Правый поворот запрещён

Последним перед обедом заглянул Лагойда:

– Светочка. Елена Павловна у себя? Доложите, я по поводу силовой установки…

– Она еще не приехала, Юрий Игнатьевич.

– Жаль, я нашел новый трансформатор, договорился. Нужно решить с оплатой. Там ждать долго не будут.

– Ничем не могу помочь…

В пятницу, в начале третьего Яловский по автоматике набрал Богдановск, номер завода резиновых изделий:

– Лев Иванович? Добрый день. Это Яловский…

– Здравствуйте, Альберт Андреевич. Слушаю вас.

– Во вторник утром к вам уехала Елена Павловна…

– Да, она была у меня. И во вторник, и в среду. А что случилось?

– Сегодня пятница, а она еще не вернулась.

– Как так?! Мы решили с нею все дела, даже поругаться успели. В среду утром я поехал в райисполком. У переезда, когда подняли шлагбаум и пошел встречный поток, я мельком увидел ее в какой-то машине, решил, что отбывает домой…

– Не понимаю, куда она могла поехать!

– Странно, шлагбаум на выезде из Богдановска…

– Да… Извините, Лев Иванович, что потревожил.

– Бога ради. Всего доброго…

В конце рабочего дня Яловский снова справился у Светы, не объявился ли Назаркевич. Но Света сказала, что в лаборатории он не появлялся, дома телефон не отвечал…

Третий год Яловский строил нечто похожее на дачу. Тянулось это лениво: то не было денег, то стройматериалов, да и времени порой не хватало. Все же он старался с пятницы вечером выбраться туда на два дня, чтоб, как говорил, "поковыряться". Так и в этот раз. Но уже сложив сумки, приготовленные женой, в багажник "Москвича", позвонил домой Кубраковой, но никто не снял трубку…

Яловский не знал, что сразу же после разговора с ним директор завода резиновых изделий позвонил в районную гостиницу:

– Здравствуйте, это Омелян. В понедельник я заказывал на вторник на сутки номер… На фамилию Кубраковой. Елена Павловна… Посмотрите, пожалуйста… Я подожду… Да… Когда? Утром в среду? Рассчиталась в семь утра?.. Понятно. Спасибо…

Положив трубку, он пожал плечами, подумал: "Чудеса… В среду в восемь утра была у меня. Просидели до половины девятого. В девять я уже видел ее у шлагбаума на выезде из города… Сегодня пятница. Яловский говорит, что она не прибыла… Может автоавария какая?.." – он тут же набрал номер замначальника райотдела милиции.

– Здравствуйте, Ярослав Петрович. Это Омелян… Вопрос у меня к тебе; в среду никаких дорожных ЧП не произошло?.. Нет, таких, чтоб пострадавшую в больницу отвезли?.. Да, женщина… Ну, слава Богу. Извини за беспокойство…

7

Вокруг Богдановска садово-огородные участки. В апреле отшелестели теплые дожди. Все пошло в рост. Только поспевай от дерева к дереву, от куста к кусту, срезай сушь, окучивай. В это жаркое июньское воскресенье райцентр словно вымер, дачное поветрие выдуло жителей туда, где земля пахнет землей, а ветром приносит не бензиновую вонь, а запахи неказистых полевых цветов. Там, где река крутой дугой углубилась в песчаный пятачок, затеяли какую-то потеху босоногие голоспинные мальчишки. Весной и в начале лета к густой, повисшей над водой осоке сильное стрежневое течение сносило опасные водовороты, в них крутились согнанные половодьем с верховья вымытые прибрежные кусты, коряги, иногда доски и дощечки, комки старых птичьих гнезд, строительный и бытовой мусор. Несмотря на грязную здесь воду, мальчишки часто подплывали к этому месту, тут всегда можно было выловить полезное в детских забавах: старый скат (его хорошо поджечь, здорово горит), кусок пенопласта, цветные разбитые стекла с задних световых сигналов автомобиля и еще всякую всячину, какую человек выплевывает из своего жилища.

Трое мальчишек нырнули, чтоб добраться к коряге, принесенной течением вчера под вечер, и проверить, не прибыло ли с ней чего-нибудь интересного. Вынырнув в центре мутной пузырившейся пены, отфыркавшись, они огляделись, и вдруг начали истошно кричать, разбрызгивая суматошными взмахами воду, рванули к берегу, где их ждали загоравшие на песке приятели. Едва добрались, задыхаясь, зашумели:

– Там утопленница!..

– Какая-то тетка!..

– Вся синяя!..

– Одетая!..

Похватав одежонку, ватага помчалась вверх по косогору к огородам, к дачкам.

Через полчаса весть об утонувшей женщине облетела округу. Прибежали взрослые, откуда-то пригнали моторку. Труп, зацепившийся за корягу, вытащили на берег. Тут же какого-то владельца мотороллера послали на центральную усадьбу совхоза звонить в Богдановскую милицию. Выслушав и кое-что уточнив, дежурный сообщил начальнику райотдела домой; тот связался со своим замом по оперработе, затем позвонил директору завода резиновых изделий Омеляну, вспомнив, что он интересовался какой-то женщиной, не попала ли она в дорожную аварию, дал знать прокурору района…

Когда прибыли на место, народ все еще толпился вокруг утопленницы, перешептывались, пытаясь узнать, кто она. Примчался со своего огорода Омелян, к нему тут же бросился человек в майке, в спортивных брюках, руки перепачканы землей – зам главного технолога завода:

– Лев Иванович! Да ведь это Кубракова!… Она была у меня в среду!

– Вижу, что она. Не кричите… Надо же… Яловский беспокоился… Я еду домой звонить ему…

В квартире Яловского трубку сняла теща:

– Нет… Он на даче… Вернется вечером.

– А телефон там есть?

– В дежурке у сторожа. Но звонить туда трудно, это через коммутатор железной дороги.

– Попытайтесь, пожалуйста, связаться с Альбертом Андреевичем. Это очень важно. Скажите звонил Омелян из Богдановска, передайте: что случилось несчастье с Кубраковой.

– С Еленой Павловной?! Что с ней?

– Утонула.

– О господи! Я постараюсь разыскать Альберта…

8

О происшедшем я, разумеется, ничего не знал да и не мог знать: в то время для меня еще не существовали ни Кубракова, ни Яловский, ни Омелян, ни другие лица, познакомлюсь я с ними значительно позже, читая материалы следствия, как адвокат. Пока что я был занят своими хлопотами: сидел в процессе, судил трех рэкетиров, защитников одного из них был я.

Обычно я приходил минут за тридцать-сорок до начала судебного заседания. В этом старом высоком доме мне были знакомы каждая выемка на белых мраморных ступенях, каждая вмятина на медных трубчатых перилах, я знал, с каким звуком и на каком этаже останавливается скрипучая деревянная кабина лифта. На трех этажах размещалась областная прокуратура, на последнем – областной суд. Более четверти века я входил в это здание ежедневно, ступив на его порог рядовым следователем, а покинул прокурором следственного управления… Внизу из холла вела дверь в зал судебных заседаний.

Стоя у входа в это грустное здание, я докуривал сигарету, когда из-за угла вывернул Миня Щерба – Михаил Михайлович Щерба, прокурор следственного управления и зональный, мой ровесник, с которым я проработал буквально рядом много лет; наши кабинеты разделяла стена. Нас связывали добрые отношения в давние времена, сохранились они и в нынешние, хотя виделись мы теперь очень редко. Пока он приближался, я разглядывал его. Стал еще грузнее, оттого и косолапость заметней, все так же – в курточке из перкаля, сорочка без галстука, лысина.

– Здравствуй, адвокат, – протянул он пухлую короткопалую руку. – К нам пришел?

– Нет, в процессе сижу.

– Кого будешь спасать?

– Рэкетиры.

– Модная нынче профессия… Смотришь на мою лысину? Увы, волос не прибавилось.

– А ты чем занят? – спросил я, хотя отлично знал по собственному опыту, сколько дел у него может быть в производстве.

– Всем понемногу, – ответил Миня. – Здоровье-то как? Сто граммов еще принимаешь?

– По большим праздникам коньячка еще могу. Символически.

– И то слава Богу…

В это время подъехал автобусик криминалистической лаборатории. Из него вышли двое: новый прокурор-криминалист Адам Генрихович Войцеховский, я с ним был мало знаком, и следователь Виктор Скорик, недавно перешедший в областную прокуратуру из городской, которого я знал получше. Скорик неплохой следователь, но несколько тороплив, может вскружило голову, что молод, а уже в прокуратуре области. Он хорошо и модно одевался, от него пахло приятными импортными духами или лосьоном, всегда гладко выбрит и хорошо причесан. Но сейчас он выглядел помятым, глаза воспалены, темная щетинка обметала лицо. Я понял: была бессонная ночь, работа, видимо, выезжали на происшествие. Как все это знакомо!..

Прибывшие поздоровались и тут же попрощались со мною; уходя, Щерба бросил мне для приличия:

– Заходи…

Минут через пять подкатил "воронок", выскочили солдаты, распахнули дверь, выпуская подсудимых: серые лица, неопрятная казенная одежда, грязные руки – за спиной. Один из них, низенький крепыш с шишковатой обстриженной головой – мой подзащитный. Ему двадцать семь лет, первая судимость, неглуп, со мной очень вежлив, избегает жаргонных словечек, учился в лесотехническом, но бросил. Рэкетом занимается три года. Все банально: он и два его подельника плотно присосались к кооператорам и "доили" их постоянно. Те безропотно платили. Это спокойно могло продолжаться и год, и два, и пять лет. Погорели же на азербайджанцах. Любопытным был разговор с ним в следственном изоляторе незадолго до суда.

"Вы постоянно взимали с одних и тех же кооперативов – "У самовара", "Микротрон", "Детский сапожок" и "Элегант". Больше вы никого не трогали. Так?" – спросил я.

"Никого. Нам было достаточно".

"Но последний год вы оставили их в покое. В чем дело? Почему вдруг переключились на этих трех азербайджанцев, торговавших фруктами и овощами?"

"Мы поняли, что вместе с государством можем кооперативы разорить. Государство налогами, ну а мы… С кого же тогда будем получать, если они рухнут? И приняли решение: год не трогать. Пусть встанут на ноги".

"Но вы же могли переключиться на другие кооперативы?"

"Нет. Это нельзя. У нас есть свои законы. Это государство подтирается своими же законами… Но бабки были нужны, тут и подвернулись эти трое бакинцев. Мы их заприметили давно, они уже несколько лет возили на привокзальный рынок весной раннюю капусту, помидоры, летом виноград, баклажаны, осенью и зимой гранаты, лимоны. Договорились: мы им гарантируем через директора рынка одно и то же постоянное выгодное место, а они за это – определенный процент с выручки. Последний раз вышло недоразумение: они почему-то заупрямились. Все заварил четвертый, их дружок, только что прибывший по каким-то делам. До этого мы его никогда не видели. Потом он вдруг слинял. Ну и пошла катавасия… Шуму было много… Когда мы ушли, администратор вызвал полицию. А дальше вы знаете…"

"При обыске у вас нашли чемоданчик, а в нем коробка от конфет полная чистых, незаполненных бирок к ювелирным изделиям и пломбочки. Трое азербайджанцев заявили, что это не их чемоданчик. Чей же он? Только правду, чтоб в судебном заседании, если он всплывет, мы с вами не оказались в дурацком положении".

"Артем Григорьевич, с вашей помощью я хочу получить только тот срок, который заслужил, но не больше. Врать мне невыгодно. Честное слово, это не мой чемоданчик. Скорее всего он того четвертого бакинца, что сбежал. Я просто прихватил чемоданчик в последний момент, думал, там бабки… Артем Григорьевич, а куда меня могут отправить отбывать срок? Хорошо бы в "пятидесятку".

"Какая вам разница?"

"Ближе к дому", – ответил он, но я понял, что это не вся правда.

"Что собираетесь делать после выхода из заключения?" поинтересовался я.

"Как вы сами понимаете, я не все отдал государству, оставил себе хороший загашник. Выйду – вложу в дело, может в какой-нибудь кооператив".

"Но вас станут грабить, как вы грабили других".

"Ну и что? Буду откупаться! А вдруг к этому времени власть поумнеет, поймет, что кооперативы – хорошая молочная сиська и начнет их защищать по-настоящему, а не будет душить, как сейчас, с нашей помощью?.."

Вот такого вымогателя-прагматика подкинула мне судьба в качестве подзащитного. Посмотрев на часы, я выбросил окурок, пора было идти в зал заседания, а не хотелось – он без окон, там духота…

– Ну что, Виктор Борисович? – спросил Щерба. – Спать охота?

– Есть немножко, – ответил Скорик, вспомнив бессонную колготную ночь, которую они провели вместе с Войцеховским. – До шести утра работали.

– Ну и что наработали? – Щерба подпер тяжелый подбородок ладонью. Они сидели в его кабинете. Солнца здесь почти не бывало, окно выходило в дворцовый колодец, поэтому всегда горел белый свет в трубчатой лампе вдоль стены. – Что утонувшая? – спросил Щерба.

– Или утопленная, – Скорик посмотрел на Войцеховского, сидевшего на стуле напротив.

– Вот как! – Щерба почесал толстым пальцем в ухе, где росли рыжие волосинки. – Вы уверены? – его несколько покоробила категоричность Скорика. – А вы что думаете, Адам Генрихович? – обратился он к Войцеховскому.

– Возможно, – прокурор-криминалист пожал плечами.

– Кому же это понадобилось? – Щерба посмотрел сперва на одного, потом на другого. – Вы виделись с прокурором района?

– Ну а как же! И со следователем, и с милицейскими. Они уже сколотили группу, – ответил Скорик.

– Теперь подробней, – попросил Щерба.

– Труп обнаружили мальчишки утром в воскресенье, зацепился за корягу. Принесло его течение, видимо, ночью или на рассвете, те же мальчишки на том же месте купались накануне, в субботу, допоздна, часов до пяти вечера, тогда коряги еще не было.

– С какого берега она попала в воду – с правого или с левого? Это тоже существенно, – заметил Щерба.

– С левого вряд ли, – покачал головой Скорик. – Там на протяжении нескольких километров впритык идут охраняемая лодочная станция, причалы рыбокоптильного завода, пляжи дома отдыха и пансионата, узкоколейка тарной базы. Все это на самом берегу, огорожено, охраняется, обнесено заборами и сетками. – Скорик, сделав паузу, добавил: – Конечно, при очень большом желании там можно проникнуть к воде. Но это связано с риском быть замеченным. Кроме того, сперва надо перебраться из Богдановска по автодорожному и пешеходному мосту на тот берег. А мост на двести метров ниже места, где обнаружен труп. Да и какие дела могли быть у Кубраковой на левом берегу, по сути за городом?

– Я могу придумать вам для этого десять поводов, – махнул рукой Щерба. – Чего она вообще была в Богдановске?

– Приезжала в командировку на завод резиновых изделий. Кстати, и опознали ее директор завода и зам главного технолога.

– Вы допросили их?

– Подробно еще нет.

– Вскрытие было?

– Да.

– Кто делал?

– Районный судебный медик Ванчур, – сказал доселе молчавший Войцеховский.

– Старик Ванчур дело знает, он тридцать пять лет там. Каковы результаты? – спросил Щерба.

– Все признаки утопления: жидкость в желудке, разжиженная кровь, наличие планктона в дыхательных путях, тяжелая гипоксия и прочее. И никаких прижизненных повреждений или следов борьбы. Смерть наступила в воде около четырех суток тому назад, – сказал Войцеховский.

– Но вода ли тут первопричина?

– Что вы имеете в виду? – спросил Скорик.

– Подумать надо, – дернул носом Щерба. – А у вас пока пустые руки.

– Бумагами еще обзаведемся, – усмехнулся Скорик.