Невеста для ЗОРГа

— Да тебе вон и Саблин подтвердит, — кивнул Евграф, когда я приблизился.

— Не был, не видел, все показания давал под давлением. — Я щелкнул пальцем по зубу и, проведя ногтем по шее, уставился на Полюдова.

Ганчев прыснул, а начоперод, выплюнув в кулак яблочные косточки, пожаловался:

— Заставляет меня Ганчев надавить на Грюнберга, чтоб выписку из госпиталя оформил — мечтает опыт поставить. Электрический, да Паш?

Капитан махнул рукой. Полюдов хмыкнул и, приподняв огрызок, будто бокал шампанского за здоровье, проглотил его с чавком.

— Но на Ганчеве дело еще одно висит, как раз по твоей части. Пособить не хочешь?

— Никак нет, товарищ подполковник. Я в палату хочу. У нас скоро ужин и сон.

— Сон и ужин отменяются. Получай свои вещи, одевайся и дуй к своим. Михей и Руис в конторе ждут Да! Не забудь в отдел кадров к Еленину зайти. Скажешь, выписку твою я уже оформил.

Полюдов вытащил запечатанный коверт, показал мне и велел не мешкать:

— Люди, понимаешь, с ног падают, а он в домино стучит и по библиотекам шляется.

Получив в каптерке вещи и попрощавшись с ребятами, я пошел ко Льву Борисовичу. Грюнберг, к сожалению, был в отъезде. Попавшаяся в коридоре Светланка пожала плечами на вопрос о докторе и лишь потом удивилась, разглядев на мне форму:

— Так вам еще ж дней пять процедурить, — хлопала медсестра ресницами. — Как же?..

— В другой раз долежу!

— Тьфу на вас. И типун на язык!

Светланка поправила завернувшийся обшлаг моей гимнастерки, после чего толкнула легонько, прощаясь:

— Ну, идите уже, сто лет, чтоб вас не видеть.

Я вышел на улицу, на остановку трамвая, став у недавно окрашенной тумбы с афишами. Краска была свежая и этот мирный запах, обволакивая, звал в прошлое. В тот первый военный август, когда я так же уходил из госпиталя домой — на одно утро и несколько часов следующего дня.

Глава 3

Астра. Конец августа или начало сентября 1941-го

Прежний Ленинград, хотя уже начались бомбежки, во многом оставался еще мирным городом. Он казался большим спящим человеком, которого беда застигла во сне; маскировочная раскраска зданий напоминала наброшенную впопыхах одежду. Несмотря на пожары и убитых людей, еще витало недоумение от происходящего. Не оцепенелость боязни, нет, скорее ощущение временности. Казалось, что стоит только сосредоточиться, собраться и морок, принесенный из Европы воем бомбардировщиков да пороховой гарью, исчезнет.

Непривычность маскировочной раскраски дома компенсировал человек у спортивных весов, принимающий монетки со словами «пару лишних кило, гражданин!» На плакатах, призывавших к бдительности, неизменно прорастала «борода» объявлений. Чем дальше, тем больше становилось в них предложений «меняю на продукты», но еще можно было зайти в ресторан и неплохо поужинать.

Однако ресторанные посиделки мне были не по карману. Никуда не заглядывая, добрался я домой и проснулся лишь на рассвете. С севера доносилось буханье зенитных орудий, и растекался по небу жирный, налитый огнем пузырь, проглотивший какой-нибудь зазевавшийся склад.

Астра сидела у меня в ногах, прикрыв колени одеялом.

— Я открыла своим ключом, — зачем-то сказала она, разглаживая шерстяные складки. Выдержав паузу, снегурочка спросила: — Ты почему ко мне не пошел?

— Ну-у…

— Тебе, Андрей, должно быть стыдно.

В последний раз, когда принцесса была в госпитале, мы чуть не поругались, и Астра шутливо упрекала меня в «пристрастии» к младшему медперсоналу.

— Небось, присмотрел себе медсестричку или санитарочку, а?

Хотя санитаркам и сестричкам приходилось таскать и переворачивать тяжелых ранбольных, сидя на тыловой норме снабжения, я включился в игру, предложенную снегурочкой.

— А ты, как хотела?

Она не уехала из Города, потому что перед отъездом получила мое письмо. В тот день немцы пробили оборону на Луге, прорвались к Гатчине и уже нацеливались на Шлиссельбург, чтобы замкнуть смертельное кольцо. Узнав обо всем, я злился и ругал принцессу. Впервые взаимное молчание стало таким долгим, а наши взгляды обращались в разные стороны, и, казалось, не пересекутся уже никогда.

Астра словно находилась между приступами тяжелой болезни. Испугавшись, я начал утешать ее и виниться, что ругал прежде. Снегурочка кивала, прохладной рукой снимая неутихающую боль в голове. Накатывало спокойствие. Я накрывал ее ладонь своею, чтобы тишина не исчезла. И вдруг понял, что молчание Астры, ее отстраненность и замкнутость, не имела к нашей размолвке никакого отношения. Нечто другое, тяжелое и страшное, жгло ее. И эту тяжелость и страшность я никогда не смог бы объять разумом.

Сейчас мы перебрасывались фразами, которые лишь скрывали наш обоюдный испуг. Я боялся ее неожиданного знания чего-то непонятного и страшного, а принцесса — моего страха перед этим знанием.

— Смотри мне, а то охомутает тебя какая-нибудь медсестричка в марле. Пропадешь с такой невестой.

— А я тебя позову. Спасешь?

— Спасу, — очень серьезно ответила принцесса. — Ты зря надеешься от меня отвязаться. Мы даже после смерти будем вместе.

Все еще гремели взрывы, но отзвук их переместился на Кушелевку, да к жирной копоти пожара прибавились голубые электрические вспышки.

— Чего это тебя в загробный мир потянуло? — проворчал я, устраиваясь рядом с Астрой.

— Совсем он не загробный, — прозвенел ее тихий голос. — Обычный мир, только его трудно увидеть.

— Как это?

Она потерла виски.

— Ну как… как в романе мадам Крыжановской-Рочестер, про магов. Там есть комната с зеркалами, где каждое из них — вход в другой мир.

— Здорово! Вот бы зайти в такое зеркало, а там — ни войны, ни немцев, ни прочей гадости.

— Здорово, — согласилась Астра и начала рассказывать о другом, злом мире, где существует наш Город, но в перевернутом виде. Он холодный и почти безжизненный, а его обитатели забирают нашу энергию.

— Представляешь, они проникают своим сознанием в человеческое тело! Присваивают его, как воры — одежду.

Слегка обалдев, я спросил:

— Это у твоей Рочестер написано?

— Да, наверное. — Астра нервно передернула плечами, произнеся это с таким сомнением, что я положил ей руку на лоб.

— Ну тебя! — Снегурочка рывком скинула мою руку и, поднявшись, стала у окна. — Смеешься все! А Совета предупреждала тебя, что я — ведьма!

— Предупреждала! — засмеялся я. — От нее вестей совсем нет?

Безнадежно покачав головой, Астра сказала:

— У нее, думаю, ужасно секретное задание. Такое, что никто и знать не может, кроме командира, — и с определенной гордостью намекнула, что сама некоторым образом причастна к тому секретному поручению, интересоваться которым не следовало даже мне.

Я знал, что принцесса вместе с Советой Полтавцевой ходили в военкомат. Ветку взяли, а ее забраковали по малолетству. И, наверное, от того, что не сгодилась она для трудного и опасного дела, а Ветка сейчас в германском тылу, снегурочка, с тревогой и обидой, добавила:

— Нельзя ей туда. Совета прямая и честная, она сразу себя выдаст.

Встав, я подошел и обнял принцессу за плечи; она отозвалась поцелуем…

— Андрей, скажи, это все надолго?

— Нет, конечно. Скоро наступление будет. Товарищ Сталин не допустит, чтобы немцы у Ленинграда стояли.

Астра опустила голову.

— Знаешь, продуктов все меньше, а очереди все больше. Алла Федоровна, соседка, говорит, что надо припасать еду и спички. Она как мышь: бегает все, вынюхивает. Мне кажется, у нее усы даже выросли и шевелятся. Недавно лист жмыха откуда-то принесла.

Снегурочка распахнула окно, будто ей не хватало воздуха.

— А я не хочу вынюхивать. И со жмыхом в сумке не хочу. Это низко и недостойно. И самое горькое в том, что многие из тех, кого уважала раньше, тоже стали мышами. Но, наверное, это правильно — у них дети.

Пальцами я ощутил внезапную остроту ее ключиц.

— Да, милый, твоя принцесса немного постройнела.

— Ты завтракала?

— Завтракала. Съела хлеб из твоего вещмешка. Концентрат оставила тебе.

Она сняла матерчатую салфетку с тарелки, где под кипятком томился суп-каша из гороха. Помедлила, а потом решительно пододвинула ко мне гороховую массу:

— Вот!

— Давай-ка вместе. Если будешь продолжать стройнение…

— Не буду! Нас вообще вчера кормили горячим первым и вторым блюдом.

— Нас?

— Заводская дружина противовоздушной обороны.

— Мало тебе за станком стоять?

Астра отмахнулась и тут же принялась рассказывать о новых подружках, о том, как некоторые делают специальные тумбочки, чтобы достать до станка.

— И спят прямо в цеху! И знаешь, мы счастливы, что помогаем бить фашистов!

Она продолжала говорить почти без остановки. Я узнал имя их бригадира — Джон Сильвер. Так его звали из-за настоящего протеза ноги. Правда, не деревянного, как у книжного пирата, а изготовленного из легких дюралевых трубок. Рассказала принцесса о мальчишках, собирающих бутылки не для пункта приема стеклотары, а для химического завода, на котором делают бутылки с зажигательной смесью. Некоторые собрали по нескольку тысяч.

Она замолчала, вбирая ноздрями запах каши.

— Я половину ужина Кузьмичу отдала. Он старенький и видит плохо. А сволочь из магазина талонов из карточки на неделю вырезала — знала, что не увидит.

Ругать принцессу я, конечно, не стал, но выводы сделал. Поэтому решительно подтянул табуретку и полез наверх к антресолям. В самый дальний угол. Нужно было извлечь большую картонную коробку и переложить все, что в ней есть, в «сидор». Я решил отнести его в дом принцессы, где вполне безопасно.

То, что лежало в ящике, могло и не понадобиться в ближайшее время; тогда это станет просто подарком для «послевойны».

* * *

На удивление, народу в трамвае было немного. Астра, приложившись щекой к поручню, смотрела на проплывающие по набережной здания. Рядом сидели двое рабочих. Неизвестный предмет их спора одного — с выглядывавшей из кармана линейкой — сильно цеплял. Разговаривал он громко и напористо, и лишь фигура, склонившаяся к более старшему товарищу, выдавала в нем просителя. Собеседник его наоборот — расположился на скамье прямо и глядел чуть насмешливо:

— Ты, поди, и в бюро просил и Некрасову жаловался?

— И в бюро, и у Некрасова был, — без запинки отвечал молодой, напирая дальше: — Только везде одно долдонят: специалист, не можем, не имеем права, на фронте и без вас… Твое слово бы очень пригодилось. Даже мимоходом. Кадрового питерского рабочего с большевистским стажем, кто не послушает?

— Так ведь ты сам, — все так же улыбался приятель, — Орденоносец, член бюро райкома, товарищ Киров тебе руку жал. Это по старым временам не меньше чем генерал…

— Смотри, — дернула меня за рукав снегурочка, показывая на очередь человек в двадцать возле конфетной фабрики. — Что это?

— У Дурдина[1] распродают, — пожилой рабочий, усмехнувшись, посмотрел на меня. — Иди, служивый, побалуй ляльку свою мармеладками.

Вслед за этим приподнялся и посмотрел в окно упорный его товарищ, а принцесса уже тянула меня к выходу.

Однако продавали вовсе не мармеладки. Вино в коробках складировалось прямо на земле, а деревянные ящики с коньяком ставили рядом.

— Без карточек, — деловито сообщил неприятный тип в рубахе апаш, — дают по две в руки, но цена! — Он закатил кверху глаза и тут же принялся пересчитывать наличность.

Очередь состояла из людей разночинных и с достатком. Лишь немногие — семейная пара, молодящаяся дама в шляпе, да две одинаковых на лицо, но разные годами гражданки, очевидно, мать и дочь, — выглядели скромно. Когда мы оказались у прилавка, выяснилось, что брать товару можно сколько угодно. Но цена действительно оказалась…

— Коммерческая, — упредил юркий работник прилавка, косясь на мою нарукавную звезду. — Мы от Леноблпита…

Отойдя, я устроил в противогазную сумку принцессы бутылки с вином, а коньяк удалось впихнуть в «сидор». Хороший, кстати, коньяк — «Шустов». Помню, что нэпмачи его весьма уважали. А вот насчет вина — не знаю. Бутылки оказались без этикеток. Вместо них были приклеены бумажки с чернильной надписью «Массандра. Бутылир 24.09.1924».

На все это счастье ушел денежный аттестат за месяц, да еще Астра отдала последние червонцы. Так что оплатить проезд в трамвае оказалось нечем. Хорошо, еще вагон уже подходил к Большеохтинскому, иначе пришлось бы пылить пешком — протянутые 26 копеек — все, что мы наскребли, — кондукторша не взяла.

— Денег у него нет! — стала вопить эта тетка, да еще с такой крепкой ненавистью, что народ начал недоуменно переглядываться.

Она еще выплевывала какие-то гадости и толкала кожаной сумкой до тех пор, пока морячок с задней площадки не пригрозил ей «оформить всю кассу» прикладом.

— Держи, командир, — сказал он, протягивая бумажный рубль, — где зацепило?

— Под Тосно. Спасибо, братишка, мы уже выходим.

Балтиец весело подмигнул и сказал, как матрос Железняк из кино:

— Повылазила контра всякая.

То, что контра вылазит, я убедился сразу по выходу из вагона. Пятеро бойцов в полевой форме НКВД «принимали» бандитов. Обрез мосинки валялся на земле; к нему присоединился нож, а из бандитских карманов извлекли цепочку и несколько золотых колец.

Мы стали выбираться из толпы, чтобы перейти Большеохтинский, как вдруг сзади раздался крик: