Корвус Коракс

– Что вы! Замечательный мальчик! – с воодушевлением отозвалась директриса. И для наглядности изобразила жестами что-то легкое, воздушное, невесомое. Типа облака или порции взбитых сливок.

Узнаю эту честную интонацию и эти жесты. На базаре они – верный признак того, что тебя пытаются нагло надуть. Значит, директриса и впрямь терпеть не может парня. Определенно – мой кадр.

– Его фамилия? – Я строго наставил на Алевтину Олеговну указательный палец, как пистолет. – Имя? Возраст? Класс?

– Савочкин, Иннокентий, тринадцать лет, шестой «В».

А вот и тезка! Имя, возраст, психологический профиль, круг интересов – все совпадает. Девяносто девять из ста, что Кеша – тот самый. Для очистки совести нужен только последний тест.

– Приведите этого Савочкина сюда, – распорядился я. – Надеюсь, вы не против, если мы с ним побеседуем прямо здесь?

Алевтина Олеговна согласилась в полной уверенности, что она-то во время беседы обязательно будет третьей. Как бы не так! У меня были другие планы. Едва мальчик, подталкиваемый сзади директрисой, очутился в ее кабинете, я вежливо, но непреклонно выдавил хозяйку обратно за дверь. При этом я цитировал ей фиаповскую инструкцию 38/56 о соблюдении конфиденциальности. И цитату, и всю инструкцию я, разумеется, придумал на ходу, а ее дробный номер позаимствовал у дома, где теперь живет Эвелина.

Тезка оказался точь-в-точь таким, каким его описали: кудрявым и маленьким. Держался он надменно, руки прятал в карманах, но когда я протянул ему свою, он все-таки снизошел до рукопожатия. Я увидел его исцарапанные пальцы – и последние сомнения отпали. Он! Никакие перчатки не спасут птицелова от когтей и клювов. Если зарабатываешь на флоре и фауне, будь готов пострадать. Даже аптечная мята, когда ее собираешь, без боя тебе не сдастся.

– Привет, – поздоровался я. – Садись поудобней. Ты, значит, Иннокентий Савочкин. А моя фамилия Ломов, и я твой тезка. Будем знакомы.

– Угу. – Мальчик присел на краешек кресла и поджал ноги. – Алевтина Олеговна говорит, вы из птичьей инспекции…

Сейчас мне придется огорчить Кешу, а потом немного разозлить.

– На самом деле, Иннокентий, я из другого ведомства, но об этом Алевтина Олеговна еще не знает. – Я улыбнулся тезке, как сообщнику. – А может, мы ей и не скажем. Все зависит от нашего с тобой разговора…

– Если вы из полиции, – презрительно сказал Кеша, – и опять насчет моего волонтерства у Наждачного, то я уже объяснялся в этой вашей комиссии… ну по несовершеннолетним. Мама мне разрешила, у директрисы есть ее расписка, а сама Алевтина мне не указ…

Головастый парень, мысленно восхитился я. Знает свои права. Не то что я, олух, в его возрасте. Когда Кеше Ломову было тринадцать, он интересовался не митингами, а книжками про Средиземье и комиксами про Штирлица. Ну и «Декамерон» почитывал, естественно.

– Ничего против Наждачного не имею, – заверил я Кешу, – и против его волонтеров тоже. Это совсем не моя головная боль. Давай-ка лучше обсудим твой бизнес. Ты, значит, в свободное от школы время пернатых ловишь? И где, интересно, в Москве самый лучший улов?

– Я ничего не нарушил, – с вызовом произнес мальчик, глядя на меня исподлобья. – Есть постановление городской думы от 7 мая 1995 года, я в школьной библиотеке нашел. Там написано: «Сбор и сдача вторичных носителей в Москве разрешены всем жителям города и области, начиная с тринадцати лет». Вот! А мне уже тринадцать и четыре месяца, могу вам хоть метрику из дома принести.

Умница, подумал я. И держится очень достойно. Придется мне слегка пофантазировать.

– Сбор разрешен, а вот кража – нет. – Я сурово нахмурился. – Три дня назад кое-кто похитил редкого отечественного носителя. Особые приметы украденной птицы – серое перышко в левом крыле и прожорливость. Владелец уже написал заявление и…

– Вы всё врете! – выкрикнул мальчик. – Никакой он не редкий, обычный старый ворон, у меня его за полцены еле-еле приняли! И хозяин его не мог ничего писать! Старик умер, я сам ви…

Тут Кеша понял, что сболтнул лишнего, и на полпути прикусил язык. Да поздно: слово – не попугай, в клетку не запихнешь.

Рубеж перейден, подумал я, теперь подсластим пилюлю – в целях лучшего взаимопонимания. Кажется, пора найти заначку Алевтины Олеговны. Я выдвинул верхний ящик стола и – ага! – обнаружил коробку конфет. На ее крышке лысый толстяк, похожий на огра, и подувядшая блондинка в подвенечном платье держали золоченый щит с надписью «J & V. Шоколадная любовь». Моя Лина назвала бы и подпись, и картинку безвкусицей. Но конфеты были ничего.

Выложив коробку на стол, я раскрыл ее перед Кешей и скомандовал:

– Бери, угощайся. И давай-ка поподробнее про хозяина птицы. Мне нужен не ты, а он. Начни с адреса этого старика…

К желтому пятиэтажному дому в Романовом переулке я подошел, когда на улице было еще светло. В лучах заходящего солнца величественный особняк выглядел особенно запущенным. Похоже, лучшие его годы пришлись на эпоху, когда переулок назывался улицей Грановского, а в доме, среди прочих, квартировали сливки тогдашнего общества – человек пять генералов и три маршала: Жуков, Конев и…ский (кусок коллективной мемориальной таблички на фасаде был отколот, так что третью фамилию я не сумел прочесть целиком). В те далекие времена решетки на окнах цокольного этажа еще не проржавели, лепнина на фронтонах не отваливалась кусками, эркеры не зияли выбоинами, медальоны не растрескались, сандрики не покосились, а облицовка бельэтажа по виду не напоминала стиральную доску, угодившую под артобстрел. Да и свалка мусора в центре двора когда-то была не свалкой, а нормальным фонтаном – быть может, даже и работавшим.

Именно здесь, у бывшего фонтана, Кеша обнаружил тот самый шкаф.

«Я днем, если перед школой успеваю, нарочно прохожу мимо мусорных баков. И в нашем дворе, и в других, которые поближе, – деловито объяснял тезка. После третьей конфеты мне удалось-таки его разговорить. – Внутрь не лезу, нет, я же не бомж какой. Там и рядом с ними много чего полезного бывает… Нет, я не про носителей говорю, они-то в центре города сильно пуганые, людей шугаются, чуть что – сразу врассыпную. Я про вещи говорю. У нас в Москве возле помоек люди такие клевые штуки оставляют – я просто не понимаю, чем они думают. Взрослые, они вообще глупые иногда, хуже первоклашек. Берут и сами выкидывают почти новые клетки. Сломается пара прутьев – и все, на свалку, покупают другую, а чтобы старую починить, смекалки не хватает. Нет, тот шкаф, про который говорю, был уже хлам, вид не товарный…»

Судя по всему, мародеры, унесшие мебель из квартиры покойника, впотьмах не вписались в поворот и со всей дури разворотили бок шкафа об угол портика. Антикварная мебель превратилась в старые дрова – которые были брошены здесь же, на свалке мусора.

«Но хорошее дерево тоже вещь стоящая, я бы и сам пару дощечек оттуда взял себе в запас, – продолжал Кеша. – Подхожу ближе и слышу: тук-тук-тук! Там, знаете, такой потайной ящичек был, с дырками для воздуха, и он в нем сидел. Очень упорный, очень! Он за ночь, как дятел, такую щель продолбил, что прямо оттуда мог насекомых хватать. Вылезти целиком – нет, не получалось, а клюв уже пролезал. Я сразу понял, шкаф из квартиры того деда, которого за день до того схоронили. Там, говорят, когда “скорая” приехала, а ключей не было, дверь пришлось снимать. И поставили ее обратно так-сяк, саморезы недокручены, петли болтаются. Замок амбарный сбоку навесили, а смысл? Показуха. Я тогда смекнул: кто-то ночью заявится и что-нибудь сопрет из старья…»

Мальчик угадал, но нет худа без добра. От мародерства тоже иногда бывает польза. Если бы шкаф не сперли и не вынесли на улицу, птица из тайника сдохла бы через день-другой. А если бы Кеша не прошел мимо обломков шкафа, антик бы никогда не попал сперва к Бучко, затем к рыжему менеджеру и наконец ко мне. Одна случайность цепляется за другую, за третью – и вот я здесь.

Ясно уже, что ворон не краденый. Мне осталось проверить, не сохранилось ли каких документов на птицу. Не обязательно с печатями: я согласен на неофициальные, любые. В конце концов, носители не собаки, родословных для аукционов не требуется. Возраст удостоверен, сертификат подлинности носителя выпишет Сережа Горчаков. Но даже хиленький бэкграунд может повлиять на весомость лота. Раз уж старик прятал птицу, значит, догадывался о ее ценности. А вдруг в квартире остались какие-нибудь записи, заметки и прочие бумажки с упоминаниями о вороне? Все то, что не нужно мебельным мародерам и вообще никому. Кроме меня.

«Он смешной, я бы его себе забрал, но у нас с мамой твердый уговор, – рассказывал мне юный Кеша. – Никаких птиц дома. Нет, она не против моего бизнеса, это вам не Алевтина, мама понимает – деньги человеку необходимы. Но у нее нереально жуткая аллергия на помет. Я поэтому школьную форму сам стираю, с шампунем, не хочу ей проблем. Чуть что – у нее глаза на мокром месте и сопли текут. А отец, как дурак, музыку домой таскал, то попугаев с хард-роком, то кенаров с кантри. От них он особенно тащился, а кенары знаете как гадят! Мелкие, а такие засранцы! Мама плачет, он на нее орет, что это она все назло ему и что сына, то есть меня, против него настраивает… Ну и ушел он от нас, короче, когда я всех птиц его собрал и в скупку отнес… То есть кенаров в скупку, а попугаев – к Наждачному в штаб, бесплатно, для перезаписи. Андрею Антоновичу всегда ведь хорошие носители нужны…»

Задумавшись, я перестал следить за окном на первом этаже и чуть не пропустил момент, когда консьержка, оставив пост, пошлепала в сортир. Дверь за ней громко стукнула, задвижка щелкнула. Теперь я могу незаметно войти в подъезд – пожалуйста, путь свободен. Не охрана, а недоразумение. Думаю, позапрошлой ночью эту бабку просто заперли снаружи, когда она уединилась по великой нужде. А может, она проспала на своем дежурстве все самое интересное.

Номера квартиры юный Кеша не запомнил, но я обошелся и так. На площадке третьего этажа только одна из дверей была опечатана. И только эту дверь оберегал теперь от грядущих посягательств навесной замок – самый большой из тех, которые мне когда-либо встречались. Однако он царствовал, но не правил: скобы, на которых замок висел, и вправду оказались чистой фикцией. Я мог даже не беспокоить хлипкие дверные петли. Легкий пинок, виноватое звяканье, скрип обиженного дерева – и я внутри.

На меня сразу навалилась душная темнота. Она пахла пылью и была вязкой, словно переваренный кисель. Ага, все ясно. Если на улице вечер, а в квартире полночь, значит, шторы совсем не пропускают света. Плохо, что идти придется наобум и в любую секунду я могу врезаться с грохотом в какой-нибудь предмет обстановки. Зато потом, когда я включу свет, с улицы никто ничего не увидит.

Я сделал неуверенный слепой шажок вперед и ощупал руками воздух: черт, да где же тут выключатель? Куда он подевался? Во всех квартирах, будь они новые или старые, его ставят на одно и то же место – в прихожей, слева от входной двери, сантиметрах в сорока. А-а, вот, кажется, и он… Едва рука нащупала на стене выпуклость, затылок соприкоснулся с чем-то твердым.

О-о-о-о-ох! От внезапного удара я кувыркнулся ничком в кисельную тьму и ухнул в нее, как в беззвучный бездонный колодец.

Глава восьмая. Барабан был плох

– …Больно тебе?

Звуки вернулись ко мне вместе с ярким электрическим светом. Душная темнота рассеялась – это был плюс. Я не валялся на полу, а сидел, и не на табуретке, а в кресле с высокой деревянной спинкой и удобными подлокотниками. Еще два несомненных плюса.

Дальше, к сожалению, пошли минусы: у меня болел затылок, ныло правое колено и правое плечо, а еще я не мог пошевелить руками и ногами – похоже, к креслу меня привязали надежно. Надо мной склонилась черная матерчатая маска вместо лица. Еще три фигуры – тоже без лиц и в камуфляже – подпирали ближайшую стену.

Место, где раньше стоял шкаф с клеткой-тайником, я без труда опознал по желтому выгоревшему прямоугольнику на обоях и куче старых книг, брошенных на полу. Вероятно, кроме того шкафа, из комнаты вынесли что-то вроде комода и пяток стульев. Взглянуть на потолок я не мог, хотя резкие тени от лампочки подсказывали мне, что не так давно комнату могла украшать еще и люстра.

На мою беду, те четверо явно интересовались не краденой мебелью и даже не бывшей люстрой. Они интересовались мной.

– Больно? – повторила маска. – Учти, это только аванс. Ну, в смысле, по-русски, задаток. Готовься, скоро еще наваляем.

– Почему? – кротко удивился я.

Нехорошо, конечно, влезать в квартиру мертвеца, но эти четверо тоже не были похожи на близких родственников усопшего. Думаю, прав находиться здесь у них было столько же, сколько и у меня.

– Па ка-ча-ну! – огрызнулась маска злым фальцетом. – Вопросы здесь задаю я, а всякие там фрики, в смысле лохи, должны мне отвечать. Понял? А ну говори, ты кто такой? Зачем сюда явился? Чего ищешь?

Жизнь напоминает ледяную горку. Ты только что был наверху, а через мгновение катишься вниз на пятой точке. Еще час назад допрашивал ты, а сейчас – какая ирония! – взяли в оборот тебя самого. Но вместо конфет ты уже получаешь конкретно по голове.

Однако деваться некуда: раз настаивают, надо ответить.

– Фамилия моя – Бучко, – послушно доложил я. – Зовут Илья Владимирович. Продаю страховые полисы. Зашел узнать, не пожелает ли хозяин квартиры застраховаться от стихийного бедствия или несчастного случая. Хочу предложить очень выгодные условия…

– Че ты несешь, даун тупой, какие условия? Он уже дуба дал!

– Правда? Очень, очень сожалею. – Я соорудил на лице гримасу фальшивой скорби. – Значит, я опоздал, приношу соболезнования. Что ж, тогда мне придется уйти. Вы меня только развяжите, а провожать не надо, не трудитесь, выход я и сам как-нибудь найду.

Там, где сложносочиненное вранье дает сбой, простенькая уловка, наоборот, может неплохо сработать. Но сейчас был не тот случай. Вместо того чтобы развязать, меня обыскали.

И почему я не вышел из дома в старом пиджаке? Зачем надел новый? Моему карману сейчас бы очень пригодилась прореха, через которую удостоверение ФИАП обычно проваливается глубоко за подкладку. Но в новом пиджаке никакой прорехи, увы, нет. Видно, Фортуна, честно нянчившая меня весь день, решила немного передохнуть.

Чужие пальцы легко обнаружили и быстро извлекли из моего кармана документ. Ох, чувствую, сейчас грянет буря!

– «Федеральная инспекция по авторским правам. Ломов Иннокентий Викторович»… Так ты не Бучко! И не страховщик! – Меня тут же наградили ударом по уху. По счастью, тип в маске драться не умел, и оттого получилось не очень больно. – Ты муму гнал! А ну колись без балды, какого хрена ты здесь? Не скажешь – будем тебя гасить форева! В смысле, по-русски, пока ты копыта не отбросишь!

Страшной угрозе я не очень поверил. Судя по голосу, маска вряд ли старше меня, а пожалуй и помоложе. Думаю, парню от двадцати до двадцати двух максимум. В таком возрасте понтов всегда больше, чем реальных полномочий, – это уж я по себе знаю. Будь ты из органов, будь ты из мафии, один черт: до лицензии на убийство надо дорасти. Пока твой потолок – лицензия на десяток ссадин и пару выбитых зубов. Что тоже, конечно, неприятно.

– Ладно-ладно, – сказал я, – не надо гасить, зачем такие крайности? Вы меня раскрыли, признаюсь: я не полисами торгую, я из ФИАП. И для авторского права, чтоб вы знали, без разницы – живой человек или мертвый. Мы работаем со всеми. Если, допустим, кто-то из вас сегодня напишет песню, а завтра, например, сиганет под поезд, мы будем защищать ваши имущественные права до 2061 года. Видите, как удобно! Вы давно в гробу, а денежки идут…

– А он тоже, что ли, песни сочинял? – злобно-недоверчиво спросила у меня маска. – Ну этот, здешний хозяин в смысле?

Жаль, что я ничего не знаю о владельце ворона. С другой стороны, и эти четверо, похоже, о нем мало что знают. Выходит, наши шансы примерно равны. Теперь главное врать убедительней, с деталями.

– Еще как сочинял! – горячо откликнулся я. – А как же иначе? Он только этим и занимался. Хиты минувших лет – все его.

– Какие хиты? – не отставала от меня маска.

– «Валенки», например.

– А еще какие?

– «Позови меня с собой», «Чунга-чанга», «Варьете».

– Еще?

– «Подмосковные вечера», «Жил-был я», «Поручик Голицын».

– Еще?

Ну сколько можно, изверг? Я уже наврал на хороший ретроальбом.

– «Есаул-есаул», – второпях брякнул я. Это была грубая ошибка.

Бац! Мне с размаху влепили по правой скуле. А затем, для равновесия, добавили и по левой. Бац! Эх! Парень, похоже, входит во вкус. Но если ты не умеешь драться, твоему кулаку почти так же больно, как и моему лицу.

– Попался, сучонок! – завизжала маска, тряся ушибленной об меня рукой. – Он опять пургу метет, вы въехали? Свистит нам, баки заливает! «Есаула» живой Газманов сочинил, мы-то знаем! А он, бля, думает, все вокруг него такие лузеры… ну, то есть в смысле, говоря по-русски… по-русски…

В воздухе повисла нехорошая пауза. Мой мучитель встряхнул головой, словно конь, отгоняющий приставучего слепня. Казалось, он пытается свериться с каким-то образцом внутри себя, но память дает сбои и нужный образец как назло все время выскальзывает.

Когда мне было лет восемь, я любил комикс «Ваня Запоминалкин». Там молния ударяет в третьеклассника, и на него, как на птиц, начинает действовать обычная шрайб-команда. Теперь Ваня сам себе носитель: он запоминает все подряд, в любых количествах, но пользы от этого ему никакой. Информация лезет из головы в неподходящее время, как тесто из квашни. А вот когда ему что-то нужно позарез, он не в силах вспомнить даже детский стишок.

– …лузеры, или, по-нашему, по-русски…

– …козлы, – робко подсказал атаману один из камуфляжников.

– О, точно! Козлы! – Маска встрепенулась. – Клево, зачет! Именно что козлы, я и хотел сказать. То есть мы не козлы, а совсем наоборот. Это вот эта падла думает, что мы такие козлы, что не знаем даже Газманова, а мы знаем…

Наверное, маска могла бы еще долго топтаться на козлиной теме, но монолог внезапно был прерван легким музыкальным звоном.

Каждому времени – своя музыка. В XVIII столетии саунды для ходиков писали, под заказ вип-клиентов, великие Моцарт с Бахом. Век спустя – Бородин с Чайковским. Еще позже – Уэббер с Морриконе. А сегодня у большинства пользователей в карманные часы вделана штамповка из театральных сериалов или эстрадная попса. На одного Баха – штук сто Киркоровых и тысяча «Бригад».

Однако рингтон, который я сейчас слышал, не входил в разношенную топ-двадцатку. Хотя мотивчик был мне знаком, я не мог с налету его опознать. Что-то экзотическое, но не эксклюзивное. Скорее маршевое, чем вальсовое. Кажется, довольно старое, но не слишком древнее. Короче, уже не Моцарт, но еще не Пахмутова.

Звон в побитом ухе мешал мне сосредоточиться и угадать мелодию. Я смотрел, как мой мучитель гордо извлекает из кармана золотой брегет величиной с кормовую свеклу и приподнимает его на ладони, дожидаясь окончания рингтона. А затем подкручивает репетир, чтобы часы прозвонили ту же самую партию еще раз – на бис…

– Да-а-а, – важно протянул атаман, когда мелодия опять иссякла и золотые часы вернулись обратно в карман. – Вещь! Нечеловеческая, бля, музыка. Ну все, я в Госбанк за кэшем, так что дальше вы сами… Горн, мухой сюда! – Маска поманила пальцем того самого камуфляжника, который подсказал про козлов. – Ты принимаешь командование. Этого терпилу разрешаю отметелить по полной. Узнай, чего ему надо, но будь бдителен, не поведись на ботву. Расколешь его до завтра – с почетом вручим третью звездочку, а нет – с позором заберем и вторую, перед строем. Понял? Тогда салют! – Рука его взметнулась высоко над головой.

– Салют! – Горн повторил тот же загадочный жест рукой.

Хм! «Командование», «звездочка», «перед строем»? Эти четверо что же, из военных? Э нет, едва ли. У армейских и манеры другие, и словесный мусор особый. Да и честь военные отдают иначе. Пустое рукомашество у наших не принято: ритуал требует, чтобы на голове была пилотка, фуражка или папаха, а не маска. Скорей, эти похожи на великовозрастных оболтусов, которые заигрались в войнушку.

Хотя игры играми, но последний удар был неприятным. Бедное мое ухо!

Тем временем парень-в-маске ушел с моего горизонта, а маска-дублер заступила на свободное место. Внешне эта вторая не отличалась от первой: та же плотная черная материя, прорези для глаз, дырочка для рта. Но, может, хоть с этим удастся наладить контакт? Я дождался пронзительного скрипа закрываемой двери и сказал:

– Красивое имя – Горн. Ты, случайно, не американ?

Бац! Ох! Лаконично. Я пощупал зуб кончиком языка. Вроде бы не шатается. Пока. А вот синяк на лице мне обеспечен уже сейчас. Похоже, беседа с Горном как-то сразу не заладилась. Лучше бы я поговорил с ним о погоде. Однако теперь уж поздно менять тему.

– Извини, брат, – проникновенно сказал я маске. – Ты только не горячись, это была проверка. Я тебя испытывал. Теперь-то я уверен, ты не американ, ты свой реальный пацан, патриот. И я не американ, я тоже нормальный. Видишь, как много у нас общего. Может, развяжешь мне руки? Ну или хотя бы правую? И я тебе…

О-о-о-о, мое ухо! Вот гад! По больному месту! Он ведь из меня отбивную делает – и все ради какой-то там призовой звездочки. А я даже не знаю, ради какой именно. Обидно! Хотя в любом темном переулке на окраине Москвы человека могут уделать вообще даром – за пару сигарет… О-о-о, он опять за свое!

– Стой-стой-стой, – заторопился я, – больше не трогай меня, сдаюсь, ты победил! Хочешь знать, что я тут делаю? Ладно, передай вашему главному: я на самом деле из Управления по налогам и сборам, взыскиваю долги. Хозяин этой квартиры задолжал стране две тысячи пятьсот два рубля и двадцать четыре копе…

О, теперь и нос! Мой нос! До чего же трудно иметь дело с невеждами! Горн не поверил, что настоящий налоговик припрется за двумя тысячами. Точность мелких деталей не помогла мне, а подвела. Думаю, болван в маске не имел дел с настоящими мастерами доения из УНС: те-то как раз способны прийти и за двадцатью четырьмя копейками… Ладно, Горн, если ты не веришь в мелочи, будет тебе такой масштабище – закачаешься!

– Хорошо, я скажу! Скажу! – Мне даже не пришлось стараться, чтобы мои вопли звучали убедительно. – Открою тебе правду, но помни: за эту правду уже погибло четыреста сорок пять человек в двадцати странах мира. Хозяин этой квартиры был последним на Земле потомком Чингисхана. Слышал ты что-нибудь про сокровища Чингисхана? Тридцать кило белого золота, двадцать пять кило необработанных алмазов, сто семнадцать кило слоновой кос…

Ай! Ой! Ай! Скотина недоверчивая! Снова ухо! Как можно работать с людьми без проблесков воображения? Ну кому я распинаюсь о кладе Чингисхана? Этот неуч даже не знает, кто такой Чингисхан! Наверняка он не только книжек – он и комиксов о нем не читал!

В ухе стреляло, в боку кололо, затылок ныл, лицо саднило, нос вот-вот распухнет. Тяжкая доля – служить мальчиком для битья. Как же мне улизнуть от этой кодлы? Может, напугать их? Но чем? Концом света? Новыми санкциями Евросоюза? Крысами-людоедами? Другой кодлой? Думай, Кеша, думай быстрей! Чего они боятся, кроме гнева атамана? Мистики? Микробов? Мин? Ага! Мин, кажется, все боятся.

За пять следующих секунд я мысленно сложил убедительную байку о припрятанном в этом доме – еще со времен Наполеона – мощном пороховом фугасе. Однако новый виток вранья не понадобился.

Потому что в квартире возник нежданный гость.

Я сидел спиной ко входу и визитера не видел, но отчетливо слышал все, несмотря на шум в ухе. Сперва – знакомое звяканье петель. Затем – протяжный скрип открываемой двери, неторопливые шаги, покашливание. И наконец – тихий голос, почти шепот:

– Эй, вы чего тут делаете? А? Вы зачем человека связали?

Горн даже не обозлился, только отмахнулся: