Рассказы. Часть 2

— Так, бабушка. Мое место здесь. Кроме того, я хотел бы раз и навсегда выяснить для себя, правда ли, что…

Эд замолчал, ожидая, что бабушка что-нибудь скажет, но она лишь кивала, наклонив голову.

Наконец бабушка нарушила молчание:

— Ты скоро узнаешь об этом. — На лице ее опять заиграла улыбка, и Эд стал смутно припоминать знакомые жесты, манеры, интонации. Что бы там ни было, никто не мог отнять у него одного — права быть дома.

— Ну что же они так задерживаются! — Бабушка резко поднялась и подошла к окну. — Похоже, они здорово запаздывают.

— А ты уверена, что они придут? — Эд тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно.

— Я в этом уверена, — обернувшись, отрезала она, — но, возможно, я ужасно ошибалась в тебе. Может, это ты не уверен?!

— Не сердись, бабушка.

— Я не сержусь. О, Эд, неужели они все же одурачили тебя? Неужели все зашло так далеко, что ты не можешь вспомнить?

— Конечно, я помню. Я все помню, даже Сюзи и Джо, и свежие цветы, которые каждый день стояли в комнате, но…

— Цветы… — Бабушка посмотрела на Эда. — Да, ты действительно помнишь. Я рада. Ты каждый день приносил мне свежие цветы.

Взгляд ее упал на стол. В центре его стояла пустая ваза.

— Если ты принесешь сейчас, до их прихода, немного цветов… может, это поможет? — проговорила бабушка.

— Прямо сейчас?

— Прошу тебя, Эд.

Он молча вышел на кухню и открыл дверь. Луна стояла высоко и была довольно яркая, чтобы осветить тропинку, ведущую к забору, за которым, словно в серебристой дымке, величаво раскинулось кладбище. Эд вовсе не испытывал страха, он не чувствовал себя здесь чужим — в тот момент он вообще ничего не чувствовал, кроме внезапной и острой боли в груди, когда перелезал через забор. Пробираясь по дорожкам между надгробиями, он пытался вспомнить, как пройти к цветам.

Цветы. Свежие цветы. Свежие цветы со свежих могил. Все было не так. Но в то же время все было в порядке. Все должно было быть в порядке.

У конца забора, на холме, Эд заметил могилу. На ней были цветы — маленький букетик, лежащий на деревянной мемориальной дощечке. Подняв цветы, Эд уловил их свежий аромат, почувствовал их влажные упругие стебли.

Луна светила ярко, и Эд сумел прочитать выбитые на дощечке буквы:

МАРТА ДИН

1870–1949

Марта Дин и была его бабушкой. Сорванные цветы были свежи. Могилу вырыли максимум день назад…

Эд медленно побрел по тропинке назад. Чтобы перелезть через забор, ему пришлось сначала перекинуть через него букет, а уж потом, превозмогая боль, перебираться самому. Через кухню он прошел в гостиную, где догорал камин. Бабушки в комнате не было. Тем не менее, Эд поставил цветы в вазу. Не было ни бабушки, ни ее друзей, но Эд не волновался.

Она вернется. И мистер Уиллис, и миссис Кассиди, и Сэм Гейтс — они все вернутся через какое-то время. Эд знал — он услышит слабые, отдаленные голоса из-под кухонного окна: «Эд-д-и-и!»

Возможно, сегодня вечером ему не удастся выйти на улицу, поскольку болела грудь. Но рано или поздно он выйдет. А сейчас они в дороге, они идут.

Улыбнувшись, Эд устроился поудобнее в кресле, стоящем напротив камина, и стал ждать.

Перевод: С. Голунов

Клыки возмездия

Robert Bloch. «Fangs of Vengeance», 1937.

Капитан Зарофф не было его настоящим именем. И потом, конечно, этого не случилось и в цирке братьев Стеллар. Оба имени фиктивны, хотя факты — больше чем жалость — слишком правдивы. Я знаю это, потому что был там и увидел развернувшуюся драму; драму смерти и кровавую месть, представленную на сверкающем фоне циркового притворства. К счастью, дело произошло в зимний сезон. Это единственная причина, по которой удалось избежать упоминания в прессе. Несмотря на сенсационные подробности, я очень благодарен, что нам удалось замолчать. Обществу вредно знать слишком много, и в связи с этим есть определенные страшные вопросы, на которые чрезвычайно трудно ответить. Все, что когда-либо стало известно, так это то, что капитан Зарофф встретил смерть в большой клетке во время репетиции своего акта, и что его животные были расстреляны напрасно с целью его спасения. Что касается Убанги, то прессе сообщили, что из-за разногласий по зарплате, их сотрудничество с шоу прекратилось.

Той зимой с самого начала что-то пошло не так. У нас выдался плохой сезон, и старик решил, что нужны нововведения. Калпера послали как агента для труппы Убанги — шести утконосых и чрезвычайно уродливых дикарей, только год как вышедших из родных джунглей. Но старик на этом не остановился. Он решил вернуться к диким животным — к политике, от которой мы отказались за восемь лет до того. Он утверждал, что публике хочется волнений — щелканья кнутов, рычания сердитых кошек, рева беспокойных львов.

Теперь по какой-то неизвестной причине за последние десять лет большинство крупных шоу отказалось от сцен с кошками. В результате трудно было найти хороших дрессировщиков. На практике единственно доступными были европейцы, и те в ограниченном объеме. Поэтому старик счел себя счастливчиком, когда немецкое агентство прислало ему капитана Зароффа.

Он приехал в начале января. Я не был там в то время, но о нем говорили, как об очень отчужденном и далеком человеке. У него было свое жилье и специальные клетки для девяти леопардов в его труппе. Он даже настаивал на содержании личного помощника, для очистки фургона и кормежки животных. Эти проявления исключительности, вкупе с его весьма сдержанным поведением друзей ему не прибавили. Он, со своей стороны, казался неподходящим для цирковой профессии; ел в одиночестве, спал в своем собственном фургоне без зимнего отопления и все свое время и внимание уделял выступлениям.

Об этом человеке ходило много расплывчатых и противоречивых слухов. Во-первых, болтали о его возрасте и национальности. Говорили, что он только что вернулся из Африки, и что выловил в этих джунглях леопарда для новой сцены. По другой версии рассказов его представляли как с позором изгнанного с континента, после скандала из-за женщины. К тому времени, как я вернулся в штаб, все шоу занималось дикими сплетнями. Я все это не замечал.

Потом я увидел, как он работает. Это был первый раз, и только старик и я присутствовали на ипподроме, напоминавшем сарай, который ограждала большая стальная клетка. Зарофф пообещал старику что-то совершенно иное. Тот понял. Представьте себе огромную деревянную арену, с белыми, голыми стенами, безобразно отражающими блики сотни потолочных огней. В центре стальная клетка. Двое помощников стоят рядом, напряженные и настороженные. Иногда они нервно теребят ружья — оружие, заряженное не холостыми патронами. Мы с боссом сидели на стульях, расположенных возле двери, наши глаза приклеились к сцене. Старик злобно жевал огрызок сигары. Атмосфера была заряжена статическим электричеством страшных ожиданий.

В зимние месяцы мало посетителей, нет счастливых, веселых толп. Никакие клоуны не разыгрывают свои чудаковатые шуточки, чтобы снять напряжение смехом. Работа со зверьми, недавно выловленными в джунглях, не так безопасно скучна, как хорошо проработанная сцена. После того, как сцена доведена до совершенства, реальной угрозы нет; но она существует раньше, в течение долгих, медленных часов зимних тренировок. Именно об этом мы думали, когда ждали в том молчаливом пустом сарае; ждали и волновались.

Вдруг тишину прервал стон. От деревянных подмостков на другой стороне от стальной клетки шел мягкий и целеустремленный ком шерсти на бархатных ногах — и с цоканьем острых когтей. Короткий, гортанный кашель разнесся в воздухе. Одновременно наши ноздри заполнил теплый, зловонный дух мускуса джунглей — запах дикого зверя, заставляющий топорщиться волосы на затылке и шее. Кашлей прибавилось — и они усилились до грозного рева в обширной тишине нависшей атмосферы. Они надвигались!

По подмосткам вышагивал рыжеватый силуэт — пятнистый зловещий силуэт гигантского африканского леопарда; изящного как змея и прекрасного как смерть. Зеленые глаза с изумрудными отблесками беспокойно рыскали над ареной. Желтые клыки разомкнулись, обнажая длинный, слюнявый язык. Зверь пробежал на негнущихся ногах вокруг арены, а потом с ревом повернулся к нам. Я вдруг понял, что купаюсь в поту. Другое желтое тело выпрыгнуло из клетки. Похожее на штрих янтарной молнии, оно прыгнуло на решетку и безумно заскребло сталь.

Вдруг зверь затих и опустился на опилки в спазме безумного истеричного смеха. Крадучись вышел третий пятнистый дьявол. Он мурчал как большая кошка, семеня по клетке. Он по-кошачьи перевернулся на пестрой спине, обнажая гладкий живот, под которым словно ленты гибкой стали заиграли мускулы. Двое других животных зарычали еще громче. Затем словно золотая лавина на подмостки вырвалось орда клыкастых фурий — шесть рычащих демонов выскочили на арену, и начался настоящий ад. Через минуту стальное ограждение превратилось в водоворот желтых форм, с рвущимися бешеными когтями у железных барьеров, и воем дьявольского хора под потолком. В их когтях была смерть, во вспененных челюстях ненависть, а в одичавших глазах жажда крови. Чудовища из джунглей ждали появления человека.

Они ожидали недолго. На ипподром вышел капитан Зарофф. Высокий, худой, с фигурой командира, он двигался завоевателем. Под его великолепным пальто с эполетами я угадал сильное напряжение мышц; стойкость его ходьбы выдавала совершенство мышечного контроля. Его лицо было непроницаемым, но в глазах виделся слабый оттенок озорства. Слегка поседевшие волосы, уложенные в стиле помпадур, и вощеные усики — только этими признаками он выдавал свое иностранное происхождение.

Коротко кивнув старику, он приказал двум помощникам поправить клетку. Я задыхался. У Зароффа не было стула! Все, что у него было это кнут — против девяти диких зверей, сходящих с ума от животного неистовства!

Щелчок. Сталь резанула по стали. Дверь клетки была открыта. Зарофф быстро вошел внутрь — в водоворот обнаженных клыков, скребущих когтей и гибких, готовых убивать, тел. Его появление приветствовал свирепый звериный рев. Я ахнул. Зарофф, безоружный в этой огромной клетке с кошками из джунглей! Каждый дрессировщик берет с собой стул и оружие для усмирения новой кошки. Потянув перед собой стул, он может отбить внезапный выпад нервного зверя. Животное, сбитое с толку повернутой к нему нижней частью стула, как правило расшибает нос и лапы о четыре выставленные ножки. На протяжении многих лет подобная защита, хоть и небольшая, спасла десятки жизней дрессировщиков. Но у Зароффа стула не было. На бедре отсутствовало оружие. Он был с ними один — с усмешкой на лице и с кнутом в руке; вечное презрение человека к животному.

На мгновение он застыл прямо посреди клетки, в то время как в десяти футах от него беспокойно рыскали дикие глаза, крадучись выгибались дикие тела, и устрашающе ревели дикие глотки. Вдруг от остальных отделился один леопард и стал медленно подкрадываться на брюхе. Это был большой кот, вошедший первым. Зарофф смотрел на него с покрасневшим лицом. Внешне тело зверя казалось расслабленным, но тем не менее он скользил вперед, яростно мотая хвостом.

Леопард прыгнул без предупреждения. Он взмыл в воздух прямо над плечами Зароффа; раскрытая красная пасть, свирепо растопыренные когти, готовые раздирать и рвать, убивать и уничтожать. Какой бы быстрой ни была атака, Зарофф этого ждал. Его рука метнулась вперед, выпуская ремешок кнута. Извернувшись в воздухе, плеть по-змеиному зашипела. Ее тяжелый, массивный конец плавно скрутился вокруг пятнистого хищника, охватив рыжую шею и повергнув его тело на землю, где он пролежал, хрипя и задыхаясь несколько мгновений. Тем временем другие кошки перешли к противоположной стороне клетки. Зарофф, взмокший и тяжело дышащий, повернул голову к нам — и улыбнулся!

Затем началась самая удивительная дрессура животных в истории цирка. В то время как старик и я дрожали, а помощники ахали в трепете, Зарофф, с одним кнутом в руке, так удивительно испытывал возможности этих животных, что они перешли границы доверия. Звери выполняли все, кроме полетов. Балансировка, жонглирование, прыжки, группировка — было использовано и улучшено все, что есть в обычном репертуаре шоу диких животных. При звуке кнута Зароффа каждая кошка занимала свое место. Несмотря на рычание, попытки огрызнуться и очевидное старание ударить дрессировщика со своих мест, звери подчинялись ему прекрасно. Это было замечательное зрелище, и я вздохнул с облегчением, когда все закончилось. Старик восторженно вскрикивал. Конечно, капитан Зарофф сделал бы историческое шоу! Каким образом он получил новых кошек, достаточно умных, чтобы поддаваться такой дрессуре, как эта, было тайной. Зарофф проявлял большую неосторожность. Нехорошо было входить в клетку только с кнутом.

После того, как мы покинули ипподром, я пошел в дирекцию, чтобы покурить в тишине. Почему-то я не мог согласиться со стариком. Несомненно, репетиция была хорошей, но в ней было что-то странное, требующее прояснения.

Для начала, я знаю о большом ограждении достаточно, чтобы понять, что ни один дрессировщик не мог сделать то, что проделал Зарофф, когда животные настроены к нему агрессивно. Акт выстраивается очень медленно, по одному животному за раз; ибо укротитель должен внушить доверие и уважение в умы своих подопечных. Обучение трюкам — это задача, основанная на любви к учителю. Но леопарды ненавидели Зароффа — ненавидели его и боялись! Зарофф тоже знал, что они опасны и недружелюбны. Даже хорошо обученный леопард никогда не станет таким ручным, какими могут быть лев или медведь. И несмотря на это знание, капитан оказался достаточно глуп, чтобы не пользоваться стулом.

Несомненно, здесь крылась какая-то тайна. Новые африканские леопарды и иностранный тренер, не жалующий посторонних. Частные клетки для зверей, и специальный помощник. Замечательный акт, красиво выполненный не укрощенными зверями, которые открыто враждебны к своему дрессировщику. Я припомнил некоторые слухи, во множестве витавшие вокруг Зароффа и его кошек. Что-то о странных приключениях в Африке. Ой, ну это все ерунда — человек был просто умелым укротителем. Но даже умелый укротитель не может заставить своих животных работать так грамотно. Все это было очень странно. Я решил понаблюдать за ним и подождать, пока что-нибудь появится. Долго мне ждать не пришлось.

Через три дня прибыли Убанги. Они были подписаны на выступление в Нью-Йорке и отправлены на юг под личным присмотром самого Калпера. Для меня они оказались горьким разочарованием.

Шесть маленьких робких чернокожих; трое мужчин и три женщины — их единственная экзотическая особенность — широко распространенная деформация губ, что подарила им рты выдающиеся почти на фут от их лиц. Даже эта варварская черта выглядела до нелепости уныло, так как все шестеро носили американскую одежду. Представьте себе жителей Гарлема с губами в фут длиной и шириной восемь дюймов, и у вас сложится картина того, что я видел.

Но старик остался доволен. У Убанги должно быть специальное помещение. Их переводчик был здесь? Он верил, что никто из них не пострадал от лишений в пути. Он надеялся, что они найдут жилье достаточно комфортным. Перед лицом всего этого сияния черные хранили нервное молчание. Они без слов дали понять, чтобы их отвели в свои спальные комнаты. В течение следующих нескольких дней Убанги заставили нас попотеть. Мы не только в полной мере пытались объяснить им их роль в спектакле через переводчика, но и были вынуждены бороться с действительно глубоким невежеством. Они, очевидно, понимали значение денег — доллары означали франки, а франки означали роскошь на побережье Кот-д'Ивуара. Вот почему они подписались. Но насчет своих обязанностей они пребывали в полной темноте. Лично у меня не появилось никакого энтузиазма на протяжении всего этого предприятия. Бедные дикари были недовольны, недоволен был старик, а перспективы прибыли выглядели неопределенно. Но старику пришлось потушить фейерверк.

Он решил устроить одну из предварительных репетиций, и привлек к ней Убанги. Там они действительно смогли увидеть цирк, и, возможно, после этого им будет легче все понять. Мне идея не понравилась, но она была выполнена. Шестеро чернокожих заняли один из наблюдательных балконов, и шоу продолжалось.

Сначала все шло достаточно гладко. Даже дикарь может инстинктивно оценить привлекательность клоунского юмора и понять ловкость воздушных акробатов. Они сияли как беззаботные дети и постоянно болтали между собой.

Я ждал Зароффа. Я знал, что в течение последних нескольких дней он очень долго репетировал, и стремился наблюдать за изменениями или улучшениями в своем акте. Остальные тоже ждали. Они никогда не видели его работу, и слухи только разожгли их любопытство.

Акт продолжался. На протяжении пятнадцати минут все взгляды прилипли к той стальной клетке. В тот день Зарофф превзошел себя. Его кнут щелкал бесконечно, он испытывал хищников таким образом, чтобы держать внимание каждого прикованным к арене.

Наконец, когда кашляющие и рычащие леопарды, рысцой пробежали по подмосткам в свои клетки, босс и я повернулись к Убанги, чтобы увидеть их реакцию. Она не замедлила себя ждать. Вся группа с волнением увещевала друг друга на своем балконе. Наконец они подошли к нам, во главе со своим переводчиком. Отвратительно, объявил он, труппа не будет играть в шоу; они увольняются. Кроме того, он не стал бы вдаваться в дальнейшие объяснения, за исключением того, что Убанги не волновал капитан Зарофф и его номер.

Босс издевался, клялся, угрожал, просил и умолял. Это не помогло. Дикари ушли на следующий день. Но перед отъездом я сам поговорил с их переводчиком. Почему-то я почувствовал тайну, скрывавшуюся за причинами их ухода, и очень внимательно расспросил этого человека. Наконец он смягчился и рассказал мне детали, какими их услышал.

Короче говоря, Убанги не понравился номер Зароффа, но их отвращение не имело естественной причины. Они пришли посмотреть, потому что думали, что Зарофф — ведьмак, потому что слышали, как он разговаривал с животными.

Естественно, я был склонен посмеяться над этим заявлением. Но затем мне вспомнились некоторые детали. Зарофф жил один, и о своих животных заботился один. У него были свои клетки, свой помощник. Он избегал компаний и проводил большую часть времени с животными. Вполне возможно, что он говорил со своими леопардами. Но когда я сказал об этом переводчику, он рассмеялся. Убанги знали о таких людях и боялись их. Зарофф был чародеем, потому что они видели, что он разговаривал с животными, и те ответили ему! Они видели, как Зарофф рычал в клетке, словно сам был зверем, и видели, как леопарды отвечают на его приказы. Этот человек был злым шаманом.

Такова была суть недовольства Убанги, как я ее понял от переводчика. Я остался озадаченным. В моей голове что-то формировалось, оно начинало беспокоить меня, когда пыталось проникнуть в сознание. Что-то о леопарде. На следующий день произошла цепь событий, которые еще больше озадачили меня. Я ходил по зверинцам, когда началась интрига. Был полдень, и зверинцы пустовали, потому что вся труппа находилась на арене для регулярных репетиций. Я обогнул подкову изгиба, где стояли обычные клетки, и пошел через разделенные секции. Здесь были расквартированы леопарды Зароффа. Позади занавеса, который заслонял клетки от остальных, я увидел ноги в сапогах. Это мог быть сам Зарофф, кормящий зверей. Низкие стоны и звериный смех разносились по полотнищам занавес.

Потом сразу раздался внезапный рев, громче остальных, и страшный лязг решетки. Голос Зароффа вознесся в разгневанном проклятии, и ему ответило страшное рычание.

Вдруг сквозь край занавеса метнулась полоса пятнистых молний, режущих точно сабли когтей. Один из леопардов сбежал. Он приземлился на ноги и встал, присев там в десяти футах передо мной; громадный, рыжий монстр с пламенеющей яростью в злых глазах. Слюна капала с его морщинистой, пушистой морды, когда он с очевидной угрозой зыркнул на меня. Его спина напряглась, и меня бросило в холодный пот, когда клыкастый ужас развернулся в моем направлении, сжимаясь в пружину. Дрожа от страха, я смотрел, не в состоянии двигаться или даже дышать. Его кошачий взгляд держал меня гипнотически жестко, я знал, что смотрю в лицо смерти. Леопард приготовился к прыжку.

Щелчок! Звук хлыста Зароффа разорвал напряжение. Пылая яростью на лице, из-за занавеса выступила высокая фигура. Угрюмый хищник повернулся на звук приближения хозяина. С ворчанием он взглянул в лицо капитана, хотя его пригнувшееся тело еще было готово к нападению.

Тогда я услышал своими ушами то, чего, как мне казалось, никогда не может быть. Я слышал, как Зарофф говорил со своим леопардом! Из его горла раздался тихий лай и рычание. Голос зверя срывался с человеческих губ. И леопард ответил! С раболепием он крадучись подошел к своему укротителю, рыча в ответ. И его вопли и крики достигали ноты, которая была ужасно, безошибочно человеческой!

Ужасно было слышать, как зверь ропщет словно человек, а человек ревет подобно зверю. Я дрожал, когда Зарофф с криком звериной ярости прошелся своим кнутом по плечам леопарда; хлестал кнутом в полную силу снова и снова, пока мокрая шкура бедного создания не покрылась багровыми пятнами. И все это время оно скулило, мурлыкало, умоляло с до чудовищности человеческими интонациями, в то время как Зарофф кричал, словно огромный кот. Ни разу не взглянув на меня, он отвел леопарда в свою клетку. Я услышал, как за занавесом решетка клетки встала на свое место, а затем Зарофф появился снова. На этот раз он был не один. С ним была женщина — и женщина прекрасная. Она была высокой и стройной, как греческая Диана, с телом будто из слоновой кости и волосами, как эбеновое дерево. Нефритово-зеленые глаза доминировали над ее орлиным лицом, контрастируя с ярко-красным напомаженным ртом и крошечными белыми зубами. Она носила царственное бархатное платье, которое казалось неуместным посреди окружающих ее опилок. Я гордился тем, что знал весь персонал нашего цирка, но эту женщину никогда раньше не видел. После извинения за причиненное беспокойство Зарофф представил ее как свою супругу Камиллу. Женщина грациозно поклонилась, но хранила молчание, глядя на мужа с сдержанным гневом. Я онемел.

Я никогда не знал, что Зарофф был женат. Я только начинал понимать, что в нем было много того, чего я не знал, что нуждалось в объяснении. Например, сцена, которую я только что увидел. Он сейчас же объяснял происшедшее.

С изысканной хвастливостью он снова извинился за несчастный случай. Зверь сбежал, пока он кормил его. Ему очень жаль, и он уверяет, что это не повторится. Он был бы крайне рад, если бы я воздержался от сообщения об этом происшествии руководству; это излишне расстроило бы людей, пояснил он. Здесь вмешалась женщина.

— Он лжет, мсье. Это произойдет снова, я знаю. Вы должны сообщить об этом; это случалось в Европе, тогда погиб маленький мальчик. Он ничего не сделал, мсье, чтобы помешать, даже когда зверь начал кормиться. Вы должны заставить его перестать бить их — это пугает меня. Пожалуйста, скажите начальству, и заставьте их остановить его. Пожалуйста!

Лицо Зароффа, услышавшего эти слова, побагровело от ярости. Он поднял свой кнут — длинный, жесткий кнут, все еще красный от битья леопарда — и с полной силой обрушил его на спину женщины. Она вскрикнула. Потом он схватил ее и, не оглядываясь назад, увлек за занавес.

Я застыл, ошеломленный от стремительных событий, а потом, заковылял в свое жилище. Мне хотелось побыть одному и подумать. Зарофф — никому не известный иностранец; мужчина, который бил леопардов и свою жену. Зарофф — самый блестящий укротитель, которого я когда-либо видел; ненавистный и внушающий страх своим животным, все же подчинявшимся ему. Зарофф — человек, который разговаривал со своими кошками, как зверь, а они отвечали человеческими воплями; Зарофф, которого дикари Убанги назвали ведьмаком и чародеем. Кто этот человек? Кто он такой? Почему он так скрытен и недружелюбен? Что он делал со своей женой, заставляя ее ненавидеть и бояться его так же сильно, как леопарды? Я должен все выяснить до открытия шоу в этом году. И Камилла Зарофф, я решил, была женщиной, которая хотела и могла бы сказать мне это. В течение нескольких последующих дней шоу-бизнес занимал мое время, но тайна Зароффа все еще не давала мне покоя. Почему-то я начал ненавидеть этого человека. Мне не нравились его жестокие, неумолимые черты, его сдержанное, почти пренебрежительное поведение, и его помпезная, наглая походка. Меня не заботило, как он относился к подопечным кошкам, и не удивляло, что жена боится его.

Его жена — другое дело. Когда я увидел ее, она боялась, но я видел, что она хотела сказать. Возможно, именно поэтому Зарофф держал ее подальше от остальной цирковой публики. Может, она была его пленницей, из-за того, что знала. Он избил ее кнутом.

Он часто бил ее. Несколько ночей спустя, проходя через зверинцы по дороге в дирекцию, я увидел свет за занавесом, где стояла палатка Зароффа. По своей природе или наклонностям я не занимаюсь подслушиванием, но невозможно было игнорировать крики, которые раздавались с другой стороны. Голоса были слышны по всему пустынному зверинцу, и я обнаружил, что гортанный голос Зароффа смешивается с волнующей, шелковистой речью его жены Камиллы.

— Я им все расскажу, — говорила она. — Я больше не могу этого терпеть, слышишь? Зная то, что знаю я, и видя то, что я вижу. Если ты не прекратишь этот ужасный бизнес, я расскажу им все.

Циничный смех, почти злорадный в своей сардонической интонации. Это был Зарофф.

— О, нет, моя дорогая, не выйдет. Я был нежен с тобой в прошлом — и слишком мягок. Но если ты продолжишь делать эти — ах — демонстрации, я могу применить более жесткие меры.

— Я тебя больше не боюсь. Завтра я пойду к тому, кто возглавляет этот цирк, и скажу ему правду. Ты больше не будешь держать меня в клетке, как одного из твоих зверей.

Снова этот издевательский хохот мужчины.

— Ну что ж, я больше не буду держать тебя в клетке, как своих зверей, а? Посмотрим. Ты знаешь о моих леопардах, и что случилось на побережье Гвинеи, а? Ну — а как бы тебе понравилось, если бы я…

Здесь голос опустился до отвратительного шепота, а затем снова возвысился от одного до другого раската демонического веселья.

— Нет! — закричала женщина. — Не смей этого делать. Я сейчас же уйду — ты меня слышишь? Теперь! Я им все расскажу! О!

Раздался тихий стон, а затем ненавистный звук бьющего хлыста. Снова и снова я слышал его шипение. Сжимая от ярости кулаки, я закусил губы, чтобы не заплакать вслух и броситься в ту палатку. Я хотел вырвать плетку у этого сверхъестественного монстра и прогнать его. Красный гнев вспыхнул и наполнил мой разум, но что-то меня сдержало. Это было что-то большее, чем бытовая ссора. Эта женщина, с ее полунамеками на тайные вещи, преследовала какую-то цель. Не вышло бы ничего хорошего, если бы Зароффа привлекли к объяснению, и было бы хуже, если бы бесполезный осадок этой сцены был виден перед всей компанией. Нет, дипломатия призвала меня подождать. Завтра я поговорю с Камиллой Зарофф в одиночку. Она бы с удовольствием поговорила. Возможно, все можно исправить.

Между тем за два дня цирк приступил к финальной репетиции, и Зарофф проявил себя как хороший укротитель животных. Я решил выждать время и покинул палатку. Но в ту ночь мне снились человек, леопард и кнут. И сон был не из приятных.

Следующий день принес с собой совершенно неожиданный сюрприз. В девять часов в мой кабинет вошел мужчина и небрежно сел. Взглянув вверх, я заглянул в безжалостное лицо капитана Зароффа. Я был поражен. Он никогда не приходил ко мне раньше; обычно держался подальше от остальной компании. Скрывая как свое удивление, так и отвращение, я спросил у него, в чем дело.

— Я привел новое животное для моего номера, — спокойно сказал он.

Мгновение я был слишком взволнован, чтобы говорить. Финальная репетиция только через два дня, и он собирался работать с новой кошкой! Это было неслыханно. Я так и сказал ему. Кроме того, для чего ему понадобился новый леопард?

— Не волнуйтесь, — заверил он. — Она уже укрощена; мне отправили ее сюда этим утром. И это не леопард — это черная пантера.

Черная пантера! Это было что-то новое. Немного успокоившись, я сказал ему, что он должен обсудить этот вопрос с боссом.

— Я приступлю к репетициям завтра днем, — согласился он. — Не могли бы вы зайти и взглянуть на животное?

Вместе мы прошли кратчайшим путем и вошли в зверинец. За линией занавеса было десять клеток. В девяти находились леопарды; а в другой содержался новый зверь. Мы подошли к решетке.

Нет ничего красивее черной пантеры. В ее черном теле воплощена гладкая, греховная грация, и ее нефритовые глаза пылают аристократической уверенностью. Ее нервная поступь царственна, это картина достойной красоты, даже в ярости. Следовательно, я многого ожидал от приобретения Зароффа. Но я был разочарован.

Зверь скорчился за решеткой, его тело безвольно валялось на полу клетки. Его изысканная черная одежка была растрепана, и на спине я обнаружил следы кнута. Зарофф уже начал свою привычную практику усмирения? Глаза животного были блестящими; они смотрели на меня с каким-то оцепенелым, беспомощным выражением в глубине. Он яростно скулил, и меня снова шокировали почти человеческие интонации в горле зверя из джунглей. Когда Зарофф подошел ближе, пантера насторожилась, и поползла прочь от решетки.

— Она больна? — спросил я.

Зарофф улыбнулся.

— Нет, друг мой. Возможно, устала от смены обстановки из-за путешествия, скажем так? Все будет хорошо.

Большая черная кошка печально скулила. Она все время пялилась на меня янтарными глазами — пялилась и пялилась, будто по-человечески понимала смысл моего присутствия. Я отвернулся с легким содроганием. Чтобы поддержать разговор, я невзначай спросил о здоровье жены Зароффа.

На его лице появилось странное выражение.

— Она ушла, — сказал он. Но его невозмутимость была поколеблена. — Она нервничала и поздно заболела, поэтому я подумал, что лучше бы она отправилась отдыхать вместо того, чтобы уйти из цирка. Прошлой ночью у нас был спор, и этим утром она села на поезд.

Он лгал. Виноват был он. Эти слова проникли в мой разум. Возможно, он избил ее до смерти. Но такие мысли были безумными. Мои глаза дико искали что-то, на что можно было переключиться; что-то, чтобы отвлечь мысли. Я посмотрел на клетки леопардов. Все кошки свернулись клубками в дремоте около решеток, как будто только что поели. Точнее, как будто они были насыщены пищей.

Может, он скормил ее леопардам. Я что, и правда сошел с ума? Она собиралась рассказать секрет. Я слышал, как он угрожал ей чем-то, и он говорил о леопардах перед тем, как она закричала. Почему нет? Никто не узнает. Мой разум потрясло от хаотической путаницы. Женщина пропала; проходя мимо жилища, я увидел, что палатка пуста, и я знал, что он никогда не позволил ей свободно передвигаться. Что с ней стало?

Зарофф наблюдал за мной с загадочной улыбкой. Он подозревал что-то?