Дюссельдорфский убийца

— Всю жизнь я помнила тебя, Франц. Видишь медальон — твой подарок. Здесь твоя карточка и Элиаса. Помнишь нашего мальчика? Он так похож на тебя…

Глаза доктора странно блеснули.

— Говори, говори, Эльза, я слушаю тебя. — Его голос звучал приглушенно и тихо. — Тебе очень плохо?

— Я умираю, Франц. Привел Бог свидеться перед смертью. Мальчика нашего, Элиаса, не забудь. Бродяжничает, совсем от рук отбился. Про тебя я ему рассказывала. Злое у него сердце, соседки недаром говорили: глаза зеленые — злой человек.

— Зеленые глаза? — спросил доктор.

— Да, сам рыженький, а глаза зеленые, мальчишки его всегда клоуном дразнили. У тебя голубые были, красивые… Да и я другая была… Наказал теперь Бог за грехи. Как ты уехал — сколько я вынесла! Старик пил… Очень грубым был. Элиас ничего не хотел делать… убегал из школы, лентяйничал… все его дразнили подкидышем… озлобился против людей и против тебя.

Больная дышала с трудом. Пальцы судорожно перебирали одеяло.

— Ты еще здесь, Франц? Ох, тяжело… Не вижу… подойди сюда…

Доктор склонился над умирающей и поцеловал ее. Слезы катились по ее лицу. Она хотела еще что-то сказать и приподнялась, чтобы обнять руками его шею. Но руки бессильно упали, и она медленно опустилась на подушки, поддерживаемая сильной рукой доктора.

Он постоял несколько минут прислушиваясь, бьется ли сердце. Потом закрыл глаза покойнице и, ловко расстегнув цепочку, снял с ее шеи медальон.

Несмотря на теплую летнюю ночь, Мяч зябко поеживался, долго простояв в тени каких-то ворот. Доктор Миллер заставил его протащиться пешком через весь город и пустынными улочками привел к низенькому дому столяра.

Мяч ясно видел, как сгорбленная фигура доктора исчезла за дверьми, и он в недоумении остановился, не зная, что ему делать.

Что значит этот странный визит? Старик-ученый, месяцами не выходивший из дому, вдруг появляется в полицей-президиуме и ночью идет к какому-то столяру! Знал ли Горн, что Миллер был у него в кабинете? И где вообще Горн?

Мяч недовольно заерзал на месте. Дернула же его нелегкая тащиться сюда! Он с сожалением вспомнил об ужине и мягкой постели и готов был уже повернуть обратно, как вдруг замер, прижавшись к забору.

Длинная тень упала на дорогу. Немного поколебавшись, Мяч сделал навстречу идущему несколько шагов и… столкнулся с Горном.

— Приятно прогуливаться в весеннюю ночь, — заметил тот обычным насмешливым тоном. — Влюбленные, поэты, сыщики одинаково любят природу.

— Я предпочел бы постель, — пробурчал Мяч. — Как это вам удалось заставить доктора прийти к вам, да еще ночью?

— Час самый подходящий для привидений, — рассмеялся Горн.

— Вы были там? — спросил Мяч, кивая головой по направлению домика, от которого они быстро удалялись.

— Да. Фрау Эльза умерла, — отрывисто бросил Горн, и Мяч не решился больше расспрашивать. Он был отправлен домой и уснул, едва добравшись до постели, а Горн долго еще сидел в кабинете, внимательно рассматривая медальон.

Глава 17

ИЗУМРУД

Рут ожесточенно стучала на машинке, стараясь отогнать назойливые мысли. Как нарочно, работы было мало, а солнце озаряло редакционную комнату яркими бликами, выхватив из пыли старую чернильницу и даже смятым корректурным гранкам, придав какую-то нарядность.

Дерзко, по-весеннему, чирикали воробьи, деревья уже покрылись яркими зелеными листьями, и кое-где торговки продавали первую едва распустившуюся сирень.

Идя утром в редакцию, Рут поймала себя на мысли о том, как хорошо было бы сейчас очутиться за городом.

Неужели этот Горн на самом деле повезет ее куда-нибудь? И Рут, в который раз со времени их знакомства, вспомнила высокого бледного человека с усталым лицом и насмешливой улыбкой. Как он красив все-таки!.. Усталое Сердце. И как обаятелен, несмотря на резкую повелительную манеру поведения.

Конечно, у очаровательной фрейлин Корнер не было недостатка в поклонниках. Выросшая без матери, умершей когда Рут была еще ребенком, девушка, находясь под опекой старика-отца, ученого, погруженного в научные занятия, была рано предоставлена сама себе. Она привыкла к самостоятельности и собственной оценке людей. Среди всех, кого Рут знала, комиссар фон Горн явно выделялся незаурядностью, красотой и обаянием, кроме того, его образ был овеян волнующей романтикой.

И Рут тщетно пыталась обмануть самое себя, стараясь заглушить зарождающиеся в ней чувства интереса и симпатии к комиссару.

Большие стенные часы пробили три. Редакция совсем опустела, только Рут в нерешительности стояла около окна, раздумывая, что ей делать. Несколько писем, адресованных под условными литерами в ответ на объявление Горна о покупке ротационки, лежали у нее в портфеле. Она взяла их сегодня из конторы и должна была отнести в полицей-президиум. Горн к тому же просил ее прийти в солнечный день, а сегодня, как назло, на небе не было ни облачка.

О чем он будет говорить с ней? Она отлично понимала, что «сенсационное официальное интервью» было только предлогом для чего-то более важного. И что означал этот грустный взгляд Мяча, ее старого веселого друга, его странные намеки?

Рут невольно вздрогнула, догадываясь, что они могли означать.

Так что же делать? Идти к Горну и беспрекословно подчиниться всем его требованиям? Вся ее гордая натура возмущенно протестовала против этого. Ведь он даже не посмотрит на нее, а лениво, полузакрыв глаза, начнет цедить сквозь зубы: «встаньте, сядьте, вы любите пломбир»… или что-нибудь в этом роде. Нет, она просто положит все письма в большой конверт и передаст его Горну — не ему самому, а Мячу, или кому-нибудь из агентов. Но Рут не удалось выполнить свое намерение. Только она сошла с лестницы, как к подъезду редакции подъехал знакомый черный автомобиль.

Передняя дверца отворилась, и рука в кожаной перчатке сделала приглашающий жест.

Озадаченная Рут невольно подчинилась приглашению и, только очутившись рядом с высоким шофером, увидела, что они с Горном вдвоем в автомобиле. Мяча — неизменной тени главного комиссара — не оказалось рядом.

Горн сидел за рулем, не замечая смущения девушки.

Черный автомобиль мчался по улицам, изредка пугая прохожих низким гудком-сиреной.

— Я хотела передать вам письма, — начала Рут.

— Как видите, я предпочел заехать за ними сам, чем получить их от Мяча, — последовал холодный ответ.

Девушка смущенно покраснела: значит, он угадал, что она не хотела идти к нему.

— Я просмотрю их потом, — бросил он, не отрывая взгляда от бежавшей перед ним дороги. — Вы сказали дома, что поздно вернетесь?

— Нет, папа все равно не заметит моего отсутствия. Но я до сих пор не знаю, куда мы едем.

— В Бейрат.

— А зачем?

— Вот что, фрейлин Рут, — продолжал Горн, — Сегодня такой великолепный день, что грешно сидеть в пыльной конторе. Неужели вы против небольшой прогулки?

— Нет, ведь… вы так заняты?

— Именно поэтому. Во время великой войны, когда я был в Швейцарии… — и Горн остроумно и увлекательно рассказал ей один эпизод из своей богатой приключениями жизни.

Автомобиль, выехав из города, мчался по шоссе в Бейрат.

Свежий воздух полей, солнце, быстрая езда успокоили и рассеяли все сомнения Рут. Она с удивлением наблюдала за комиссаром. Горн оказался таким милым, интересным собеседником, что она прямо его не узнавала.

— Вы жили прошлым летом на вашей ферме, Рут? — спросил он, окончив свой рассказ. — Это, кажется, недалеко отсюда?

Рут указала ему направление, совершенно забыв рассердиться за то, что Горн назвал ее просто по имени.

Вскоре автомобиль остановился перед небольшим домиком, обвитым плющом. Старик-арендатор радостно выбежал навстречу молодой хозяйке.

В уютной столовой вскоре был сервирован чай с густыми сливками и душистым медом. Проголодавшаяся Рут потребовала еще ветчины и яиц, и они уселись за стол, перекидываясь веселыми шутками. Оба вели себя, как выпущенные на свободу школьники.

Только когда тонкие пальцы девушки нечаянно касались сильных, холеных рук Горна, ею овладевало странное смущение.

— А мы ждали вас вчера, барышня, — заявил Хирт, арендатор, когда они кончили завтракать и вышли в сад.

— Вы хотели приехать сюда? — быстро спросил Горн, и она уловила некоторую озабоченность в его голосе.

— Да. Папе понадобились определенные материалы, которые он оставил здесь прошлым летом. Железной дорогой сюда добираться около трех часов, и я думала приехать сюда после обеда и переночевать, а на следующее утро вернуться в Дюссельдорф.

— В следующий раз я очень прошу вас, Рут, сообщайте прежде всего мне, если вы захотите уехать куда-нибудь из города, — произнес Горн своим обычным повелительным тоном.

— Но… мне кажется…

— Это ваш жених, барышня? — шепотом спросил Хирт, когда она немного отстала от Горна.

— С чего вы взяли? — резко ответила она.

— Простите, барышня, только мне показалось…

Рут отвернулась, чтобы скрыть краску на лице, и быстро подошла к краю лесной дороги. Она задыхалась от гнева. Этот человек обращается с ней, как со своей собственностью! Даже старик Хирт, видевший их в первый раз вместе, и то обратил на это внимание. Значит, все его любезности только для отвода глаз!

Заслышав позади легкие шаги Горна, она остановилась. Не бежать же ей в самом деле? Смешно! Надо раз и навсегда объясниться и прекратить это безобразие…

Горн увлек ее на небольшую полянку, прилегающую к дому, но скрытую от него деревьями, и, бережно опустив девушку на траву, улегся рядом, закинув руки за голову, и с полунасмешливой-полугрустной улыбкой произнес:

— Боюсь, что вы меня ненавидите, Рут.

— Кто дал вам право называть меня по имени?

Рут твердо решила не сдавать позиций и удерживать Горна на расстоянии. Ей понадобилась вся ее выдержка и умение владеть собой. Горн мог кого угодно сбить с толку, такой уж это человек!

— А разве об этом спрашивают? Мне так нравится.

— Но мне…

— И вам это не должно быть неприятно.

— Но…

— Но если это даже и немного «Шокинг», то иногда можно погрешить против скучных правил приличий.

Какие у него мягкие, ласковые глаза и подкупающая улыбка! Рут собрала последний остаток мужества.

— Хорошо, оставим в покое то, что мы с вами мало знакомы… Но где обещанное сенсационное интервью? И кроме того, неужели вы затеяли всю эту загадочную прогулку только ради того, чтобы говорить мне дерзости?

— Или позволить вам говорить со мной совершенно недопустимым тоном, — закончил Горн. — Видите ли, Рут, как к вам идет, между прочим, это имя, — интервью я дам вам потом, когда мы вернемся в город, но, кроме того, я должен признаться, что есть еще один вопрос, который меня очень волнует. Но я не знаю, как к нему подойти… Да, я комиссар Горн, и так далее… не знаю, с чего начать. Есть некоторые вещи, которые не говорятся ни с того с сего. Если бы на вашем месте был кто-нибудь другой… Или вы сами дадите мне повод, или какой-нибудь случай, ниспосланный небом…

— Вы ведь еще не читали писем, господин комиссар, — упорствовала Рут, стараясь перевести разговор на деловую почву.

— Письма? Ах, да.

Горн вынул из кармана несколько конвертов и, разорвав их, пробежал глазами содержание писем. Однако то, с какой готовностью молодой человек переключился с разговора на дело, покоробило Рут, и она тотчас же рассердилась на себя за это. Какое ей в сущности дело до его отношения к ней.

— Чье имение здесь рядом с вашим? — спросил он, отрываясь от писем.

— Доктора Миллера.

— А у него тоже есть арендаторы?

— Да, я даже знаю одного из них, некий Шлеман, только сам он не живет здесь, а сдает в аренду кому-то. Старик. Я видела его несколько раз, когда он приезжал прошлым летом.

— Столяр?

— Да, кажется. Странный какой-то человек.

— Какие постройки у него на ферме?

— Постройки? — удивилась Рут. — Жилой дом, конюшня, флигель, птичник, хлев, амбар… Большое здание молотилки, но она, как правило, закрыта.

— Почему?

— Говорят, что он работал на ней всегда сам, с несколькими рабочими, но у нас ведь теперь повсюду есть электричество, поэтому неудивительно, что теперь там не работают.

— Так.

Горн, по-видимому, напряженно о чем-то думал. Рут, слегка утомленная прогулкой, переменила позу на более удобную и, полулежа на траве, наблюдала, как в соседней ложбинке мирно грелся на солнышке небольшой уж, блаженно потягиваясь и подставляя теплым лучам солнца новую кожу.

— В Индии есть некоторые змеи, которые по преданию приносят счастливый змеиный камень, — сказал Горн, проследовав за направлением ее взгляда. — Они носят его на голове, под кожей. Этот камень обладает чудодейственными свойствами и, в первую очередь, служит противоядием от укуса любой змеи. Обладателя такого камня змеи не трогают. Кроме того, он может исцелять других. Я лично не смог его заполучить. Англичане считают это басней, но я видел собственными глазами…

Девушка, зная, что последует интересный рассказ, повернулась к нему и попросила:

— Расскажите, Горн…

— Меня зовут Олаф, — лукавая улыбка озарила его лицо, а глаза с нескрываемым восхищением остановились на порозовевшем личике девушки.

— Я не привыкла, — начала было Рут, но, заметив укоризненное выражение его лица, окончила фразу совсем не так, как собиралась:

— Расскажите… Олаф.

Какое у него красивое имя! Так звали викингов и рыцарей. Но он не рыцарь… Однако, какое влияние имеет на нее этот удивительный человек с лицом викинга, громкой дворянской фамилией, с криминальной профессией и, как говорят, усталым сердцем.

— Мне удалось встретиться с одним раджой. Я оказал ему небольшую услугу, и он в награду объяснил и показал мне многое. В тюрбане у него был странный аграф[7] с единственным зеленовато-золотистым камнем. Днем он даже не был особенно красивым, но ночью светился, как настоящий змеиный глаз. При мне он исцелил одного укушенного коброй индуса, приложив на несколько минут к ранке этот камень. Опухоль моментально спала, и бедняга был через несколько часов совершенно здоров.

— Надо пойти поискать змеиную кожу, — воскликнула, смеясь, девушка, — может быть, и мне удастся найти камень!

— Для этого не надо далеко ходить, — возразил Горн, зоркие глаза которого давно заметили старую кожу ужа, валявшуюся между камней, где он сбросил ее, по-видимому, совсем недавно. Он сделал движение, собираясь встать, но Рут опередила его.

— Нет, нет, я должна посмотреть сама. — И, быстро вскочив, побежала к камню.