Голубые песцы

– А всё же любопытно, – сказал Цой.

Тыплилык пообещал как-нибудь сводить его в самолёт поглядеть на необыкновенных пассажиров.

Вскоре Цоя пригласили на партию преферанса.

В коридоре не прекращался топот, сквозь тонкую фанерную дверь доносился громкий смех, кто-то спорил с Полиной Андреевной.

– Шумно стало у нас, – заметил Урэвтэгин.

– Да, – согласился Тыплилык и вздохнул. – Хоть бы завтра погода улучшилась. Вылететь бы… Осталось-то ведь пустяки – двенадцать часов лёту. Мои лётчики даже согласны лететь без ночёвки в Анадыре. Только сядут заправиться – и дальше.

– Скучное дело сидеть в аэропорту, – со знанием дела сказал Урэвтэгин. – Сегодня должны показать кино в честь приезда большого начальства. А послезавтра праздник. Тридцать лет Чукотскому национальному округу.

– Ровно столько, сколько мне, – сказал Тыплилык.

– Ровесники.

Тыплилык хотел сказать, что он родился в тот же день, когда будет торжество, – десятого декабря, но почему-то промолчал.

Вообще Тыплилык не шумный человек. Даже застенчив. Он твёрдо помнил слова, сказанные ему при вступлении на пост комсомольского секретаря: скромность украшает большевика. Сдерживая себя многие годы, он так к этому привык, что стал даже излишне молчалив. Не любил говорить о заботах – нельзя смешивать личное с общественным, хотя сегодня с самого утра он не мог избавиться от беспокойства за судьбу песцов. Вся сложность в том, что он не мог вслух сказать о песцовом корме – сам, только сам виноват. Никто его не ограничивал. И если в этом признаться сейчас, не сочтут ли такое признание проявлением беспомощности? Допустим, он скажет, где-то раздобудут корм, а погода завтра наладится, и вся затея окажется ненужной. От этих размышлений Тыплилык даже глухо застонал, забыв о присутствии Урэвтэгина.

Охотник насторожился и подошёл к Тыплилыку.

– Ты что, Иван? Не заболел ли?

– Да нет, – отмахнулся Тыплилык. – Вспомнилось что-то.

– В скуке только и живёшь воспоминаниями, – глубокомысленно заметил Урэвтэгин.

Перед обедом Тыплилык ещё раз тщательно осмотрел зверей, добавил снегу в клетки и направился в столовую. Шагая по безлюдному аэродрому, он подумал о том, что в безделье человек уподобляется зверю и начинает мерить время от еды до еды. Войдя в зал, он с минутку соображал, пока не убедился, что его место занято.

За его персональным столом сидел Баштанов, а от раздаточного окошка к столу носился с тарелками областной комсомольский работник Богомазов. Баштанов разговаривал с заслуженным артистом Гурьевским, должно быть, о чём-то очень весёлом. Артист жестикулировал, как на сцене, и закатывал глаза.

Баштанов громко смеялся, и на его лице не было никакой солидности, той невидимой, но заметной печати, которую накладывает на человека высокая должность.

Тыплилык постоял в дверях и вернулся в холодный тамбур.

Он сел на длинную заиндевелую скамейку.

О Баштанове Тыплилык много слышал. Несколько лет назад тот работал секретарём соседнего Портовского района, а ещё раньше в Кытрыне строил больницу. Потом Баштанов учился в Высшей партийной школе. Тыплилык не предполагал, что Баштанов такой молодой. Ему от силы было лет сорок. Да и вёл он себя легкомысленно. Не то что Михненко. Тот как скажет слово – вода в графине волной ходит, даром что такой маленький.

Из столовой уже выходили пообедавшие. И каждый считал своим долгом осведомиться у Тыплилыка о самочувствии голубых песцов. Аристка Майя Решетова подошла к Тыплилыку.

– Почему вы не обедаете? – спросила она.

– Мой стол заняло начальство, – ответил Тыплилык.

– А вы садитесь за наш. Он освободился.

Тыплилык вошёл в зал и бочком пробрался меж тесно поставленных столиков к свободному месту.

Получив тарелку, Тыплилык сел и принялся за еду. Хлебая суп, он не переставал думать о песцах. Надо же было ему соглашаться ехать в Якутск! Он вспомнил свой тихий кабинет, заставленный шкафами, чёрную настольную лампу и чернильный прибор из моржовой кости на столе. Под толстым стеклом образцы заполненных бланков, табель-календарь…

После обеда в номере собрались все трое – Урэвтэгин, Цой и Тыплилык.

Охотник закурил, снял торбаса и вытянулся на кровати поверх одеяла. Тыплилык знал, что Урэвтэгин вовсе не собирался спать. Эти приготовления предшествовали долгому, обстоятельному разговору. А темы он выбирал такие, будто был по меньшей мере председателем райисполкома.

– Вот ты послушай, Иван, – обратился он к Тыплилыку, который тоже разулся и лёг. – На Чукотке потребляется спирт. Любят его, как ты знаешь, в чистом виде, а продают вместо него какое-то пойло, называя в одном посёлке перцовкой, в другом зверобоем, в третьем ещё как-нибудь. И всё это пить трудно и противно. Лучше бы продавали чистый спирт, Здоровее, верно?

– Ты, Урэвтэгин, всегда говоришь о делах, которые должны решать власти, – осуждающе заметил Тыплилык.

– Какие ещё такие власти? – удивился охотник, поворачиваясь на скрипнувшей кровати.

– Советская власть, – сказал Тыплилык, жалея о том, что ввязался в разговор.

– Выходит, я никакого отношения к советской власти не имею?

– Пока не избран, – ответил Тыплилык.

– Нет, ты тут чего-то не понимаешь, – твёрдо сказал Урэвтэгин, садясь. – Советская власть – это я. Если хочешь, и ты…

Послышался громкий смех начальника облместпрома.

– Что ты смеёшься? – сердито спросил его Урэвтэгин. – Я совершенно серьёзно говорю. Советскую власть я понимаю так.

– Я не над тобой, – сквозь смех проговорил Цой. – Был такой французский король Людовик Четырнадцатый, который говорил: "Государство – это я". Вот ты мне его и напомнил.

Урэвтэгин с минуту озадаченно молчал.

– Ну так, наверно, не все короли были дураки… – медленно и раздумчиво сказал он и с оживлением обратился к Цою: – Как ты смотришь? Чистый спирт здоровее?

– Это распоряжение вышестоящих органов – бочковый спирт запретить к продаже, – принялся объяснять Цой. – Его можно отпускать населению лишь в переработанном виде.

Тыплилык заметил, что хотя Цой и чисто говорит по-русски, но употребляет в основном слова, которые пишутся в газетах. Если закрыть глаза и слушать, покажется, что он вслух читает "Магаданскую правду".

– Как будто только и дела промкомбинатам, что портить спирт! – возмутился Урэвтэгин. – Почему хорошие продукты не делаете? Ваши предприятия знают одно – гонят напитки!

– Критиковать легко, – сердито ответил Цой. – А вы попробуйте побудьте в моей шкуре.

– Во-во, – поддакнул Тыплилык, – критиковать легко.

Но охотник не сдавался.

– Человеку легче, чем зверю. Человек может сменить шкуру, если она ему не нравится. А если уж выбрал – держи её в чистоте, береги и не жалуйся. Тыплилык не жалуется, что он зверовод. Новая специальность на Чукотке, пять лет назад не было такой. Вот погляди, пройдёт время, и он начнёт разводить уже не голубых песцов, а белых медведей.

Тыплилык хотел было поправить охотника и сказать, что он не зверовод, а повыше, но тут начальник облместпрома, воспользовавшись возможностью увести разговор от себя, воскликнул:

– А какие хорошие белые медвежата здесь! Такие забавные. Всю дорогу от столовой до гостиницы они бежали рядом и нюхали у меня унты.

– Чуют собаку, – вставил слово Тыплилык. – А мне вовсе лучше не подходить – кусаются.

– Почему? – спросил Цой.

– Песцами от меня пахнет.

– Конфеты и сахар они любят, – сказал Урэвтэгин, забыв о спирте. – Я всегда уношу им из столовой гостинец.

– Как же они сюда попали? – спросил Цой.

– Ещё весной, – ответил Урэвтэгин. – Их мать застрелили браконьеры из геологической партии. Пять тысяч рублей штрафу заплатили… а всё же дети остались сиротами. Заведующий столовой дядя Гоша взял их на воспитание. В домике, обшитом толем, они живут. Возле кухни. Дядя Гоша хочет их в зоопарк отправить.

– Неопрятно их в зоопарках держат, – заметил Цой. – Я видел в Москве. Шкура жёлтая, вся в грязи. Вода в бассейне мутная. Корки всякие плавают, обёртки от конфет… Разве это жизнь для настоящего медведя?

– Ну ничего, на пользу науке всё же, – сказал Урэвтэгин. – Вот у меня был случай…

Тыплилык приготовился внимательно слушать. Такие рассказы охотника он любил. Урэвтэгин недаром считался лучшим добытчиком пушнины в округе, ему было что порассказать.

– Так вот, – сказал Урэвтэгин, – был у меня случай, когда я жил в охотничьей избушке. У меня появился медведь-сторож. Полярник я его звал…

Неожиданно распахнулась дверь, и в комнату вошёл Баштанов.

Тыплилык был так удивлён, что тут же соскочил с кровати и стал спешно натягивать унты.

– Ничего, ничего, – как бы смущаясь, произнёс Баштанов. – Лежите, отдыхайте.

Но Тыплилык не лёг обратно. Обувшись, он подошёл к столу и сел на стул.

– Я пришёл к тебе, – без всяких предисловий сказал Баштанов, с любопытством оглядывая Тыплилыка. – Значит, везёшь голубых песцов для колхозных звероферм?

– Я везу, – ответил Тыплилык. Он чуть не сказал, что корм скоро кончится, но сумел удержаться: начальство не любит неприятных новостей. А потом мало ли что может подумать?.. А вдруг завтра откроется северо-восток?

– Пойдём, покажешь зверей, – сказал Баштанов.

Тыплилык быстро оделся.

Поднявшийся ветер крутил вихри снега. Тыплилык накинул капюшон, Баштанов закутал лицо в высокий меховой воротник.

– Ты откуда?

Тыплилык быстро ответил:

– Из Кытрына.

– Хорошее место, – сказал Баштанов. – Я ещё помню, как его называли Чукотской культбазой. В то время почти не было грамотных. А кто у вас сейчас в райкоме? Каанто? Эскимос? Как же! Я его отлично помню. Самый активный был у меня комсомолец. Я думал, он будет инженером-строителем… Да, надо обязательно побывать в вашем районе. Люди-то как выросли! Песцов, значит, собираетесь разводить?

– В некоторых колхозах района уже есть фермы серебристо-чёрных лис. Мы считаем это дело перспективным. – Тыплилык говорил веско и значительно. – Пора переходить от первобытных форм охоты на культурное звероводство.

Эти слова он слышал от Калины Ивановича, но сейчас они вырвались у него сами собой и прозвучали как собственные.

Осмотрев зверей, Баштанов на обратном пути не удержался и сказал:

– И вонючие же зверьки! До сих пор запах чувствую.

– Теперь от меня пахнет, – объяснил Тыплилык. – Я ведь с ними уже неделю.

– Да-а-а, – протянул Баштанов, с уважением поглядев на Тыплилыка.

На следующее утро аэропорт Мокрово не выпустил и не принял ни одного самолёта.

Тыплилык проснулся задолго до того, как зажёгся электрический свет. Он лежал в темноте, ловя ухом храп Урэвтэгина, глухое и невразумительное бормотание батарей парового отопления.

За стенами грохотала пурга. Жалобно стонали провода, вся гостиница зябко подрагивала от порывов ветра. Тыплилык с тоской подумал о том, что его худшие опасения сбывались: теперь уже ясно – корма не хватит. Если даже пурга кончится завтра, всё равно понадобится день-два, чтобы привести в порядок аэродром. В Мокрове-то можно и за день накатать снег – здесь есть ротор, бульдозер и трактор. А на маленьких площадках всё вручную, лопатами. В районном центре, куда летит Тыплилык, и в три дня едва ли справятся. Откуда там взять рабочих? Весь посёлок – сплошное начальство. Предприятий нет, одни учреждения. Пока уговоришь выйти на воскресник – сколько времени потеряешь! Летом, когда прибывает пароход-снабженец, приходится приглашать на разгрузку колхозников из соседних артелей.

Вспыхнул свет. Огонь в лампочке подрагивал – где-то, видно, болтался провод.

Через минуту Урэвтэгин и Цой открыли глаза. Охотник прислушался и сморщил в недовольной гримасе лицо:

– Теперь надолго застряли.

– Вы думаете, эта пурга продлится много времени? – спросил Цой.

– Будьте уверены, – ответил Урэвтэгин, нехотя вылезая из-под одеяла.

Завтракать шли гурьбой, держась с помощью верёвки друг друга. Впереди, напирая грудью на ветер, шагал Урэвтэгин.

Наскоро попив чаю, Тыплилык отправился кормить зверей. Он не боялся заблудиться. Работая в загсе, он часто выезжал на побережье и в тундру. Сегодня ветер был устойчивый и не менял направления – это облегчало Тыплилыку путь, он уверенно шёл, преодолевая напор ветра.

Самолёты так замело, что Тыплилык обошёлся без стремянки, чтобы войти в дверь. Песцы встретили его жалобным повизгиванием. Снегу набилось порядочно, и пришлось сначала очистить самолёты, а потом уже раздавать корм. На завтра оставалось совсем мало корма. Тыплилык урезал порции.

В одной из крайних клеток он заметил понурившегося зверька, который не хотел брать мясо. Песец даже не потянулся к протянутой руке и не пытался, как другие, схватить её. «Заболел», – испуганно подумал Тыплилык и долго стоял возле клетки, надеясь, что зверёк, привлечённый запахом, поднимется. Но песец по-прежнему лежал, свернувшись в клубок, и мелко дрожал.

На обратном пути Тыплилык всё же промахнул мимо тамбура гостиницы и очутился возле дощатой будки.

Перед запертой дверью сидели медвежата Мишка и Машка. Они повернули недовольные морды в его сторону и снова уставились на дверь, энергично нюхая воздух. Чёрные носы быстро шевелились и блестели от тающего снега. Тыплилык заинтересовался их странным поведением и подошёл ближе. Медвежата недовольно заворчали. Мишка подбежал к Тыплилыку и хотел схватить за ногу. Зверь рычал, рыл чёрным носом снег и фыркал. Тыплилык крикнул на медвежонка, как на собаку, и замахнулся. Мишка отпрянул и побежал, за ним припустилась Машка. Звери, белые как пурга, быстро скрылись с глаз.

Тыплилык собрался уже уходить, как дверь будки скрипнула и оттуда вышел сам Баштанов.

– Спасибо! – горячо поблагодарил он. – Ловко ты их отогнал.

– Они вообще людей не трогают, – успокоил его Тыплилык. – Они ручные. Но большие стали. Играя, могут покалечить человека.

Баштанов смущённо признался:

– Я всё же боялся выходить. Кто знает, что у них на уме, хотя и считаются ручными.

По пути в гостиницу Тыплилык бережно поддерживал Баштанова и радовался тому, что именно он набрёл на будку. Другой на его месте не упустил бы случая посмеяться… Есть такие люди: дай им только повод.