Напиши себе некролог

Теперь княгиня была уже абсолютно уверена, что в Одинцове скрывается убийца. Оставалось лишь выяснить его личность. Но как? Отправиться к исправнику? Тот Сашеньку сперва на смех подымет. Конечно, после телеграмм из питерского сыскного отделения ему-таки придется допросить отца Иллариона. И ссылки попа на тайну исповеди уже не помогут – ему придется назвать автора депеши. Однако за это время (а на переписку с Крутилиным уйдут сутки, а то и двое) преступник успеет скрыться.

Выйдя из церкви, Сашенька дала указание извозчику свернуть на первом же повороте, неважно, направо или налево. Свернуть и тут же остановиться. Извозчик так и поступил.

– Привяжи лошадей к дереву, – приказала княгиня, доставая из ридикюля пятерку, – а сам иди в церковь.

– Зачем? – изумленно спросил извозчик.

– Встань у какой-нибудь иконы в боковом приделе и молись. Долго молись. Дождись, когда священник выйдет из храма, и топай за ним, только незаметно. Мне нужно узнать, куда именно он пойдет. Запомни этот дом и возвращайся сюда. Если сделаешь как сказала, пятерка твоя.

Мужик долго обдумывал слова Сашеньки, минуту или даже две. Поручение барыньки казалось ему странным и подозрительным. Но алчность в итоге пересилила. Не сказав княгине ни слова, он отправился в церковь. А Сашенька принялась расхаживать взад-вперед вдоль коляски. Терпение не входило в число ее добродетелей. Эх, если бы она могла сама проследить за отцом Илларионом. Но Можайское шоссе пустынно, священник тотчас ее заметит. А на простого мужичка внимания не обратит.

Почему-то Сашенька была уверена, что отец Илларион сразу ринется предупреждать убийцу. Почему? Интуиция, или, как любит говорить Крутилин, чуйка.

Время тянулось медленно. С каждой минутой усиливалась жара. На узкой деревенской улочке росли только кусты шиповника, низкорослая тень которых спрятать Сашеньку не могла. И в коляске было не укрыться – солнце светило прямо на нее, и обитые кожей сидения раскалились, словно сковородки на плите. А извозчик все не возвращался. Неужели чуйка Сашеньку подвела и священник решил дождаться вечерней службы за Царскими вратами? Почему бы и нет, в церкви ведь прохладно. А убийцу он предупредит, когда тот придет на службу. Или записку ему отправит – толстая тетка ее отнесет.

Сашенька была очень собой недовольна: почему она не продумала все возможные варианты? Тогда дала бы извозчику более детальные инструкции. А теперь из-за того, что поторопилась, ее обведут вокруг пальца. Видимо, придется самой идти в церковь и вызволять оттуда извозчика, иначе Сашеньку хватит тепловой удар. А потом немедля искать колодец. Сперва напиться, а потом, чтоб извозчик окатил ее из ведра. Черт с ним, с платьем! Другое купит.

Солнце внезапно спряталось, на улице потемнело, подул ветер. Сашенька почувствовала облегчение. Но только на миг, пока не подняла глаза вверх. Туча! Мощная, черная, готовая обрушить не одно ведро, а миллион. Господи, только вот грозы Сашеньке не хватало! Конечно, от дождя можно спрятаться в коляске. Но вдруг лошади испугаются грома, сорвутся с привязи и понесут?

Что же делать?

– Барыня! – окликнули Сашеньку с шоссе.

Она обернулась – извозчик. От радости едва не бросилась ему на шею.

– Наконец-то! Где тебя носило?

– Как где? Делал, что велели. Встал у Пантелеймона-целителя и молился, вдруг от невстаючки[68] поможет. Через четверть часа поп позвал тетку, что в храме прибиралась. Сходи, де, погляди, уехала та баба настырная али нет? Я сразу понял, что про вас спрашивает. Тетка вышла на крыльцо и сразу вернулась, сказав, что вы уехали. Я чуть не засмеялся. Как ловко мы их провели. Поп сказал тетке, что уходит по делам, и велел церковь закрыть, когда пол домоет. Он вышел, я – за ним. Гадаю, куда повернет? Если влево, тогда сразу же вас рассекретит, слишком мы недалеко встали. Однако он вправо свернул. Долго мы с ним шли, может, с полчаса, а потом он в избу какую-то зашел. Я подошел к ней поближе, в окна заглянул. Детки там вокруг стола сидят, и у каждого – книга.

– Школа, – поняла Сашенька.

А в школе отец Илларион Закон Божий преподает. Значит, не к убийце он пошел. Неужели чуйка Сашеньку подвела? Ничего не поделаешь, придется ехать к исправнику. Хотя… Нет, чуйка не подвела. А убийца находится в школе. Иначе бы поп не стал выяснять, уехала Сашенька или нет? Значит, ей нужно в школу. Неужели убийца кто-то из учителей? Или же не ехать? Убийца ведь и с Сашенькой может расправиться. Правда, она ведь не одна, с возницей. Очень крепкий мужик, хоть у него и невстаючка.

– Едем в школу, – сказала она извозчику.

Коляска не доехала до нее десяти шагов. Сашенька все размышляла – как же ей вычислить убийцу? По каким признакам?

– Привяжи лошадок, пойдешь со мной, – сказала она вознице. – Нож у тебя есть?

– Нож?

– В школе скрывается опасный убийца. При моем появлении может броситься наутек. Или накинуться на меня. Сможешь защитить?

– Э-э, барыня, мы так не договаривались…

– Если его задержишь, дам еще десятку.

Извозчик, обдумав новое предложение княгини, спросил:

– А ежели у него левольвер?

Сашеньку и саму сей вопрос тревожил. Но она решила скрыть от извозчика собственные страхи и ответила как могла беспечно:

– Откуда у него револьвер?

Извозчик вздохнул и привязал лошадок. Они подошли к открытым окнам школы, за которыми учительница объясняла детям правила сложения:

– У меня одно яблоко, Ваня дал мне еще два. Сколько у меня теперь яблок?

Голос показался Сашеньке знакомым. Она подошла вплотную, заглянула в окно. Увиденное вкупе с предгрозовой духотой так ее поразило, что княгиня упала в обморок.

Очнулась Сашенька на турецком диване в полутемной из-за сильнейшей грозы гостиной. Молнии летали за шторами, сверкая кинжалами, а от сильного грома дрожали стекла.

– Она очнулась, – произнес незнакомый баритон. Сашенька повернула голову. Перед диваном стоял солидный мужчина лет сорока в парусиновой двойке.

– Где я? – спросила княгиня.

– Вы у меня дома. Разрешите представиться: почетный мировой судья Курятников Яков Никитич. С отцом Илларионом вы уже знакомы, с Капой тоже.

Капа!

Княгиня вспомнила, как увидала девушку в окно и от неожиданности – ведь Капу считала мертвой – потеряла сознание.

– Добрый день, ваше сиятельство, – тихо произнесла Гневышева.

– Ты жива? – спросила Сашенька и сразу поняла, как нелепо звучит ее вопрос. Конечно, жива. И ведь все на это давно указывало: и странная телеграмма, отправленная с Николаевского вокзала, и слова Прыжова, что похороненные в могиле останки не принадлежат Капе, и загадочная надпись на венке. Почему Сашенька решила, что прощения у жертвы просил убийца? Нет, это Капа просила прощения у матери и брата.

Девушка ей ничего не ответила. Стояла у стола, на котором дымился самовар, и пристально глядела на княгиню, словно размышляя, как же с ней теперь поступить? Рядом на стуле сидел отец Илларион и тоже смотрел на Сашеньку. Его взгляд был иным – осуждающим, мол, я же велел вам уехать, но вы ослушались. Теперь пеняйте на себя. Что они собираются с ней сделать? Неужели убить?

– Давайте-ка к столу, – предложил Курятников.

– Благодарствую, но мне пора на службу, – произнес отец Илларион, вставая.

– Шутите? Какая служба, ведь хляби небесные разверзлись.

– Гроза скоро закончится, – сказал в ответ священник.

– Зря надеетесь, – мировой судья подошел к стене, на которой висел барометр. – Прибор утверждает, что дождь будет лить до утра. И на вашу службу из-за него никто не придет.

– Прибор и это показывает? – улыбнулся отец Илларион.

– Представьте себе! А еще он смеет утверждать, что, если промокнете, целый месяц никаких служб в селе не будет. Помните, как в прошлом году под дождь попали? Еле выходили вас тогда.

Шутливый тон Курятникова немного успокоил Сашеньку, но после слов Капы: «Я тоже прошу вас остаться, отец Илларион. Без вас мы не справимся!» – волнение к княгине вернулось.

– А где мой извозчик? – забеспокоилась она.

– Где ему и положено – на конюшне, – ответил Курятников. – Я разрешил ему поставить туда лошадей. Надеюсь, вы не собираетесь ехать сегодня? Иначе и вам инфлюэнца гарантирована. Прошу к столу, княгиня.

Сашенька выдохнула. Похоже, убивать ее не собираются.

Отец Илларион прочел молитву, Капа разлила постные щи, а Курятников – водку.

– Ну-с, как говорится, за знакомство, – предложил он тост.

Водка и щи Сашеньку согрели, на щеках (судя по отражению в самоваре) снова заиграл румянец. За трапезой все молчали, лишь когда Капа разлила чай, Курятников завел разговор:

– Ваше сиятельство, нас мучает вопрос: зачем вы разыскивали Капитолину Аристарховну?

– Я искала не ее, а ее убийцу. Решила, что венок с надписью «Простите» отправил он. И теперь жду подробностей.

Курятников с отцом Илларионом переглянулись.

– Придется вам все рассказать этой настырной дамочке, – вздохнул священник.

– Вы забываетесь, – возмутилась княгиня.

– Давайте не ссориться, – вскочил Курятников. – Ваше сиятельство, уверен, ваши намерения были чисты. Поэтому расскажу как на духу. Раньше я служил в Петербурге. Там и женился. Не скажу, что по любви. Но приданое было хорошим. Однако жили душа в душу. А потом… Потом Люба внезапно умерла. Простудилась, и через два дня ее не стало. От горя я испросил отпуск и приехал сюда, чтобы отвлечься. Да и с поместьем пора было что-то решать. Одни убытки приносило. И как-то незаметно втянулся в деревенскую жизнь. Построил кирпичный завод, закупил семян иностранных, всякую технику современную. И дело у меня пошло.

– Яков Никитич, не о том вы рассказываете. Давайте я сама, – взяла его за руку Капа.

– Нет, вам будет тяжело.

– Мои глаза давно высохли, а нервы очерствели, – вздохнула Гневышева. – Однако Александра Ильинична должна обещать, что сохранит мой рассказ в секрете.

– Извини, Капа, но, не зная его сути, обещать ничего не могу. И потом… Тебе ведь придется давать объяснения властям. Ты же официально признана мертвой. Но ты жива!

– Не придется, – буркнула Капа.

– Мы все продумали, – встрял Курятников. – После окончания поста мы с Капитолиной Аристарховной поженимся. Отец Илларион нас обвенчает, а исправник впишет в мой паспорт законную супругу. И все! Капитолина Гневышева превратится в Капитолину Курятникову. Поймите же, ваше сиятельство, Капочка сильно настрадалась. Огласка не вернет ей родных, лишь причинит страдания.

– Давайте я сперва выслушаю, а потом приму решение, – предложила Сашенька.

– Да кто вы такая? Кто дал вам право распоряжаться судьбами людскими? – вскочил отец Илларион.

– Не надо, батюшка, не гневайтесь. Виновата во всем я сама. Мне и отвечать, – сказала Капа. – Я все расскажу, Александра Ильинична. Если помните, в прошлом году я потеряла отца. Сие случилось внезапно. Папа пришел домой, подошел к буфету, упал и умер. Причиной смерти был сердечный приступ. Но мы не успели еще предать его тело земле, как наше имущество описали за долги. Приставы утверждали, что папа, якобы, растратил хозяйские деньги. Мне пришлось бросить гимназию и заняться шитьем, ничего другого делать я не умела. А Костик стал репетиторствовать. Дважды в неделю ходил к Пятибрюхову, тот платил ему рубль за занятие. Еще он занимался с Пашей Невельским, там тоже платили рубль, но эти деньги до нас с мамой не доходили. Костик тратил их с Павлом на выпивку, табак и прочие развлечения. Они и меня пытались к водке пристрастить. На Рождество принесли штоф[69]и всяких вкусностей. Мать со Степанидой выпили по рюмке и пошли спать, а мне хотелось попраздновать. Сперва было весело, мальчишки шутили, дурачились, пели романсы под гитару. Но потом напились. А мне водка не понравилась. То ли дело шампанское! И я сидела трезвой. Костик заснул прямо за столом, а Паша принялся объясняться в любви. Я попыталась свести дело в шутку, но он был сильно пьян, понимать ничего не хотел, полез с поцелуями, попытался гладить мне грудь и колени. Я дала ему пощечину и выгнала прочь. А когда Костик протрезвел, сказала, чтобы никогда больше Невельского к нам не приводил.

Мама была смертельно больна, мы с Костиком это знали. Австрийский врач вытянул у папы кучу денег за операцию, но лишь разрезал живот и снова зашил. А от болей прописал морфий, из-за которого мама постоянно была не в себе. Она жила в каком-то ином мире, никак не могла понять, что денег у нас больше нет, что мы всем должны, даже Степаниде. Бывали дни, когда наша кухарка покупала продукты со своих сбережений.

Нам с Костиком чудом удалось припрятать от приставов часть ценных вещей. Если бы продавать их с умом, нам хватило бы на морфий до будущей зимы. Вряд ли бы мама прожила дольше. Но большую часть этих вещей мама продала сама, тайком от нас, и заказала на вырученные деньги мраморный бюст папе на могилу. И, в конце концов, нам перестали отпускать в аптеке морфин. Мама орала от боли три дня и три ночи. Но покрыть аптеке долг мы не могли. И тогда Костик завел со мной разговор про Сонечку Мармеладову. Мол, та ради родителя пожертвовала единственным, что у нее было. Подобные мысли он уже высказывал. Но я думала, в шутку. Оказалось, что нет. Костик на этот раз признался, что с Невельским побывал и даже не один раз в публичном доме, где убедился, что физическая близость – ни с чем не сравнимое удовольствие, которое испытывают не только мужчины, но и женщины. И что я буду последней тварью, если не помогу матери, да еще столь приятным способом. Я накинулась на Костика с кулаками. Неужели он не понимает, насколько важно для меня сохранить чистоту? Брат в ответ заявил, что разговаривал сегодня с домовладельцем, и тот больше не намерен слышать истошные крики матери. И что он выставит нас на улицу, если до конца недели не рассчитаемся.

– Но он обещал отсрочку до седьмого июня, – напомнила я брату. – Я ему объяснила, что шестого ты получишь медаль, мы сразу ее заложим…

– Не заложим. Медаль мне не дадут, – огорошил меня Костик. – Инспектор поймал нас с Пашей в публичном доме. Нас должны были исключить, но и меня, и его отхлопотал его отчим. Аттестат-то мне выдадут. Но с тройкой «по поведению».

Это было страшным для меня ударом. Мама так мечтала дожить до вручения Косте медали. А я хотела оплатить за счет ее залога последний год в гимназии.

– Мама такого позора не переживет.

– А мы ей ничего не скажем. Дадим ей перед Торжественным актом двойную дозу морфина…

– И где мы его возьмем?

– На твою девственность я нашел покупателя.

– Нет!

– Сто пятьдесят рублей! Только подумай! Целое состояние!

– Ты хоть понимаешь, на что меня толкаешь?

– Ты только не бойся! Никто ничего не узнает.

– Тогда уж лучше в хор!

– Какой хор?

– Помнишь женщину возле церкви?

– Деньги от нее ты получишь в лучшем случае через месяц. А Степан Порфирьевич завтра готов дать аванс.

– Пятибрюхов? Я думала, что Невельский.

– Паша, может быть и не прочь. Да откуда у него столько денег?

Степан Порфирьевич Пятибрюхов был единственным из друзей отца, кто нам помог после его смерти. Оплатил похороны, помог снять новую квартиру, оплатив первый месяц аренды и переезд. Мы были очень ему благодарны. Однако мама почему-то считала, что Степан Порфирьевич и дальше будет нам помогать, но, когда пришла в очередной раз просить денег, он лишь развел руками. Сказал, что мы с Костиком давно взрослые, руки, ноги и прочие места при себе – «пусть ими и зарабатывают». Тогда я восприняла его слова в шутку, но, оказалось, Пятибрюхов говорил всерьез.

– Я иду к Пятибрюховым на урок, – напомнил мне Костик. – Ты решилась или нет? Брать мне аванс? Капа, я опаздываю, да или нет? Всего одна ночь. И сто пятьдесят целковых!

– А как я из дома улизну? Степанида – не дура.

– Скажешь, что пойдешь ночевать к Леночке.

Вечером он пришел с деньгами, мы купили маме лекарство. И наконец-то спали спокойно. Все, кроме меня! Из-за предстоящего нравственного и физического падения меня кидало то в жар, то в холод. Если и удавалось задремать, тут же начинали мучить кошмары. Весь следующий день я ждала какого-то чуда, которое избавило бы меня от грядущей беды. Я предчувствовала, что мир вот-вот перевернется и моя жизнь навсегда изменится. Но даже представить себе не могла, что мама с Костиком погибнут.

За ужином я сказала, что пойду к Леночке. Костик сообщил мне адрес дачи, которую снял Пятибрюхов для нашей встречи, и дал мелочь на извозчика и железнодорожный билет. Я надела траурное платье. На этом настаивал Пятибрюхов, он, видите ли, увидал меня на похоронах отца и тогда же и возжелал. Впрочем, другого у меня платья и не было. Да и его бы давно продала, если бы не ожидаемая смерть мамы.

Пятибрюхов ждал меня на даче. Я не могла даже смотреть на него, так он был мне противен. Но он принял отвращение за робость и признался, что мое девичье смущение его еще более возбуждает. Степан Порфирьевич откупорил шампанское, предложил закусить его фруктами и пирожными, которые привез с собой. И хотя подобных яств я давно не пробовала, кусок в горло не лез, любимое шампанское я едва пригубила. Пятибрюхов же, напротив, вылакал бутылку за бутылкой. И сильно опьянел. Потому что, как потом признался, пил его впервые в жизни. Он ведь раскольник, им не положено. Прелюбодействовать тоже не положено. Но, осмелившись переступить одну из запретных черт, Пятибрюхов решил, раз ему все равно теперь гореть в аду, можно переступить и за остальные. Даже сигару пытался раскурить, но сильно закашлялся.

– Ну и гадость, – сказал он, залив ее водой из рукомойника. – Ты чего сидишь? Раздевайся, время за полночь.

Я расстелила постель и подошла к керосиновой лампе, чтобы ее потушить.

– Не надо, – остановил он меня. – В темноте – то с женой. А с тобой хочу, чтоб наглядно, чтоб со всеми подробностями. Сорочку тоже сымай.