Стойкий запах лосьона

– Но все-таки по гаражам походить надо. Вдруг где-нибудь проклюнется, чем черт не шутит. Она в какой расфасовке?

– Бог ее знает.

– Список к концу дня я вам, так и быть, сделаю – названия и адресочки.

– Спасибо, Степан Петрович…

Под вечер, около пяти, вернулся Михальченко.

Левин сидел в кресле, а Михальченко, огромный, метр девяносто, почти центнер весу, косолапо расхаживал по кабинету, жуя бутерброд.

– Остановись, проглоти и сядь, – попросил Левин. – Ну что, вынюхал?

– Был я на базе, – усаживаясь, начал Михальченко. – Действительно, "Золотой ячмень" арендует у них складской модуль. За интересующее нас время, кроме хищений груза фирмы "Золотой ячмень", других не было. Хотя по мелочи воруют, как всюду нынче, на любой базе: то откинут в грузовик тюк с чем-нибудь, то ящик. В ряд обычных хищений можно поставить и наши два случая; то, что оба раза одного грузополучателя, тоже можно отнести к совпадению. Въехать пустым и выехать с грузом на базу при большом желании и при больших деньгах – вполне. Хотя есть и охрана, и пропускная система. Никто ничего внятно сказать не мог – сами разводят руками; и завскладом, и начальство повыше. А у вас какие новости?

Левин рассказал.

– Степа сделал списки гаражных кооперативов. Их одиннадцать в городе, – закончил он.

– Верю в это слабо, но все же потолкаться там надо. Лучше всего в субботу, – сказал Михальченко. – Частники любят в выходные дни проводить время в гаражах. Я проедусь со Стасиком.

– Хорошо. А я повидаюсь еще раз с президентом Чекирдой… Ты что сегодня вечером делаешь? Бери жену, и приходи часов в восемь.

– По какому случаю?

– У внука день рождения. Народу будет немного: мой приятель с супругой, мы с ним в прокуратуре вместе работали, соседи – брат и сестра, медики, невестка, сын, да я со своей. Детишки будут отдельно. Выпьем по сто граммов.

– А сколько внуку?

– На будущий год в школу.

– Приду, но один, моя в ночной смене.

– Жаль, – Левин знал, что жена Михальченко работает старшей телефонисткой на междугородной телефонной станции.

Михальченко глянул на часы, покачал головой:

– Что ж раньше-то не сказали? Подарок-то пацану надо, а магазины вот-вот закроют… – он быстро вышел.

Стасик во дворе чистил робу щеткой, которую возил в бардачке, драил суконкой высокие ботинки – собирался домой.

– Одолжишь полчаса? – спросил Михальченко. Знал, что Стасик живет за городом, электричкой час десять, он всегда после работы спешил подгадать на ближайшую, потому что следующая только через сорок минут.

– Стряслось что? – спросил Стасик.

Михальченко врать не стал:

– У внука Ефима Захаровича день рождения. Не заявишься же с бутылкой, надо пацаненку купить что-то. Сгоняем в "Детский мир".

– Ни хрена вы не купите там, Иван Иванович. Разве что какого-нибудь плюшевого урода, не поймешь, что: то ли медведь, то ли зайчиха. Давайте лучше по коммерческим помотаемся.

– Заводи!..

Детских игрушек не оказалось и в коммерческих. И лишь в одном из них Михальченко увидел на витрине маленький, с полладони плоский японский калькулятор.

– Как думаешь? – засомневавшись, спросил Михальченко у Стасика. Пойдет?

– Вещь! В школе сгодится ему.

– Значит, берем, – Михальченко попросил продавщицу показать калькулятор, повертел, нажал клавиши "2+2", получил "4", выложил деньги. Вышли из магазина. – Ты вот что, дуй ставить машину и беги на свою электричку, а я домой троллейбусом доберусь, – сказал он Стасику…

– По-моему, ты перебрал, – сказала Ирина брату, когда, уйдя от Левиных и спустившись этажом ниже, он никак не мог попасть ключом в замочную скважину.

– Нет, просто не надо было мешать водку с коньяком… Завтра смогу попозже встать, я иду на ночь.

Наконец он отпер дверь. Вошли.

Брат и сестра Костюковичи (она была старше его на два года) жили в трехкомнатной квартире, доставшейся после смерти родителей. В тридцать шесть лет он был еще холост, сестра – бездетная разведенка. Разойдясь с мужем, спросила: "Марк, я переберусь к тебе. Не возражаешь? Я не хочу заниматься судебным дележом той квартиры. Она – его, кооперативная, он выплатил". – "Ради Бога, Ира! Перебирайся сюда. Какие могут быть сомнения!" – "Если тебе надо будет приводить женщин, предупреди, я переночую у кого-нибудь из подруг", – весело сказала она. – "А если ты захочешь привести мужика? Тебе ведь только тридцать восемь?" – в тон ей сказал Костюкович. – "Это уже мои проблемы, не волнуйся, улажу… Я-то замужем побывала, а вот тебе пора жениться". – "На ком?" – "Господи! По городу ходит столько хороших свежих кобылиц! Проведи сексуальное тестирование, может что-то подберешь. Нельзя заниматься только платонической любовью. Это ведет к импотенции", – засмеялась сестра. – "Ты о чем?" – "Не "о чем", а о ком. О Каширговой. Думаешь, не знаю". – "Она замужем, Ирка. У нее муж и ребенок". – "Тоже мне помеха!" – "Давай не будем больше об этом. Иначе выгоню, ты тут не прописана". – "Ладно, дурачок, не сердись…"

Сестра окончила фармакологический факультет и заочно химфак университета, в тридцать четыре года защитила кандидатскую, вела одну из лабораторий в НИИ экспериментальной фармакологии. Костюкович знал, что за сестрой приударивает другой завлаб, очень способный химик-фармаколог толстяк Баграт Погосов. Но она не принимала эти ухаживания всерьез, посмеивалась: "Погос шалопай, выпивоха, трепач, любитель вкусно и много есть. По нынешним временам это главный порок…"

2

На ночное дежурство доктор Костюкович приехал в больницу загодя, чтоб застать знакомого санитара из морга: тот обещал пластмассовую ручку для стеклоподъемника "Жигулей", которую Костюкович случайно обломал.

Дверь в ординаторскую была заперта. Открыв своим ключом, он переоделся в белый халат, легкие белые сабо, поставил кейс под свой стол и вышел. Спустился на цокольный этаж, переходивший в тоннель, прошагал его темный, сырой, гулкий – и очутился в большом больничном дворе. Вдали находилось здание патологоанатомического отделения и морга, за ним, еще дальше – подстанция "скорой помощи", ее бензоколонки и диспетчерская.

Санитар уже переодевался, собираясь домой.

– Сами поставить сможете, доктор? – спросил он, достав из портфеля черную пластмассовую ручку.

– Смогу. Спасибо… Много сегодня было?

– Четыре вскрытия. Это по понедельникам у нас завал, а сегодня терпимо…

Костюкович знал, что патологоанатомическое отделение их больницы в сущности – городская прозектура, куда свозят умерших почти из всех больниц. После суббот и воскресений вскрытий особенно много…

Костюкович вернулся в ординаторскую. Врач, которого он сменял, пил перед уходом кофе.

– Как дела? – спросил Костюкович.

– Три свежих инсульта. Два мужика и женщина.

– Куда положил? – поинтересовался Костюкович, помня, что в его палатах мест не было.

– Мужиков к себе, а женщину в первую неврологию, у нас все женские забиты.

Когда коллега ушел, Костюкович выложил из кейса пакет с едой, стетоскоп и тонометр, сунул молоточек в карман халата и мысленно попросил Бога, чтоб ночь прошла спокойно, никто не умер. Ночное дежурство – самое удобное время, чтобы привести в порядок истории болезней, тем более сегодня четверг, канун выписок, а у него завтра выписывалось четверо постинсультных.

Заперев ординаторскую, он отправился на вечерний обход.

Больница их – гигант на тысячу коек. Девятиэтажные корпуса соединялись застекленными переходами. И называлась она "Городская клиническая больница скорой помощи", куда везли круглосуточно. Этот пронизанный пассажирскими и грузовыми лифтами комбинат жизни и смерти находился на высоком плато, фасадом корпуса были обращены к раскинувшемуся внизу городу…

Закончив обход, дав распоряжения дежурившей с ним сестре, Костюкович вернулся в ординаторскую и сел приводить в порядок истории болезней.

Время шло незаметно, около двенадцати ночи вошла сестра.

– Марк Григорьевич, кофе? – предложила.

– Не прочь.

Она налила ему из своего термоса полную чашку и вышла. Он ел принесенные из дому бутерброды, запивал горячим кофе. Затем снова принялся за работу. В начале второго по внутреннему телефону вызвали в приемный покой. Слава Богу, оказалось только на консультацию. В два он прилег в маленькой комнатке, тут же, при ординаторской. И сразу заснул. Поднял его звонок – опять из приемного покоя, и опять консультация. Затем стало плохо трем больным, отправился к ним в палаты. Около четырех утра снова прилег, заснул глубоко, безмятежно, как дома…

В пять утра уже светало, небо над лесом порозовело, там всходило солнце, серпок луны поблек, словно истощился за ночь, и стал похож на кусочек оторвавшегося облачка. В эту пору шоссе было пустынным. Белая машина – "Жигули-шестерка" – замигала указателем левого поворота – там, ответвляясь от магистрали, в сохранившуюся ночную прохладу уходила дорога, затененная лесом. Проехав несколько метров, машина вдруг странно начала замедлять движение, сползла к кювету, и почти нависнув над ним правым передним колесом, остановилась. Водитель упал грудью на руль, бессильно уронив голову. Через какое-то время пассажир, сидевший рядом, выскочил из автомобиля и побежал к шоссе.

Так началось утро этой пятницы…

Очередной звонок-вызов пробудил Костюковича. Он вскочил, глянул на часы: десять минут седьмого, кончалось ночное дежурство, начинался новый день. Разгладив ладонями лицо и приведя в порядок волосы, Костюкович пошел к лифту. Внизу, в приемном покое, его уже ждал вызванный дежурный нейрохирург. На носилках лежал с закрытыми глазами молодой парень. Костюкович сразу отметил автоматизированные движения его левой руки, и приглядевшись, понял: коматозное состояние. И тут же нейрохирург как бы подтвердил:

– Кома. Артериальное 220 на 120. Полагаю, инсульт. Забирайте, коллега, он ваш, – сказал нейрохирург Костюковичу.

– Все-таки была автоавария, – заметил Костюкович. – Так что мой он или ваш…

– …Давайте в реанимацию, там и решим, чей он, – сказал нейрохирург.

Костюкович повернулся и только сейчас заметил стоявшего в стороне молодого человека с кровоточащей ссадиной на щеке.

– Что с вами? – спросил Костюкович.

– Мы были вместе в машине.

– Подождите здесь, не уходите, – и обратившись к медсестре, сказал: Промойте ему ссадину перекисью…

– Ну что, мужики? – спросил дежурный реаниматолог, когда вместе с больным грузовой лифт поднял их на четвертый этаж.

– Автоавария, – сказал Костюкович.

– Давайте его на томограф, – по-командирски произнес нейрохирург.

Через пятнадцать минут рентгенолог бесстрастно изрек:

– Геморрагический инсульт.

– Я пошел, – победно произнес нейрохирург и удалился.

"Куда же я его положу? – гадал Костюкович, помня, что ни в 1-ом, ни во 2-ом неврологических отделениях мест нет. – Хотя бы часов до двенадцати дня, сегодня выписка, места будут… Разве что в чуланчик возле манипуляционной?.. Кровать, кажется, там есть…"

Он шел по длинному коридору своего отделения, давая на ходу указания дежурной сестре:

– Готовь набор для пункции… Заправь капельницу…

Впереди них пожилой санитар двигал каталку с больным, время от времени продолжались все те же автоматизированные движения его левой руки, на локте ее Костюкович заметил небольшую, размером с пятак наклейку из лейкопластыря…

Закончив осмотр парня, сделав все необходимое, Костюкович вернулся в ординаторскую и взял еще свеженькую, незатрепанную историю болезни; в приемном покое заполнены были лишь строчки паспортных данных: Зимин Юрий Павлович… 20 лет… студент института физкультуры… улица Волынская, 17, квартира 4… Прежде чем начать подробные записи, Костюкович вспомнил, что внизу остался молодой человек, который был с Зиминым в машине. Он позвонил в приемный покой и попросил: если тот еще не ушел, пусть поднимется…

– Болит? – спросил Костюкович, взглянув на лицо вошедшего. – Как вас зовут?

– Покатило Володя… Это пустяк, – прикоснулся он к ссадине.

– Садитесь, Володя. Как это произошло?

– Мы были в гостях на даче, там заночевали. К восьми должны были вернуться на спортбазу в город. Ехали нормально, вдруг Юра ойкнул и повалился на руль, машину понесло в кювет, я рванул ручник, а потом через его ногу – по тормозам. Минут через сорок я поймал на трассе патрульную машину ГАИ. Они нас отволокли к посту, оттуда вызвали "скорую".

– Зимин не был выпивши?

– Да ну! Не пьем мы. Мы "сборники". Мастера спорта.

– По какому виду?

– По плаванию. Сейчас Юра готовился на Европу, а я в Будапешт – на Кубок Дуная. Так что насчет спиртного вы не думайте.

– Вы оба студенты инфиза?

– Ну… так… числимся…

– Скажите, Володя, а Зимин накануне не жаловался, что плохо себя чувствует?

– Как-то говорил, что затылок болит, вроде отлежал шею или во сне неудобно повернулся.

– Вы его родителям сообщили?

– У него только мать… Сейчас поеду к ней… А что сказать ей, доктор?

– Пусть приедет.

– А что у него доктор, опасное?

– Опасное.

– Так я больше не нужен?

– Да, идите…

Была уже половина восьмого утра. До конца дежурства оставалось полтора часа. Костюкович принялся заполнять историю болезни Зимина.

В начале десятого отделение ожило: санитарка протирала вогкой тряпкой полы, покрытые линолеумом, нянечка катила тележку с грязной посудой в раздаточную, ходячие больные возвращались из столовой в свои палаты, ординаторская заполнилась голосами врачей – началась короткая отделенческая пятиминутка. Когда она закончилась, Костюкович отдал старшей сестре истории болезней тех, кто сегодня выписывался:

– Наталья Петровна, у меня четверо: из шестой, восьмой и девятой. Как только в двухместной освободится койка, переведите туда немедленно Зимина, он в чуланчике, очень тяжелый…