Разница в возрасте

— Кто там? — спросила она сына.

— Не знаю, тебя спрашивают… мужик какой-то… надоели уже эти твои жалобщики.

— Ладно, отойди… Вам кого?

— Екатерина Степановна?

— Да, это я.

— Извините я…

— Кто вы и по какому вопросу?

— Я… Я Владимир… Рогожин.

Длившееся несколько секунд молчание показались ему вечностью. Чувствуя, что в него всматриваются, он невольно снял шапку и провёл рукой по вдруг повлажневшему лбу и поредевшим с лёгкой сединой волосам. Цепочка, звякнув, упала и дверь распахнулась.

Неосознанное желание вернуть мгновения того летнего вечера 75-го, даже зная метаморфозу произошедшую уже к 81-му… вот что незримым магнитом тянуло его сюда, в эту квартиру и всё, что он делал, вроде бы и не думая об этом: пробивал командировку, убеждал шефа… ездил в Захарово — всё это в конце концов делалось только ради этого.

Время обошлось с ней сурово. Впрочем, наверное, так показалось ему, ведь в сознании ярко отпечатался её образ того вечера. Возможно, для почти сорокалетней женщины она смотрелась не так уж плохо, но ему она казалась чрезмерно обрюзгшей, говорящей хриплым, как бы прокуренным голосом. В ней, казалось, нельзя было уловить ни единой черты той Кати. Он видел сгустки тёмно-синих вен на толстых ногах, шерстяные носки и шлёпанцы, а в памяти всплывали полные, но чудной формы икры, плавно переходящие в тонкие лодыжки и небольшие ступни в белых босоножках. Он видел сухие неопределённого цвета космы, а в сознании — она то и дело подносит руку к густым тёмным волосам, взбитым в высокую причёску… Он видел одутловатое, красноватое лицо, а сознание — тугие щёчки цвета спелого яблока. В ней даже не осталось бабьей рабочей мощи 81-го года… Она не ждала гостей, тем более такого гостя, и предстала в самом неприглядном виде, не успев даже переодеть повседневный халат.

Екатерина Степановна выглядела растерянной, суетливо пригласила в комнату, но там стоял настоящий бедлам: посередине на письменном столе возвышалась пишущая машинка, а кругом набросаны листы бумаги, газеты, обиходные предметы. Дверь во вторую комнату была плотно закрыта, но пару раз чуть приоткрывалась, — видимо сын подсматривал.

— Извините, здесь у нас беспорядок, пойдёмте лучше на кухню.

Стандартная советская кухня, не более пяти «квадратов», тоже не являла собой образец зажиточности и порядка, хоть здесь было достаточно чисто. Она захлопотала у газовой плиты, а он, присев на старый, облезлый табурет, по-прежнему не знал как себя вести, что говорить. Первой преодолела неловкость она:

— Вы, наверное, проездом?

— Да… опять в командировке, только теперь уже не в армейской.

— Отслужили?… Вы сейчас где живёте, у себя в Тверской области? — она всё помнила о нём.

— Да нет… Так получилось, что моё последнее место службы было под Москвой. Я туда как раз отсюда по замене перевёлся. В девяносто четвёртом под сокращение попал… ехать некуда, родители умерли… Так и остался в военном городке. Там хоть крыша над головой есть, а пенсию я, слава Богу, успел выслужить.

— К пенсии-то ещё и подрабатываете? — она бросала на него взгляды, тут же отворачивалась, продолжая колдовать над сковородкой, издававшей шипение и хлопки, похожие на выстрелы.

— На майорскую пенсию у нас сейчас не прожить. В фирме работаю, в Москве, снабженцем. Каждый день на электричке туда и обратно мотаюсь. Вот и сейчас по делам фирмы приехал, в Захарово случайно оказался, увидел ваш дом заколоченный, а тут как тут соседка, не хотите ли дом купить. Ну и адрес дала…

Барьер неловкости был окончательно преодолён, когда она накрыла на стол, а он достал бутылку московской «кристалловской» водки, которую вёз с собой на случай, если бы заводских пришлось «поить». Она не по-женски легко выпила первую рюмку, за встречу.

— Ну, как вы там живёте в России, в Москве, — хоть она всячески пыталась прикрывать рот, но он заметил, что и с зубами у неё не всё в порядке, и вновь память навеяла её белозубую улыбку, тот без единой щербинки жемчужный ряд на фоне пухлых сочных губ, которые ему так и не суждено было поцеловать.

— Да как всегда… кому-то хорошо, кому-то плохо, кто-то посерёдке. Аксиома жизни она во все времена одна и та же.

— Да нет… у нас тут эта аксиома не проходит, у нас всем плохо, — чувствовалось, что водка на неё подействовала, прежде всего на жесты и движения.

— Не может быть, кто-то выиграл от всех этих перемен и здесь, — возразил Рогожин.

— Почти никто… Калбиты не кавказцы, они и сами ни жить, ни работать в условиях рынка не могут, и другим не дают. У нас буквально всё развалено… предприятия, колхозы. Частное предпринимательство, если только оно не под патронажем вышестоящих калбитов, в полном загоне, фермерских хозяйств, как таковых, фактически нет.

— В общем-то, государственные предприятия и у нас все на боку лежат, — внес реплику Рогожин.

— У вас хоть для частников условия какие-то есть, а у нас… Калбиты все командные высоты захватили, русским предпринимателям палки в колёса ставят постоянно, а сами… ну вы и сами помните, какие из них хозяева…

О прошлом стали вспоминать после второй рюмки. Рогожин предупредительно осведомился сколько ей наливать, на что она, усмехнувшись, ответила:

— Не бойтесь, я не опьянею, лейте полную.

Действительно после второй, она даже как бы стала трезвее и начала рассказывать о себе:

— После окончания института я вновь замуж вышла и из Захарова перебралась к мужу, вот в эту квартиру. Он на титано-магниевом комбинате работал бригадиром спасателей. Ирония судьбы, но он меня старше был на целых девять лет. Тем не менее, жили мы хорошо, я ему была благодарна, как ни как с ребёнком взял. Потом на комбинате авария случилась, муж наглотался ядовитых газов, когда рабочих спасал, болел, высох как мумия и умер в девяностом году. А я до девяносто третьего в школе работала, больше не смогла… Не смогла калбитскую историю преподавать, Ермака с Анненковым бандитами именовать, а Амангельды Иманова борцом с колониальным режимом. Не смогла предков своих сибирских и семиреченских казаков с грязью мешать, а Абая, Мусрепова и Алимжанова, выше Пушкина, Толстого и Бунина ставить…

— Понимаю… Вам бы надо было попытаться куда-нибудь в Россию уехать. Тут же недалеко, в Барнаул, или Новосибирск.

— Многие у нас именно так и поступили. За примером далеко ходить не надо, мой брат вон с семьёй куда-то в Сибирь подался. Письмо прислал без обратного адреса, дом уговаривал продать… — Она умолкла, с ней буквально на глазах происходила какая-то перемена, будто из неё, как в голливудских фильмах, лезло наружу совершенно другое существо. — Нет… я отсюда никуда не поеду, это земля моих предков, — она вдруг заговорила с угрожающей твёрдостью, и стало очевидным, что водка всё-таки на неё подействовала.

— Подумайте о сыне.

— Я и так… Знаете, Володя, сколько я усилий приложила, чтобы его в калбитскую армию не призвали. Но бросить свою землю, отдать им её… Если бы я была мужиком… В Приднестровье горстке русских удалось отстоять свою землю и не пойти под молдован, а нас здесь больше шести миллионов и мы подчинились калбитам, позволили низвести себя до нации второго сорта?… Нет, мне просто стыдно за своих земляков, — её лицо выражало крайнее негодование.

— А вам не кажется, что всё дело именно в казахах? Я ведь тоже знаю их не понаслышке.

— Ну и что за «батырские» качества вы в них увидели? — с усмешкой спросила Екатерина Степановна.

— А вы сами, неужто?… Они же очень терпимы, понимаете, терпимы к любому другому народу, с ними можно сосуществовать, по-человечески общаться… Вот вы говорите, они не кавказцы, да я бы, ей богу, с казахами дело предпочёл иметь, хоть они и не такие предприимчивые, — убеждённо говорил Рогожин.

— А подчиняться этому грязному быдлу, терпеть от него унижения вам не приходилось?

— В вас говорит ненависть, вы им простить не можете… Я вас понимаю, но поверьте, я сталкивался со многими нациями бывшего Союза и более незлого народа найти трудно. А насчёт унижений… Сейчас многие озлоблены, и месть вымещают на русских, кавказцы, прибалты, даже украинцы — все претензии предъявляют. И у вас такая же история… Только я уверен, до такого как на Кавказе здесь не доходит, я слишком хорошо знаю казахов. Хотя и они бы могли счёт предъявить, не меньше чем другие. Вон сколько их советская власть уморила в тридцатые годы, то ли два, то ли три миллиона, никто не считал… а в пятидесятые лучшие пастбища как Целину распахали, сейчас там ни урожаев, ни скота нет. А они, тем не менее, не озлобились всенародно, как те же чечены. Нет, здесь вы не правы, — подвёл итог своей тираде Рогожин.

— Володя, многое из того, что вы сказали, я неоднократно слышала. Для этого достаточно включить наш алма-атинский телеканал, сутками мозги промывают. Только вот от вас этого не ожидала услышать.

— Но ведь это правда!

— Правда, это то, что здесь исконная русская земля, которую мои предки полили своими потом и кровью, и я всю свою оставшуюся жизнь буду продолжать бороться за отделение русских областей от калбитов.

— Катя, это же бессмысленно, здешние русские никогда не возьмутся за оружие, казахи не дают такого повода, и Россия не стремится вас присоединять, у неё и без того проблем по горло.

— Значит, создадим своё независимое русскоязычное государство, но народ, находящийся по сравнению с нами на низшей ступени развития не будет диктовать нам свою волю, — как заклинание тихо проговорила Екатерина Степановна.

— Диктат ведь осуществляет не народ, во всяком случае, казахи на такое не способны, а националистически настроенные чиновники, — раскрасневшийся Рогожин устало повернул голову к вдруг резко зашипевшей сковородке, на которой что-то разогревалось.

— Ой, господи… совсем забыла… пироги сгорели… Слава богу, кажется немножко… — она сняла дымящуюся сковородку и стала выкладывать пироги на тарелку гостя.

Рогожин, стараясь не обжечься, принялся есть. И тут его словно осенило:

— Так вы, наверное, в какой-то политической организации состоите?

— Надеюсь, вы не станете доносить на меня, — она улыбнулась. — Как вам пироги, не сильно пригорели?

— Что?… А… нет, очень вкусно, спасибо.

Он взглянул на неё и тут же отвёл взгляд — огоньки злобы в её глазах вкупе с одутловатостью и нездоровым румянцем лица делали её улыбку весьма зловещей. Она заметила и не стесняясь спросила:

— Ужасно я выгляжу?

— Да все мы уже не в том возрасте, — попытался уклониться Рогожин.

— Говорят, что внешне я напоминаю вашу Новодворскую. Неужто и в самом деле?

— Ну что вы Катя, таким бесполым существом надо родиться, а вы… вы же были просто потрясающе красивы, и извините, аппетитны, — Рогожину стало неудобно за некоторую несдержанность, и он поспешил перевести свои высказывания в иную плоскость. — Если вы на неё и похожи, то не внешне, а характером, непримиримостью, извините, упрямством.

Но Катя не обратила внимания на последние слова Рогожина, потому что покраснела явно от упоминания своей былой аппетитности.

— А вот вы и сейчас неплохо смотритесь, всё так же подтянуты, стройны, сразу видна офицерская выправка… Помните, я вам всё про разницу в возрасте талдычила. Представляю, как вы тогда возмущались. Даже вспоминать смешно. А сейчас я, наверное, просто старухой вам кажусь?

Рогожину не хотелось развивать эту тему:

— Что было, то прошло Катя.

— Действительно, не стоит ворошить. У вас то, как семейная жизнь?

— Да по всякому. Многие проблемы те же, что и у вас. Сына вот тоже от Армии спасали. Никогда бы не подумал, что мне, бывшему кадровому офицеру это придётся делать. Только вы своего от казахов, а я своего от Чечни. И вообще проблем выше крыши. Помните, в советские времена основная проблема была товары, а сейчас товаров всяких полно, зато с деньгами проблема. Соблазнов много, да и чужое богатство морально гнетёт. Насмотришься у нас там, в Подмосковье на эти терема и иномарки, а потом думаешь, не тому наше поколение всю жизнь учили, сейчас деньги надо уметь делать, а нас то этому как раз и не учили, — Рогожин невесело покачал головой, разлил водку и сразу без всякого тоста, словно заливая внутренний пожар, выпил.

— Что же у вас в фирме мало платят? — она не обращала внимания на свою полную рюмку.

— Двести долларов, а жизнь у нас дорогая, если не изловчишься, то особо не разбежишься.

— Для нас двести долларов это сказочная зарплата, — она, подперев голову руками задумчиво смотрела на Рогожина, — Как же мы всё-таки по-разному стали жизнь оценивать, не верится, что всего шесть лет назад в одной стране жили.

— Слушайте Катя, — Рогожин уставился в пирожок лежащий перед ним и словно до чего-то с трудом доходил, своим уже несколько отяжелевшим от водки умом, — вы случайно Глазкова не знаете, он тоже вроде в какой-то организации состоит типа вашей.

— Какого Глазкова… Виталия Сергеевича?

— Да, кажется он Сергеевич. Он на приборном заводе работает главным инженером.

— Совершенно верно. А откуда вы его знаете? — насторожилась Екатерина Степановна.

— Да вы не беспокойтесь, я его знаю постольку поскольку. Я ведь на этот завод приехал кое что для своей фирмы закупить и, представляете, именно он стал камнем преткновения. Вчера имел с ним неприятный разговор. Раскричался на меня, что де Москва вас бросила и тому подобное. В общем, теперь вся моя миссия из-за него под угрозой.

— Узнаю его, это он может… Неврастеник, весь пар в гудок выпустит, а толку ни какого. Это поправимо, я могу помочь вашему горю, — она неожиданно радостно заулыбалась, так что стала напоминать ту, прежнюю Катю — видимо, она искренне обрадовалась представившейся возможности чем-то быть ему полезной.

— Вы можете его попросить?! — встрепенулся Рогожин.

— Зачем просить. Я ему скажу, и он сделает всё, что нужно, — в её словах не было никакой рисовки, просто абсолютная уверенность. — Ну что звоним? Уже семь часов, он наверняка дома.

— Если это вас не затруднит, я даже не знаю, как вы ему объясните наше с вами…

— А никак, — она встала и прошла в прихожку, к телефону, достала откуда-то, из висящей на вешалке верхней одежды записную книжку, прошла в комнату и вернулась оттуда уже в очках, нашла номер в книжке. Сейчас она не смотрелась неловкой, тяжело передвигающейся немолодой бабой — это была обличённая властью начальница, готовая отдавать приказы подчинённым.

— Это квартира Глазкова?… Позовите Виталия Сергеевича… Это Мезенцева… Добрый вечер Виталий Сергеевич… Вчера к вам на заводе обращался некто Рогожин Владимир Николаевич… Откуда я его знаю, к делу не относится… В общем, слушайте, вы сделаете всё, о чём попросит этот человек… Я знаю, что он из Москвы… Надеюсь повторять вам не надо… Я, понимаете, я знаю его… Всё, сейчас я даю ему трубку, и он с вами переговорит…

Она поманила Рогожина и тот, буквально сорвавшись с табуретки, подскочил к телефону.

— Слушаю Рогожин, добрый вечер.

— Это Глазков… — последовало молчание, — Однако, вы жук… Как вам удалось выйти на Екатерину Степановну, если не секрет, — флюиды недоброжелательности Рогожин ощущал, будто они передавались по телефонному кабелю.

— Да никакого секрета, с Екатериной Степановной мы знакомы уже давно. А то, что она знает вас, я узнал чисто случайно, и она великодушно согласилась посодействовать.

— … Хорошо, приходите завтра на завод, — трубка загудела частыми гудками.

— Не знаю, как вас и благодарить, — растроганный Рогожин не мог поверить, что всё решилось так просто.

— Чего уж там. Это я вас должна благодарить, что не забыли, нашли, зашли. И потом, признаюсь, я не совсем бескорыстна.

— Вы так мне помогли, что теперь я перед вами в долгу. Не знаю чем я смогу быть вам полезен, но сделаю всё, что в моих силах, — уверял Рогожин.

— Володя, я право не знаю, как вас просить… В общем, вы совершенно правы, прежде всего надо думать о детях, вот и я хочу кое-что сделать для своего сына.

— Вы всё-таки хотите переехать? Что ж, я могу помочь. В Подмосковье можно и жильё найти и прописаться. Кавказцы вон валом валят, украинцы тоже, ну уж, а русским сам Бог велел. Вот только деньги…

— Вы меня не поняли, — довольно холодно перебила его Екатерина Степановна. — Я со своей земли бежать не собираюсь. Я о сыне, Павле говорю. Здесь его из-за меня травят, калбиты, а ещё пуще те русские, которые ради должностей и подачек окалбититься готовы. Он и так техникум был вынужден бросить, там его избивали. Я хочу, чтобы он образование получил в Москве.

— Ну что же, и здесь могу посодействовать, да и мой сын вашему ровесник. Сложность в том, что в государственный ВУЗ на бесплатное отделение сейчас не гражданам России попасть трудно. Другое дело на платное отделение, или в негосударственный ВУЗ, здесь никаких проблем, за исключением, конечно же, денег, — Рогожин развёл руками.

Они разговаривали уже в комнате, и вновь пару раз приоткрылась дверь из комнаты сына.

— Не думайте, что если я так живу, — она обвела рукой непрезентабельное убранство своей квартиры, то у меня совсем нет средств. Я конечно не миллионерша, но на сына деньги найду. Просто… понимаете, у меня почти никогда не было семьи по большому счёту… Ужасно, конечно, но что есть, то есть, я привыкла жить как на бивуаке… Ну ладно, об этом, наверное, не стоит. А что касается средств… Вы, конечно, и сами догадались по тому, как я разговаривала с Глазковым, что в своей организации я далеко не рядовой функционер, а организация наша хоть и носит полуподпольный характер, весьма и весьма влиятельна, фактически партия…

Примерно через час Рогожин походкой слегка нетрезвого человека направлялся к гостинице. Он не ощущал себя человеком только что решившим сложнейшие проблемы. На сердце, пожалуй, даже отчётливее чем раньше, давило осознание давней безвозвратной утраты. Только теперь он не сомневался, что тяжесть от неслучившегося, промелькнувшего в его жизни лишь мгновенным благоуханным дуновением, испытывает не только он. Он отчётливо понимал и то, что это ощущение уже не покинет его никогда.