История экономической мысли

Но наслаждение, считает Аристотель, может быть чрезмерным:

...такие люди ищут средств, которые доставляли бы им этот преизбыток наслаждений; если люди не в состоянии достигнуть своей цели при помощи искусства наживать состояние, они стремятся к ней иными путями и для этого пускают в ход все свои способности вопреки даже голосу природы. Так, например, мужество заключается в отваге, а не в наживании денег; точно так же военное и врачебное искусства имеют в виду не наживу, но первое

— одержание победы, второе— доставление здоровья. Однако эти люди обращают все свои способности на наживу денег, будто это является целью, а для достижения цели приходится идти на все (ibid., p. ig; там же, с-

393)-

Некоторое время Аристотель продолжает развивать эту мысль, а затем подводит итог размышлениям. Его вывод имеет необычайную важность для того предмета, к которому я вскоре собираюсь перейти — для истории экономической мысли Средневековья. Аристотель говорит о наживании денег:

Это искусство, как мы сказали, бывает двояким: с одной стороны, оно относится к области торговли, с другой — к области домохозяйства, причем последнее обусловлено необходимостью и заслуживает похвалы, обменная же деятельность

56

ЛЕКЦИЯ 2 по справедливости вызывает порицание, как деятельность, обусловленная не естественными причинами, но

(возникшая в силу необходимости взаимного) обмена (между людьми). Поэтому с полным основанием вызывает ненависть ростовщичество, так как оно делает сами денежные знаки предметом собственности, которые, таким образом, утрачивают то свое назначение, ради которого были созданы: ведь они возникли ради меновой торговли, взимание же процентов ведет именно к росту денег. Отсюда это и получило свое название; как дети походят на своих родителей, так и проценты являются денежными знаками, происшедшими от денежных же знаков. Этот род наживы оказывается противным природе (ibid., p. 2O; там же, с. 395)-

Изучая историю экономической мысли Средневековья, вы обнаружите, что она может быть весьма просвещенной в любом другом отношении, но это суждение Аристотеля и некоторые (не все!) тексты из Библии неизменно применяются в ней для оправдания жесточайших законов против взимания любых процентов с заемного капитала. Подробнее мы обсудим этот вопрос позже.

Мы достаточно поговорили о «Политике» Аристотеля. В своей «Этике» он продолжает обсуждать функции денег и их наживание, как будто он не предупреждал читателей весьма сурово о границах наживания денег в «Политике». Отрывок из «Этики» цитирует в свой книге Монро (вы также найдете его в переводе «Этики», поскольку книги Монро в магазинах нет), в котором изложен глубокий экономический анализ денег. В «Этике» же Аристотель рассуждает о справедливости и справедливом обмене — взаимном обмене. Он говорит, для того чтобы обмен был справедливым, необходимо, чтобы предметы обмена были равноценны, а чтобы предметы обмена были равноценны, необходима общая мера ценности.

Для этого появилась монета, она служит в известном смысле посредницей, ибо ею все измеряется, а значит, переизбыток и недостаток, а значит, и то, сколько башмаков равно дому или еде. Соответственно отношения строителя дома к башмачнику должны отвечать отношению определенного количества башмаков к дому или к еде. А если этого нет, не будет ни обмена, ни (общественных) взаимоотношений (Aristotle, 19481 Р- 2у;

Аристотель, 19833, с. 156).

57

Основная глава учебника, который использовался в этом заведении в мои студенческие годы —

«Богатство» Эдвина Кэннана (Carman, 1919) ~ называется «Контролирующая сила спроса». Аристотель пишет: «Словно замена потребности, по общему уговору появилась монета»,—без которой не будет общественных отношений. Затем этот выдающийся человек говорит о том, что деньги служат не только для моментального обмена, но и залогом:

Монета служит нам как бы залогом возможности обмена в будущем, если возникнет нужда, ибо нужно, чтобы у того, кто приносит (деньги), была возможность приобрести (на них что-либо) ... монета, словно мера, делая вещи соизмеримыми, приравнивает; и как без обмена не было бы (общественных) взаимоотношений, так без приравнивания — обмена, а без соизмеримости—приравнивания (ibid., p. 2у; там же, с. 157)-

Эти идеи Аристотеля оставались влиятельными на протяжении всей истории экономической мысли.

Более того, до тех пор пока в конце XVIII века не появились Петти, Адам Смит и Юм, ничего более определенного о функциях денег сказано не было. Так что, я думаю, вы должны по достоинству оценить Аристотеля за то, что он первым сформулировал эти (для вас довольно банальные) предположения.

Ему также приписывают некоторые соображения по поводу принципа убывающей предельной полезности, которые звучат в малоизвестном его произведении «Топика» и которые цитировал после подъема австрийской экономической школы немецкий ученый Краус (Kraus, 1905)- Но это замечание по ходу. Аристотель определенно имел некоторое представление об этом предмете, которое, возможно, передалось более поздним авторам, хотя и неявным образом. По моему мнению, это не то, за что мы прежде всего должны благодарить Аристотеля, а вот его разделение потребительной и меновой ценности, его осуждение торговли и ростовщичества, независимо от того, верны они были или нет, имели впоследствии огромное влияние.

Итак, в рамках нашего курса мы достаточно подробно обсудили экономическую мысль древних греков.

В Древнем Риме экономической мысли было совсем мало. Удивительно, что Рим, в отличие от Афин, которые свою относительно небольшую империю потеряли, стал главной империей за-

ЛЕКЦИЯ 2 падной цивилизации, перед тем как пережил упадок и распад. Он правил многими расами, многими областями, где использовались разные языки; все их граждане в той или иной форме стали либо гражданами Рима, либо рабами римлян. Римляне занимались обширной государственной деятельностью, строили дороги, мосты, активно пользовались деньгами и кредитом, но они не занимались экономическими рассуждениями. У римлян можно почерпнуть весьма глубокие и влиятельные идеи об институте собственности, которые проистекают преимущественно от римских юристов, а не от мыслителей, рассуждавших об экономических отношениях в обществе.

А что же христианство? Ранние христиане не предлагают нам новых рассуждений на экономические темы по той простой причине, что они верили, что близится конец света: им сказал об этом сам основатель христианства. Они не видели нужды думать о завтрашнем дне и размышлять об экономическом устройстве общества. В начальных главах «Деяний апостолов» звучит некоторое описание аскетизма, следуя которому христиане объединяют свою собственность. Вам знакома правдивая история Анания и Сапфиры, которые сделали вид, что отдали свою собственность в общее пользование, а сами скрыли часть ее, и небеса за эту ложь поразили их смертью. Но в целом ранние христиане экономическими изысканиями не занимались.

В следующие века коммерция почти прекратилась, вместе с денежной экономикой, благодаря захвату Римской империи азиатскими народами, а также захвату Северной Африки мусульманами, который отрезал Средиземноморью возможности для ведения морской торговли. Однако по- степенно, уже после окончания периода раннего Средневековья, то есть к X-XIII векам, общество стабилизировалось. При этом торговля, а с ней и сложные экономические рассуждения, пережили возрождение.

Однако христианские мыслители того времени исходили из иных идей, чем греческие философы.

Греки находились в поиске лучшего государства — Платон идеального, а Аристотель наилучшего из возможно достижимых. Схоласты были куда больше озабочены (поскольку государства в их современной форме в те дни только начинали формироваться) долгом человека. Их волновало, что должен и чего

59

не должен делать христианин. Если вы раскроете великую «Сумму теологии» Св. Фомы Аквинского, которую многие католики до сих пор считают полным и конечным источником теологической мудрости, вы найдете в ней раздел, посвященный экономическим вопросам. Однако этот раздел для нас звучит очень странно. Он открывается предложением: «Далее надлежит рассмотреть грехи, которые имеют место при добровольных сделках» (Aquinas, 1948, р. 535 перевод на русский А.

Апполонова).

Об этих грехах, связанных с добровольными сделками, я расскажу вам на следующей лекции.

Лекция 3. Фома Аквинский и схоласты

ЗАКАНЧИВАЯ прошлую лекцию, мы кратко обсудили знаменательное отсутствие в светской литературе Римской империи экономических рассуждений, а также скудость этих рассуждений в трудах ранних христианских апостолов или теологов периода до начала Раннего Средневековья. Затем я перешел к моменту возрождения денежной экономики и развития процветающей торговли и небольших производств, которое происходило в Италии. Я привлек ваше внимание к тому, что цели моральных философов в этот период изменились. В то время как греки концентрировались на обсуждении экономических характеристик хорошего государства, христианские философы сконцентрировались на обязанностях индивида: как должен вести себя христианин? Кажется, я завершил лекцию, процитировав первое предложение той части «Суммы теологии» Фомы Аквинского, в которой он предлагает обсудить грехи, связанные с обменом.

Я хотел бы посвятить этот час краткому и весьма поверхностному рассказу о тех редких комментариях на тему ценности и распределения, которые попадаются в трудах христианских теологов, начиная с

XIII века и заканчивая Реформацией. Я должен вас предупредить, что эта лекция, в отличие от остальных тридцати четырех лекций моего курса, основывается на вторичных источниках. Мое непо- средственное знакомство с трудами католических теологов Средневековья можно назвать ограниченным. Я должен был вам это сказать, поскольку наша сегодняшняя тема довольно противоречива. Что же, давайте начнем разбираться в противоречиях.

В те дни, когда история экономической мысли впервые стала объектом серьезного внимания, рассмотрение соответствующих теологических трудов авторов Средневековья было весьма поверхностным и, как свидетельствуют последние исследования, в некоторой степени недостоверным. В молодости я был увлеченным сторонником «Гильдейского социализма», движения, которое было популярно во время Первой мировой войны и незадолго до ее начала. Я помню книгу достойного восхищения человека по имени А.Дж.Пенти (Pentey, 1917)1 который исследовал гильдейскую систему

Средневековья и пытался применить свои выводы к современному обществу, которое хотел изменить. По мнению Пенти, центром притяжения в том обсуждении ценности и обмена, которое вели средневековые теологи, была справедливая цена. В этом заявлении нет ничего противоречивого. Однако противоречиво толкование того, что такое справедливая цена. По мнению великих авторитетов прошлого, справедливая цена была непосредственно связана с иерархическим статусом человека в обществе. Считалось, что справедливая цена—это цена, которую можно установить более или менее объективно, что она зависит от издержек производства блага, особенно от затрат труда, затраченного на его производство, что, в свою оче- редь, связывалось с определенным устройством общественной иерархии. Справедливой ценой считалась такая, которая, учитывая объем вложенного труда и тому подобное, позволяла вам сохранить свой статус в иерархической системе. Исходя из этого (и вот мы вернулись к г-ну

Пенти) считалось, что организация производства зависит от гильдий, ассоциаций производителей, которые следили за тем, чтобы за блага взималась справедливая цена.

Однако не стоит переоценивать авторитетность такого толкования средневековых трудов моральных философов. Действительно, в какой-то момент оно вдохновило не кого-нибудь, а самого Макса Вебера, величайшего социолога XX века. Вы еще убедитесь, что это толкование легло в основу глав по экономике Средневековья в книге Эшли «Экономическая история» (Ashley,

1901); книги Тони «Религия и становление социализма» (Tawney, 1926), которая имела колоссальную популярность и продолжает вызывать огромное уважение одним только стилем изложения, а также книги авторитетного итальянского политика Фан-фани (Fanfani, 1961). Все эти авторы поддерживали такое

толкование. Однако, насколько я могу судить (и позвольте мне в этом воздержаться от догматичности), это толкование во многом надуманное. Если вы прочтете рекомендованную мной работу Шумпетера (Schumpeter, 1954» Шумпе-тер, 2004), который очень хорошо описывает этот период (помните, я не рекомендую начинающим читать всю тысячу страниц Шумпетеровой работы, но вы можете прочесть только главу о философах-схоластах), вы увидите, что он утверждает ровно противоположное — и я вскоре расскажу, какую он занимает позицию по этому вопросу.

Еще влиятельней, чем Шумпетер, в этом вопросе стал автор этой монографии, и я подозреваю, что мнение Шумпетера отчасти основано на его работе. Я считаю эту монографию лучшим известным мне введением в предмет, она написана недавно скончавшимся историком экономики, который, кажется, начинал свою карьеру в Лондонской школе экономики, Реймондом де Рувером (Raymond

de Roover). Она издана гарвардской библиотекой Кресса и называется «Св. Бернардин Сиенский и св. Антонин Флорентийский: два великих экономических мыслителя Средневековья» (de Roover,

1967). Я считаю эту книгу лучшим из всего, что Рувер написал на эту тему, но если кому-то из вас будет трудно добыть экземпляр для ознакомления (они должны быть в библиотеке), вы можете прочесть более раннюю статью де Рувера о справедливых ценах и их определении, она есть в том сборнике эссе, который указан на последней странице вашего списка литературы.

Главная идея статьи Рувера о справедливых ценах (de Roover, 1958) РР- 24-26)1 равно как и его статьи о Св.Бернарди-не и прочих, заключается в том, что почти все те авторитеты, на мнение которых я обратил ваше внимание, в своих рассуждениях опираются на высказывания некоего

Генриха фон Лангенштайна, жившего в 1327-1397 годах. Этот Ланген-штайн заявлял, что если власти не фиксируют цены, то производитель не должен требовать ничего сверх той суммы, которая позволит ему сохранить свой статус. Это высказывание Лангенштайна было впервые процитировано великим немецким экономистом и историком экономической мысли Рошером в его истории немецкой экономической мысли 1874 года издания. Все остальные позаимствовали его, как пишет де Рувер, именно у Рошера. Однако, по мнению

де Рувера и Шумпетера, Лангенштайн был весьма незначительной фигурой, не имевшей особого веса в обширной средневековой литературе по моральной философии. Рувер также считает, что наиболее авторитетные ученые-схоласты придерживались совсем другого мнения.

Начнем со Св. Фомы Аквинского, отрывки из трудов которого вы найдете в чрезвычайно полезной книге Монро по истории ранней экономической мысли. Рассуждение Св. Фомы о грехах, которые возникают в ходе обмена, несколько топорно и довольно педантично, а в некоторых местах очень трудно понять, что он имеет в виду. Время от времени читателю кажется, что автор «Суммы» пишет об изолированном обмене, и, конечно, изолированный обмен ставит нас перед совсем иными моральными вопросами, чем более высокоорганизованные формы общественного обмена.

Этот аргумент в поддержку мнения де Рувера приводит Эшли.

Св. Фома цитирует самого Св. Августина, превозносящего поведение человека, которому было предложено купить книгу по цене, более низкой, чем, предположительно, ему пришлось бы заплатить за нее у другого продавца, и который отказался заплатить запрошенную цену и предложил вместо нее более высокую. Не думайте, что в данном контексте я не согласен со Св.

Августином. Предположим, что любой, или почти любой, из вас (а среди вас могут оказаться люди весьма подкованные в области истории экономической мысли) пришел бы ко мне, предложил, допустим, экземпляр Кантильонова эссе о природе торговли, и попросил бы за него пять фунтов. Я был бы подлецом, если бы дал вам пять фунтов, зная, что опытный продавец мог бы заплатить за оригинальный экземпляр первого издания «Эссе о природе торговли» Кантильона

(Cantillon, 1755) ~~ ° кот°' ром я еще расскажу вам в отдельной лекции —до сотни фунтов. Однако на обсуждении индивидуальных отношений далеко не уедешь. Если бы я пришел, допустим, к

Фрэнсису Эдвардсу, в один из лучших антикварных магазинов Лондона, что на Мэрилебон-Хай-

Стрит, и мне предложили там «Эссе» Кантильона за пять фунтов, я бы его отхватил с руками. Я бы посчитал, что Фрэнсис Эдварде должен знать свое дело, а если я знаю его дело лучше, чем он, мне вовсе не стыдно заключить с ним выгодную сделку. Многие пре- подаватели истории экономической мысли собрали весьма внушительные библиотеки благодаря тому, что знали о своем предмете больше, чем букинисты.

Но де Рувер (de Roover, 1965, р- 28) утверждает, что, за исключением случаев, когда Св. Фома обсуждает изолированный обмен, под справедливой ценой он подразумевает такую цену, которая могла бы установиться на более или менее конкурентном рынке. Он подкрепляет свое мнение ци- татой из Фомы Аквинского, в которой говорится, что, если торговец прибыл куда-то, где его товар в дефиците, и знает, что примерно через неделю после него туда же должны прибыть и другие торговцы, которые снизят на этот товар цену, он не совершит смертного греха, продав товар по цене, преобладающей в данном месте. При этом Св. Фома все же добавляет, что со стороны торговца более добродетельно было бы все же рассказать местным жителям, что за ним спешат другие.

Экономическую мысль Св. Фомы приходится собирать по кусочкам. В одном месте он как будто является предвестником теории ценности, основанной на полезности, потому что утверждает, что в противном случае мышь, в которой есть принцип жизни, ценилась бы выше жемчуга, яв- ляющегося мертвой материей. Эти слова предполагают, что он имел некое понятие о том, о чем говорят современные экономисты, обсуждая связь между полезностью и ценой1. Впрочем, я полагаю, что думать так большая ошибка, особенно учитывая, что Св. Фома не жалеет сил вслед за главным философом Аристотелем, чтобы опорочить торговлю, целью которой не является естественное обеспечение домохозяйства. Лучше, я думаю, обратиться к более поздним авторам- схоластам, особенно к Св. Бернард и ну Сиенскому (1380-1444) и его проповедям, которые в переводе называются «Вечное Евангелие» (San Bernardino of Siena, 1484). Всего этих проповедей шестьдесят пять, четырнадцать из них посвящаются проблемам контрактов, обмена, цены и так далее.

Де Рувер весьма подробно описывает труды Св. Бернар-дина, которые не так-то просто раздобыть.

Если вы прочтете, что пишет о них де Рувер, вы сразу отметите опреде-

1. См.: De Roover, 1967, p. ! ленный контраст со Св. Фомой. Св. Фома, как я только что говорил, перенял у Аристотеля пренебрежительное отношение к торговле в качестве профессии — к торговле, выходящей за пределы естественного обеспечения нужд домохозяйства. Св. Бернардин же признает торговлю и обрабатывающую промышленность полезными занятиями. Он превозносит их. Он превозносит честного торговца. В одном месте сурово порицает уловки бесчестных торговцев. Он также очень строго критикует беззаконие путешествующих торговцев. Интересно, что мишенью его критики стали именно они. Адам Смит в «Богатстве народов» (Smith, 1776; Смит, 2007) затрагивает вопрос моральности торговли. По его мнению, там, где есть обширные рынки, люди узнают те уловки, к которым могут быть склонны отдельные торговцы, и стремятся не попадаться на них, так что с этой точки зрения, считает Адам Смит, в местах широкого распространения торговли честность — это лучшая политика. В этом отношении, как мне кажется, мнения Адама Смита и Св. Бернардина не слишком расходились, но Св. Бернардин со всей тяжестью обрушивается на обман и нечестную конкуренцию. Затем он констатирует, что хорошая предпринимательская деятельность, хорошие управленческие умения, весьма редко встречаются, так что он не против того, чтобы они были вознаграждены. Он также солидарен с Аристотелем в осуждении Платона, проповедовавшего коммунизм в классе стражей. Как и Аристотель, он считает, что будет лучше, если за собственностью будут присматривать люди, напрямую заинтересованные в ее использовании с це- лью получения выгоды, а не если она будет принадлежать всем. Интересно (предупреждаю, что этот комментарий необъективен!) очень интересно, что все те средневековые теологи, которые поддерживали коммунистические, монастырские институты, вслед за Аристотелем осуждали общую собственность вне монастырских стен.

Однако самое интересно, что Св. Бернардин говорит о теории ценности и денег. Св. Фома, как я уже говорил, сравнивал ценность мышей и жемчужин. Де Рувер (de Roover, 1967, р-17) пишет, что, хотя Тони и старается изобразить Карла Маркса последним из схоластов, всегда ставивших цену в зависимость от издержек труда, он, Рувер, прочесал соответствующую литературу и ничего похожего у Св. Фомы

66

ЛЕКЦИЯ 3 не нашел. Св. Бернардин же очевидно избрал противоположный подход, утверждая, что ценность определяется тремя элементами. Первый из этих элементов — истинная полезность предмета, в том смысле, что предмет тем или иным образом служит на благо потребителю. Второй элемент — это редкость предмета, а третий — его желанность. Де Рувер (ibid., p. i8) считает, что разделение полезности и желанности имеет определенное значение. Возможно, для моральной философии оно и имело значение, но, когда мы говорим о полезности в современной теории ценности, оно значения не имеет. В этом месте я немного расхожусь с де Рувером во взглядах на современное развитие экономической теории. Де Рувер считает, что было бы неплохо, если бы классификация

Св. Бернардина сохранилась до наших времен.

А что можно сказать об оригинальности Св. Бернардина в этом вопросе? Де Рувер в своих ранних статьях писал, что изложение Св. Бернардина было не только самым мощным, но и самым оригинальным среди текстов других философов-схоластов. Однако теперь он обнаружил следы

(ibid., pp. 19-20) дискурса Св. Бернардина о ценности и полезности в трудах Пьера Оливи, жившего веком раньше—в 1248-1298 годах. Странно, что Св. Бернардин, человек добродетельный и педантичный, всегда или почти всегда указывавший, окуда взята та или иная цитата, не процити- ровал Оливи, своего предшественника в этом вопросе. Совершил ли Св. Бернардин смертный грех? Нет, говорит де Рувер, потому что Оливи после своей смерти был обвинен в смертной ереси, так что его останки были выкопаны из могилы и развеяны по ветру. И разумеется, Св. Бернардин, находившийся под влиянием итальянской церкви, не захотел написать о том, что на него повлиял еретик, чьи останки были развеяны по ветру.

Итак, Св. Бернардин пишет, что полезность или желанность в качестве фактора, определяющего ценность, не абсолютны. «В противном случае,—пишет он,—стакан воды был бы почти бесценен». Но вода имеется в избытке (ibid., р. 2о). Св. Бернардин не решает парадокса стоимости, в отличие от Адама Смита и некоторых классических экономистов, но он недалек от его решения.

Доктор Боули (Bowley, 1973) в своем весьма интересном эссе говорит и о других об-

6

7

наруженных им авторах, писавших задолго до Адама Смита, а также приводит отрывки из самого

Смита, предполагающие, что, возможно, парадокс ценности был вовсе не так неразрешим, как считали Рикардо и другие.

Согласно Св. Бернардину, цена определяется коллективным вычислением, то есть рыночной оценкой. Иногда продавец вынужден продать что-то дешевле либо дороже, чем купил. Все зависит от текущей рыночной оценки. Св. Бер-нардин признает, что бывают исключения из этого правила.

Он может представить себе ситуацию (ситуацию крайнего дефицита), в которой власти будут вынуждены зафиксировать цены. Насколько мне известно, он не упоминает о том, что, если власти фиксируют цены, чего я не осуждаю в условиях крайнего дефицита, нужно вводить распределение товаров по карточкам, в противном случае дефицит только усиливается. Это современная точка зрения.

Св. Бернардин проклинает монополистический захват рынка во всех его проявлениях. Он считает монополистическую практику настолько безнравственной, что пишет, что она должна быть наказана бессрочной ссылкой в этой жизни и вечной мукой в пламени ада в жизни загробной. Вот примерно все, что он пишет о ценах на обычные товары.

О заработной плате Св. Бернардин говорит только то, что к ценам на услуги должны применяться те же правила, что и к ценам на товары. Эта сторона вопроса, согласно де Ру-веру (de Roover, 196/'

РР- 24~27)> гораздо лучше проработана другим великим экономистом Средневековья —Св.

Антониной Флорентийским (i389-1459)> автором «Суммы теологии» (Sant' Antonino of Florence,

1511). Он принимает теорию ценности Св. Бернардина и активно порицает нечестных работодателей, равно как и работодателей, которые платят работникам товарами вместо денег или обрезанными монетами вместо полноценных. В его времена во Флоренции некоторые работодатели поступали именно так. Он также порицает работников, которые портят рабочие материалы. И хотя философы-схоласты, как утверждает де Рувер, очень мало писали о гильдиях,

Св. Антонин упоминает гильдию торговцев тканями. Он осуждает ее за то, что ее члены платят работникам товарами или неполноценными монетами.

Я мог бы и дальше развивать эту тему, но мы приблизились к вопросу, более интересному с аналитической точ-

ки зрения. Каковы бы ни были мнения поздних схоластов (а поздние схоласты определенно следовали взглядам Св. Бернардина и Св. Антонина, а не Лангенштайна и его приверженцев), все они сходились с Аристотелем в его неприятии ростовщичества. Имеет смысл почитать Св. Фому, если сумеете раздобыть его книги, потому что Фома Аквин-ский об этом пишет много и ясно, и его точку зрения принимают многие моральные философы.

Вопрос номер 78 в «Сумме» посвящается греху ростовщичества, он озаглавлен «О грехе ростовщичества, который имеет место при займах». Вы знаете, что ростовщичество в полемике средневековых философов понимается как процент с займов. Они не возражали против прибылей партнерств. Но они, во всяком случае вначале, несгибаемо противостояли взиманию процентов с денег, выданных в качестве займа, так же как и Аристотель.

Св. Фома начинает, как это принято, с цитат. Я должен отметить, что не все тексты из Ветхого и

Нового заветов, которые он цитирует, подтверждают его точку зрения. Он начинает с аргумента в пользу займов: «Кажется, нет греха в том, чтобы взимать проценты с денежных займов, ибо никто не может грешить, следуя примеру Христа. Но Господь говорит (Евангелие от Луки, 19:23)."» Все ли из вас знакомы со Священным Писанием? Я спрашиваю не как верующий человек, просто вы многое упустите, если не прочтете этот замечательный литературный памятник. В притче о не- добросовестном домоправителе, которую я не стану повторять, чтобы не оскорблять тех, кто с ней уже знаком, Христос вкладывает в уста работодателя нечестного управителя упрек (управитель растратил деньги, которые ему доверили). «Для чего же ты не отдал серебра моего в оборот, чтобы я, придя, получил его с прибылью?» (Aquinas, 1948, р- 65). Затем Св. Фома цитирует отрывок из

Исхода (23:19)* гДе последователям Моисея говорится: «Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдать в рост, иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост» (ibid.).

Но этому противоречат,—и на этот аргумент Св.Фома опирается очень веско — слова из Исхода

(22:25): «если дашь деньги взаймы бедному из народа Моего, то не притесняй его и не налагай на него роста» (ibid., p. 66). Эту

69

цитату можно понимать как относящуюся к случаю изолированного займа, выданного кем-то, у кого с деньгами хорошо, кому-то, у кого с ними плохо, и именно так ее толкует Св. Фома. В этом случае, как и в случае изолированного обмена, может быть более одного мнения о том, что хорошо и правильно.

Современный экономист не обвинит нас в глупости, если мы скажем, что богатый человек, одалживая деньги очень бедному человеку в момент нужды или затруднения, не должен брать с него процентов.