! Ты чего поставил? Надуть вздумал?

Колян вскочил. Руки у него были длинными, он через стол схватил актера за грудки:

– Что такое? – вскричал Артюшкин, хотя сам понял – началось. Преступники не рискнули ждать еще одну неделю.

Эх, почему он не ушел минуту назад с двумя выигранными рублями?

– Смотри сюда, – Колян, схватив правой рукой актера за волосы, приложил его лицом по столу.

– Эй, полегче, физию ему не испорти, – вступился за Артюшкина Макар Фотиевич.

– Видишь? – спросил у актера Колян.