Ардаф

Она встретила его взгляд с упрёком и удивлением.

– Из далёкой-далёкой страны, Теос! – и он вздрогнул, когда она так назвала его. – Из той земли, где любовь не исчезает и обещание не забывается!

И снова этот таинственный свет промелькнул по её бледному лику, цветочная корона на миг, казалось, вспыхнула диадемой из звёзд. Сердце его быстро забилось – мог ли он ей поверить? Была ли она действительно той сияющей пери7, чья эфирная красота так долго преследовала его воображение? Нет! Невозможно! Ведь если это она, то зачем бы ей скрывать свою природную красоту под маской такой обычной девушки?

Он испытующе вглядывался в каждую чёрточку её лица, и его сомнения по поводу духовного происхождения девушки всё более и более укреплялись. Она была живой, дышащей женщиной – обычным существом из плоти и крови, но как же тогда она появилась на поле Ардаф? Этот вопрос мучил его, пока вдруг логическое объяснение всей тайны не осенило его разум. Гелиобаз прислал её сюда специально, чтобы встретиться с ним! Ну конечно же! Каким же слепцом он был прежде, не видя столь прозрачной схемы! Хитрый халдей решил, что он, Теос Олвин, примет свой транс за реально пережитый опыт, так что вера в «вещи незримые и вечные» должна укрепиться. Многие теоретики психологии поддержали бы подобный обман как не только допустимый, но даже и достойный похвалы, если его используют в добрых намерениях. Даже почтенный затворник Эльзир, должно быть, сыграл свою роль в этом заговоре, и эта «Идрис», как она себя называет, несомненно, была отлично вышколена для своей роли! Целый план ради этого разговора! Что ж, он сыграет в нём свою роль, решился он! Почему бы и нет? Девушка чрезвычайно хороша – подлинный дух очарования! И небольшое любовное приключение под луной вреда не сделает. Тут он вдруг понял, что, пока все эти мысли проносились в его голове, он неосознанно позволил её рукам выскользнуть из своего пожатия, и теперь она стояла, отстранившись на небольшое расстояние, остановив на нём свой взгляд, исполненный самого искреннего сожаления. Он поспешно шагнул к ней, и тогда кровь его вскипела от ощущения необычайного удовольствия – удовольствия острого, почти до боли.

– Идрис! – прошептал он. – Идрис… – и замер в нерешительности.

Она взглянула на него с печальной задумчивостью потерянного и страдающего ребёнка, и лёгкая дрожь пробежала по всей её нежной фигурке.

– Мне холодно, Теос! – прошептала она с мольбой, снова протягивая к нему ручки – прекрасные, словно лепестки лилии ручки, на которые он удивлённо смотрел, но не взял. – Холодно, и я очень устала! Путь мой был долог, а земля темна!

– Темна? – повторил Олвин механически, всё ещё занятый подозрительным созерцанием её прелестной податливой фигуры, её нежного приподнятого лица и сверкающих золотом волос. – Темна? Здесь? При свете яркой луны? Нет, я видел много дней, что были темнее сегодняшней звёздной ночи!

Глаза её остановились на нём с определённо жалостливым удивлением, она устало уронила протянутые руки, и тень печального воспоминания перечеркнула красоту её лица.

– Ах, я и забыла, – глубоко вздохнула она, – о том, что этот странный, печальный мир называет светом тьму.

Мгновенная дрожь потрясла Олвина при этих словах. Он смотрел на неё в замешательстве и начал считать, что раз уж эта девушка, столь хорошо усвоившая таинственные речи и манеры, была явно отправлена на эту встречу с ним, то его едва ли можно винить в том, что он примет её слова за истину и насладится полным правдоподобием этого романа и необычайностью приключения.

Глаза его сверкали, когда он смотрел на неё, стоявшую пред ним, столь беззащитную и всю во власти его милосердия; его прежняя ленивая, скептическая улыбка заиграла на гордых губах – та самая улыбка мраморного изваяния Антиноя, сказавшего: «Поставьте меня пред лицом Истины – и я всё-таки не отброшу сомнений!» Выражение невольного восхищения и пробуждающихся страстей омрачило его лицо, он хотел что-то сказать, но она, глядя на него пристальным, наблюдательным, страстным взглядом, вдруг заломила руки в отчаянии и издала болезненный, рыдающий крик, поразивший его в самое сердце.

– Теос! Теос! О мой неверный возлюбленный! Что могу я сделать для тебя! Любовь, которой ты не видишь, не будет понята тобой; любви, которой ты противишься, ты не признаешь! Увы! Мой путь был напрасен, затея моя – безнадёжной! Ибо пока твоё неверие противится моей мольбе, как я могу увести тебя от опасности? Как перекинуть мост через пропасть между нашими душами? Как заслужить для тебя прощение и благословение у Царя Христа!

Слёзы стремительно хлынули из её глаз, и Олвин, устыдившись, подскочил к ней в раскаянии.

– Ты плачешь из-за меня? – воскликнул он. – Милая Идрис, не трать слёз на недостойного, а лучше улыбнись и снова говори о любви! И мелодия твоего голоса станет моим евангелием, взгляд твоих мягких глаз – моей верой, а что касается прощения и благословения, то мне не нужно иного, кроме твоего! Любовь – мой единственный бог, и кто усомнится в его могуществе и не воздаст ему достойного поклонения? Вместе мы отслужим прекрасную мессу любви, и сами небеса нарекут этот день днём Святой Идрис и всех ангелов!

Она слушала, опустив взгляд, слёзы её высохли, и неожиданная надежда осветила лицо. Когда он замолчал, она заговорила чистым мелодичным голосом:

– Да будет так! Пусть небеса поистине осветят все чистые мысли и освободят душу моего возлюбленного от греха!

И, медленно приблизившись, словно нежный цветок ириса на ветру, она положила руки на его шею и коснулась губами его губ. Какой неописуемый экстаз охватил его тогда! Он обхватил её за талию и склонился к ней, позабыв обо всём, кроме того, что вся её красота принадлежала наконец ему этой ночью, – ночью, которая в своём безмолвном, прекрасном бреду любви завладела им и казалась, словно мусульманская ночь Аль-Кадр, «лучше тысячи месяцев»!

Как вдруг холодная дрожь заморозила кровь в его венах: что-то леденящее и неощутимое, казалось, прошло меж их ласковых объятий; губы его онемели и отяжелели, зрение начало подводить. Он утопал, тонул, когда вдруг она вырвалась из его объятий. И немедленно силы резко вернулись к нему, он выпрямился, едва дыша, оглушённый и смущённый, сердце молотком стучало в каждом фибре его тела, дрожавшего от возбуждения. Он хотел вновь заключить её в объятия, но она, стоя в нескольких шагах, жестом запретила ему приближаться. Он едва заметил это, отчаянно рванувшись к ней, когда, к своему удивлению и ужасу, не смог сделать и шага! Натолкнувшись на некую невидимую преграду, он не мог коснуться её! Очевидно, ничто не разделяло их, кроме узкой полосы поля Ардаф, ярко сверкавшей цветом слоновой кости в свете луны, однако эта незримая сила оттолкнула его и крепко удерживала, словно железной цепью!

– Идрис! – громко позвал он в отчаянии. – Идрис! Приди ко мне! Я не могу приблизиться! Что-то нас разделяет!

– Смерть! – отвечала она, и торжественное слово, казалось, медленно прозвонило в неподвижном воздухе, как колокол.

Он стоял в смятении и удивлении. Смерть! Что это значит?

– Смерть лежит между нами! Одна тёмная линия, лишь одна! Но ты не можешь её преодолеть, пока не прикажет тебе Господь! И я не могу! Ибо я ничего не знаю о смерти, кроме того, что это тяжкий сон без сновидений, отведённый слишком уставшим смертным, в котором они находят краткое отдохновение промеж множества жизней – жизней, которые, словно повторяющиеся зори, вновь призывают их к трудам. Как же часто засыпал ты так, мой Теос, и забывал меня!

Она замолчала; Олвин ясно ощущал бурную лихорадку любви, которая разгоралась внутри него в её присутствии, однако он всё равно не мог освободиться от мысли о том, что она была сообщницей Гелиобаза и поэтому тоже обладала некой гипнотической силой, которая не только влекла его к ней, но и держала в оцепенении и на расстоянии.

– Ты проживал одну жизнь за другой, – продолжала она, – не думая обо мне, но я помнила и хранила верность! Рай – не рай для меня без тебя, мой возлюбленный! А сейчас в своей последней попытке, если ты действительно меня любишь…

– Люблю тебя, Идрис? – воскликнул вдруг Теос. – Ах! Я люблю тебя всем сердцем! Зачем ты говоришь о Рае? Рай здесь – здесь, на этом свадебном поле Ардаф под балдахином из звёзд! Довольно игр для этой таинственной ночи – хватит с меня снов! Идрис, будь собою! К чему бежать от меня? Я сделаю тебя королевой, прекрасная Идрис, как и всегда поэты делают королевами тех женщин, которых любят! Моя слава станет твоей короной – короной, которой позавидует весь мир!

И в пылу горящей сиюминутной страсти, позабыв о невидимой преграде, он отчаянно рванулся вперёд, когда вдруг – раз! – волна струящегося света ударила из-под её ног. Она прокатилась к нему и совершенно заполнила пространство между ними сверкающим потоком, и внутри неё цветы поля Ардаф закачались из стороны в сторону, как кувшинки на лесном озере раскачиваются от прикосновения весёл проплывающей лодки! Отскочив назад с криком ужаса, он дико смотрел на это чудо, и голос, прекраснее, чем любая музыка, зазвучал звонким серебром среди расплавленного сияния.

– Слава! – проговорил голос. – Не коронуешь ли ты Меня, Теос, столь бренным венцом?

Оглушённый и безмолвный, он поднял напряжённый взгляд: была ли это Идрис? Эта горящая фигура, изящная, как морской туман, сквозь который просвечивает солнце? Он смотрел на неё, как умирающий мог бы смотреть в последний раз на самого близкого и дорогого человека. Он видел, как её мягкие серые одежды сменились сверкающей белизной, её венец вспыхнул, словно миллионы капель росы, розоватый нимб окутал её, длинные алые полосы устремились с небес огненными нитями, и, в своей совершенной красоте, её лик, божественно прекрасный, но сильно печальный, выражал трогательную надежду и страх той, которая оглашает прощальную просьбу. Боже! Теперь он узнал её, но слишком поздно! Ангел из его видения стоял перед ним! И, поверженный в самые глубины отчаяния, он проклинал себя за ничтожество и маловерие!

– О, неверный и несчастный! – продолжала она нежным голосом. – Ты потерян во мраке Печальной Звезды, где о жизни не знают ничего, кроме одной лишь её тени! Потерян, и я не могу тебя спасти! Несчастная я Идрис, покинутая в одиночестве Рая! Но молитвы услышаны, и безграничное терпение Божье никогда не истощается, поэтому знай: на ошибках прошлого познаешь ты опасности будущего! И бессмертная любовь важнее земной славы!

Всё шире и ослепительнее становился блеск, окружавший её, подняв глаза, она сложила руки в мольбе.

– О Царь Христос! Ты способен победить всё! – порыв музыки был ей ответом – музыки, которая прорвалась, словно ветер, и пронеслась сильным дрожащим хором над землёй: снова это «Смилуйся Господи! Смилуйся Христе! Смилуйся Господи!» – прозвенели те же молодые голоса таинственного хора. И отдельные алые лучи, сверкающей авророй окутывавшие её фигуру, вдруг сплелись вместе в форме великого креста, который, поглощая лунный и звёздный свет своей пылающей краснотой, вспыхнул через весь восточный горизонт!

Затем, словно прекрасный белый голубь или нежная бабочка, она вознеслась. Она проплыла над клонящимися цветами Ардафа, поднимаясь всё выше и выше, пока не утонула в свете того чудесного пламенного креста, чьи простиравшиеся лучи, казалось, ждали, чтобы принять её; она ускользнула прямо вверх, в самый их центр, и там исчезла!

Теос неотрывно глядел в темнеющее небо – куда она ушла? Слова её всё ещё звучали в его ушах, тепло её поцелуя горело на губах – он любил её! Он её боготворил! Почему же она оставила его «потерянным», как сказала сама, в этом мире, что был лишь пустотою без неё? Он попытался заговорить:

– Идрис! – хрипло зашептал он. – Идрис! Мой ангел любви! Вернись! Прошу, вернись! Прости, Идрис!

Голос его потонул в жестоком порыве неудержимых рыданий; сражённого до глубины души раскаянием, бо́льшим, чем мог перенести, силы оставили его, и он повалился без чувств лицом прямо на цветы поля пророка; и эти цветы, что окружали снежной белизной его тёмную распростёртую фигуру, выглядели как прекрасные венки на могиле Поэта!

Часть 2. В Аль-Кирисе

«Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было, – и Бог воззовёт прошедшее».

Книга Екклезиаста

Глава 11. Удивительный город

Глубокая тишина, глубокая бессознательность, живительный покой! Таковы успокаивающие инструменты заботливой природы для перегруженной души; природа, в своей нежной мудрости и материнской заботе, не позволяет нам страдать свыше определённого предела. Чрезмерная боль, будь она физической или нравственной, не может длиться долго, и человеческое страдание, достигая своего крайнего предела, встречает на самом пике своего отчаяния странное, молчаливое, дарующее забвение успокоение. Именно так и произошло с Теосом Олвином: погружённый в глубокое забытье милосердного обморока, он покинул пределы жизни и унёсся далеко за грани чувства времени каким-то широким беззвучным потоком теней, где земля и небо были равно забыты!

Как долго он пролежал таким образом, он никогда не узнал, но наконец он вернулся – вернулся от прикосновения чего-то холодного и острого к горлу и, лениво открыв глаза, обнаружил, что его окружил маленький отряд вооружённых людей, которые, опираясь на длинные копья, сверкавшие в лучах солнца, оглядывали его с насмешливым удивлением. Один из них, стоявший ближе остальных и выделявшийся своей одеждой и поведением как командующий офицер, держал вместо копья короткий меч, прикосновение чьего острия и стало эффективным способом пробуждения его от летаргии.

– Отвечай! – гаркнул этот персонаж грубым голосом, убирая оружие. – Ты ещё что за бездельник? Предатель или шпион? Ты, должно быть, дурак и нарушитель королевского указа, иначе никогда не посмел бы валяться в такой свинской лени за воротами Аль-Кириса Прекрасного!

Аль-Кирис Прекрасный! О чём говорил этот человек? Издав торопливое восклицание, Олвин с усилием поднялся на ноги и, прикрывая глаза от палящего солнца, дико уставился на своего собеседника.

– Что… что такое? – бормотал он смутно. – Я вас не понимаю! Я… я заснул на поле Ардаф!

Солдаты разразились громким смехом, к которому присоединился и их командир.

– Ты здорово надрался, друг мой! – заметил он, засунув меч с резким лязгом в его сверкающие ножны. – Как ты сказал? Ардаф? Нам это название не известно, как и тебе, ручаюсь, когда ты трезв! Беги домой быстренько! Ай-ай! Аромат доброго вина ещё стоит у меня во рту: такая приятная сладость, к которой я и сам неравнодушен, так что могу простить тех, кто, как и ты, любит его слишком сильно! Убирайся! И благодари Бога, что попался на глаза королевской охране, а не жреческому патрулю Лизии! Смотри, ворота открыты – заходи и остуди голову в первом же фонтане!

– Ворота? Какие ворота?

Опустив руку, Олвин озадаченно оглянулся. Он стоял на ровном участке дороги, белоснежно-пыльной и иссушенной жарою, и прямо напротив него была огромной высоты стена с рядами торчащих железных пиков наверху, которую стерегли упомянутые ворота; огромные, массивные двери, очевидно, были отлиты из добротной меди и украшены с обеих сторон толстыми, круглыми дозорными башнями из камня, а на их верхушках обвисли алые стяги, поникшие в неподвижном воздухе. Поражённый и исполненный смутного, трепетного ужаса, он снова посмотрел на своих странных собеседников, которые, в свою очередь, поглядывали на него с холодным военным безразличием.

«Я, должно быть, сошёл с ума или сплю», – подумал он и тут же простёр руки в отчаянном жесте и дико взмолился:

– Клянусь, я ничего не знаю об этом месте! Никогда прежде его ни видал! Со мной случился какой-то обман! Кто привёз меня сюда? Отшельник Эльзир? Развалины Вавилона? Где же?.. Боже! Боже! что это за уродливые игры судьбы!

Солдаты вновь рассмеялись, их командир поглядел на Олвина с долей любопытства.

– Эй, а ты случайно не из числа тех сбежавших любовников Лизии? – спросил он с подозрением. – И не Серебряный ли Нектар изменил своему обычному действию, развеяв твои чувства по ветру, что ты так бредишь? Ведь если ты чужестранец и ничего о нас не знаешь, то как же говоришь на нашем языке? И почему одет, как наш горожанин?

Олвин сжался и задрожал, как если бы получил смертельный удар, ужасающий, непередаваемый ледяной страх заморозил его кровь. Это было правдой! Он понимал язык, на котором с ним говорили! Он был ему в совершенстве знаком – даже лучше, чем его родной язык! Стоп! А каковым же был его родной язык?

Он попытался думать – и чувство страха в его сердце ещё более окрепло: он не мог вспомнить ни единого слова! А его одежда! Он смотрел на неё в смятении и с ужасом – прежде он этого не замечал. В ней имелось некое сходство с нарядом из древней Греции, и состояла она из белой льняной туники и свободного жилета поверх, обе части одежды удерживал вместе пояс из серебра. Из-за этого пояса торчал кинжал в ножнах, квадратная табличка для письма и приспособление в форме карандаша, в котором он немедленно узнал античную форму стилуса. Ноги обуты были в сандалии, руки по плечи голые и в верхней части схватывались двумя широкими серебряными нарукавниками богатого вида.

Отмечая все эти подробности, фантастический ужас всего положения окутал его с удвоенной силой, и он почувствовал себя так, как мог бы чувствовать себя сумасшедший, когда его надвигающееся безумие ещё не окончательно проявилось; когда ещё только гротескные и косвенные намёки смущают его разум; когда отвратительные лики, смутно проглядывающие, выплывают из хаоса его ночных видений; и когда сам воздух кажется плотной тьмой с единственной белой полосой огня, разрывающей его посередине, – и это огонь его собственного приближающегося безумия. Такой агонизирующий бред овладел Олвином в тот момент, что он мог бы съёжиться, рассмеяться, завыть, зарыдать и повалиться наземь в пыль перед этими бородатыми вооружёнными людьми, умоляя пронзить его их оружием на месте и милосердно и сразу же избавить от этого мистического отчаяния. Однако невидимая сила, превосходившая его собственную, удержала его от того, чтобы пасть жертвой мучительных переживаний, и он продолжал стоять прямо и спокойно, как мраморное изваяние, с удивлённым, бледным, жалобным лицом, выражавшим такую неописуемую скорбь, что один офицер, казалось, был тронут и, приблизившись, дружески хлопнул его по плечу.

– Идём! Идём! – сказал он. – Тебе нечего бояться – мы не из тех, кто донесёт на твоё нарушение городского указа, ибо, по правде, сегодня слишком много слухов бродит о молодых и добрых ребятах. Так что ты не первый весёлый любовник и не последний, видевший, как мир перевернулся верх тормашками в безумии любви и ночных пиров! Если ты недостаточно выспался, то проспись как следует, но только не здесь…

Он резко замолчал – послышался отдалённый цокот лошадиных копыт, словно неслись на полной скорости. Солдаты вздрогнули и напряглись, их командир пробормотал какое-то проклятие и, схватив Олвина за руку, поспешно подтолкнул его к медным воротам, которые, как он сказал, стояли распахнутыми и буквально призывали его войти.

– Внутрь, внутрь, парень! – выкрикнул он с грубым добродушием. – Лицо твоё прекраснее, чем у королевского менестреля, так зачем же тебе погибать по вине одной лишней кружки вина? Если это Лизия виной твоего рассеяния ума, то берегись и больше не показывайся рядом с нею: опасно играть с ядовитой змеёй! Убирайся отсюда поскорее и радуйся жизни, у тебя впереди ещё много лет для любовных игр и подобных глупостей!

И с этими таинственными словами он подал знак своим людям следовать за ним, все они прошли через ворота, которые захлопнулись за их спинами с железным лязгом; мрачное бородатое лицо выглянуло наружу через узкое окошко одной из дозорных башен, и низкий голос позвал:

– Что за час?

Офицер поднял руку в перчатке и быстро отвечал:

– Мир и безопасность!

– Приветствую! – снова прокричал голос.

– Приветствую! – ответил офицер и, ободряюще кивнув Олвину и подарив ему улыбку, он провёл свою небольшую команду вокруг него, и все они удалились со смешанным грохотом шагов, выбивавших металлическую музыку, свернув за угол и исчезнув из поля зрения.

Оставшись в одиночестве, первой идеей Олвина было забиться в какой-нибудь тихий уголок и спокойно попытаться понять, что за странная и жестокая вещь с ним произошла. Но, случайно подняв взгляд наверх, он заметил бородатое лицо на башне, наблюдавшее за ним с подозрением, поэтому он заставил себя спокойно зашагать прочь, вперёд и вперёд, едва сознавая, куда шёл, пока полностью не потерял из виду эти огромные, сверкающие золотом ворота, запершие его против воли внутри стен большого, великолепного населённого города. Да, он был безнадёжно растерян и сходил с ума, в чём не было сомнений, и, хотя он снова и снова пытался убедить себя в том, что находился под неким исключительно сильным галлюциногеном, все чувства его свидетельствовали о полной реальности происходящего: он чувствовал, он двигался, он слышал, он видел, он даже начинал ощущать голод, жажду и усталость.

Чем дальше он шёл, тем более впечатляющими становились окрестности. Его никем не направляемые ноги двигались, как казалось, по собственному усмотрению по широким улицам, полностью выложенным мозаикой и с обеих сторон ограниченными высокими, живописными, подобными дворцам зданиями; он переходил с одной стороны бульваров на другую под сенью высоких, пушистых пальм и множества великолепных цветущих растений; он миновал, ряд за рядом, прекрасные лавки, чьи витрины сверкали самыми дорогими и великолепными одеждами всех видов; и когда он бесцельно блуждал вокруг, не зная, куда идти, то постоянно находился в толчее людей, которые наводняли улицы и все были исполнены радости, судя по оживлённым лицам и частым взрывам смеха.

Мужчины по большей части были одеты, как и он, хотя то и дело встречались некоторые, чьи наряды были из шёлка, а не из льна, кто носил золотые пояса вместо серебряных и кто держал кинжал в ножнах, буквально усыпанных драгоценными камнями.

По мере того как он углублялся в центр города, толпа уплотнялась, так что шум транспорта и многоголосый гомон становились почти оглушительными для его слуха. Богато украшенные кареты, запряжённые прекрасными лошадьми и направляемые персонажами, чьи наряды, казалось, прямо-таки горели золотом и драгоценностями, прокатывались бесконечной процессией; продавцы фруктов, тащившие свои великолепные, сочные товары в огромных позолоченных, сплетённых из мха корзинах, стояли почти на каждом углу; девушки-цветочницы, прекрасные, как их цветы, высоко поднимали изящными руками широкие плетёные подносы, переполненные ароматными цветами, увязанными в букеты и венки; и там двигалось бесчисленное множество необычных маленьких квадратных тележек, в которые были запряжены мулы с колокольчиками на ошейниках, и их непрестанный перезвон при движении через толпу создавал неумолчную весёлую музыку. Транспортные средства носили имена торговцев, поставщиков вин и всех возможных видов продуктов, но, за исключением этих столь необходимых дельцов, улицы наводняли ещё и элегантные бездельники обоих полов, которым, казалось, нечем было заняться, кроме развлечений.

Женщины особенно выделялись ленивой грацией манер: они скользили тут и там с беспечной, парящей, непередаваемо привлекательной лёгкостью; более того, многие из них обладали исключительной красотой тела и лица – красотой, которую значительно усиливала художественная простота их наряда. Он состоял из прямого, узкого платья, туго собранного под горлом и стянутого в талии переплетённым поясом из серебра, золота и иногда драгоценностей; руки, подобно мужчинам, были обнажены, и маленькие изящные ступни защищали сандалии, завязанные перекрещивающимися, кокетливо завязанными лентами. Причёска, очевидно, отдавалась на волю вкуса, а не рабского копирования моды; некоторые женщины просто позволяли волосам свободно струиться по плечам; другие туго заплетали их или небрежно связывали в толстый узел на макушке; но все без исключения носили белые головные уборы: платки длинные, прозрачные и тонкие, как кашемир, которые они отбрасывали назад или с радостью заворачивались в них. И вскоре, при виде нескольких таких прекрасных созданий, проходивших мимо с тихим смехом и нежными голосами, внезапное воспоминание всплыло в смущённом мозге Олвина: старое-старое воспоминание, которое, казалось, лежало погребённым среди его мыслей веками; воспоминание об истории под названием «Ламия», написанной в стихах, столь же прекрасных, сколь и умело сыгранная мелодия. Кто же написал эту историю? Он не мог бы сказать, но вспомнил, что в ней говорилось о змее в образе красивой женщины. И женщины в этом странном городе выглядели так, словно они тоже имели змеиное происхождение: было нечто столь же мягкое, и гибкое, и струящееся в их движениях и жестах. Устав от ходьбы, обезумев от всевозрастающего шума и чувствуя себя потерянным в толпе, он, наконец, заметил широкую великолепную площадь, окружённую удивительно статными зданиями, а в её центре находился огромный белый гранитный обелиск, возвышавшийся белоснежной колонной на фоне глубокой синевы небес. У её подножия громоздкий скульптурный лев, тоже из белого гранита, лениво возлежал, зажав между лап щит; и по обеим сторонам играли два красивых фонтана: изящные спиралевидные колонны воды взмывали вверх, выше даже самой вершины обелиска, так что его каменный лик был мокрым и блестящим от радужных брызг.

Здесь он свернул в сторону с основной улицы, повсюду его окружали высокие, тенистые деревья и под ними скамейки с фантастической резьбой; Олвин решил присесть отдохнуть и не спеша обдумать своё возбуждённое и необычайное состояние рассудка.

Когда он проходил мимо скульптурного изваяния льва, то заметил чёткие слова, выбитые на щите в его лапах: «Львом и змеёю расцветёт Аль-Кирис».

Не было никаких затруднений в понимании этого предложения: Олвин мог прочесть его ясно и чётко, но всё-таки на каком языке оно было написано и откуда он известен ему столь хорошо? Со вздохом, что вырвался почти стоном, он апатично опустился на скамью и, уронив голову на руки, чтобы отгородиться от всех странных видений, которые столь сильно терзали его разум, он начал подвергать себя терпеливому, серьёзному изучению.

Во-первых, кто он такой? Первая часть ответа на этот вопрос пришла незамедлительно: Теос. Теос кто? Мозг его отказывался уточнять, а лишь повторял «Теос, Теос» снова и снова, но более ничего!

Содрогнувшись от смутного ужаса, он спрашивал себя дальше: откуда я пришёл? Ответ последовал прямой и решительный: с Ардафа. Но что такое «Ардаф»? Это была не страна и не город, а пустое поле, на котором он увидел… Ах! кого же он увидел? Он яростно сражался с самим собой за некий ответ на этот вопрос, но его не было! Тотальная молчаливая темнота стала единственным результатом внутреннего напряжения, которому он подвергал свои мысли!

И где же он был прежде поля Ардаф? Неужели он совсем ничего не помнил о других местах? Абсолютно ничего! Мучайся сколько угодно – абсолютно ничего! Это было пугающе, невероятно! «Несомненно, несомненно, – рассуждал он в отчаянии, – должно же было быть что-то в его прошлой жизни, прежде чем название „Ардаф“ поглотило его разум!»

Он поднял голову; лицо его посерело, как пепел, и застыло в выражении глубокой неизбывности немого замешательства и ужаса; в сердце его появилась болезненная слабость, и, поднявшись, он неуверенно двинулся к одному из огромных фонтанов и там, погрузив руки в брызги, спрыснул несколько капель на лоб и глаза. Затем, сложив ладони чашей, он жадно выпил несколько глотков прохладной, сладкой воды, которая, казалось, ослабила лихорадку в его крови.

Он огляделся по сторонам с дикой, неоднозначной улыбкой: Аль-Кирис! Конечно же! Он был в Аль-Кирисе! Отчего же его это так смутило? То был приятный город, много чего можно посмотреть, а также многому научиться! В тот самый момент громкий призыв серебряноголосой трубы разорвал воздух, за которым последовал штормовой рёв отдалённых криков, вырывавшихся из тысячи глоток; толпа мужчин и женщин вдруг хлынула на площадь, пронеслась через неё и умчалась прочь, безудержно устремившись в одном направлении; и, следуя за всеобщим потоком на ответном внутреннем импульсе, Олвин выкинул из головы все рассуждения и отчаянно рванулся в гущу кричащей, всеохватывающей толпы. Его стремительно понесло вниз по широкой улице с огромными старыми деревьями, украшенной развевающимися флагами и транспарантами, в сторону набережной благородной реки, такой спокойной, будто расплавленный янтарь в жестоком сиянии пламени полуденного солнца. Мраморная набережная, украшенная колоссальными статуями, обрамлявшими её с обеих сторон, была великолепна; и здесь, под шёлковыми тентами всех цветов и видов, собиралась гигантская толпа; её одетые в белое, плотно зажатые ряды простирались в далёкую голубую даль в обе стороны.

Всё внимание этого моря людей сосредоточилось на медленно приближавшемся, странном, золотистом корабле с огромным изогнутым носом и алыми парусами, вяло полоскавшимися от слабого бриза, который лениво и нереально скользил через лазурное пламя гладкой воды. Огромные вёсла, как золотые плавники, выступали по бокам и то и дело лениво опускались, управляемые, очевидно, руками невидимых гребцов, чьи объединённые усилия восполняли недостаток необходимости в ветре; и, как только Теос уловил взглядом эту огромную, громоздкую галеру, в нём проснулся внезапный интерес. Решительно прокладывая себе путь локтями сквозь плотную толпу, пока не достиг края набережной, Олвин прильнул к мраморной балюстраде, откуда и наблюдал с любопытством за постепенным приближением корабля.

Всё ближе и ближе он был, ярче и ярче разгорался живой алый цвет парусов, торжественные ноты струнной музыки очаровательно разносились над зеркальной поверхностью реки, смешиваясь с дикими криками толпы, – с криками, которые, казалось, терзали самый свод небес! Ближе, ближе – и вот корабль подползает и встречает бушующую толпу, как сверкающее, сказочное явление из грёз! Теос смотрел на него, ослеплённый и поражённый, с бездыханным восторгом. Золотые портьеры, ниспадавшие богатыми, волнистыми складками, великолепно драпировали корабль от носа до кормы; золотые канаты обвивали паруса; на палубе группа молоденьких девочек в белом и с цветочными венками стояла на коленях и мягко играла на причудливой формы музыкальных инструментах; и группа опрятных, полураздетых мальчишек, прекрасных, словно купидоны, собралась в милых расслабленных позах вдоль края позолоченного носа, держа в руках гирлянды из красных и жёлтых цветов, которые тянулись за кораблём по поверхности воды.

Как полусонный человек замечает внезапный бриллиантовый блеск рассвета, загоревшийся на стене его спальни, так и Теос вначале глядел на этого парящего голубя со смущением, удивлением, непониманием. Как вдруг сразу же все его одурманенные чувства вспыхнули горячей жизнью и порывистым движением; задохнувшись восторгом в крике, его страстный, жадный взгляд остановился на главной прекрасной фигуре – сосредоточии красоты всей чудесной картинки! Женщина или богиня? Радужное пламя в смертном обличии? Дух земли, воздуха, огня или воды? Одетая в золотое и с золотыми украшениями, стояла она, лениво опираясь на среднюю мачту корабля, а её огромные, тёмные с паволокой глаза мрачно глядели на волнующиеся массы людей, чей неистовый рёв выражал восторг и восхищение, звучал, как штормовые волны.

И тогда с неспешной, торжественной улыбкой на прекрасно изогнутых губах, она протянула белоснежную руку, сверкавшую украшениями, и властным жестом призвала к тишине. Немедленно воцарилось глубокое молчание. Подняв длинный, тонкий белый скипетр, на конце которого ясно виднелась горящая серебром голова змеи, она описала три круга в воздухе отточенным, почти магическим движением, и при этом взгляд её чудесных глаз обратился к Теосу и неподвижно остановился на нём.

Он с готовностью встретил этот взгляд, растворившись всей душой в её магнетической красоте; он видел, не осознавая, что всё огромное множество людей вокруг него пало ниц, выражая благоговение, а он всё стоял прямо, упиваясь взглядом этих тёмных, чарующих глаз, что сверкали в его сторону полуобиженно, полунасмешливо. И тогда обременённый красотою корабль медленно покачнулся и двинулся вперёд; она – эта удивительная королева-сирена – исчезала, исчезала! Она и её коленопреклонные слуги, музыка и цветы – исчезали! Куда?

Испуганный, он подпрыгнул со своего наблюдательного места: он чувствовал, что должен был следовать за нею, несмотря ни на что, он должен узнать, где она живёт, где её дом, её положение, титул, имя! Немедленно он оказался грубо схваченным дюжиной рук, громкие, злобные голоса кричали со всех сторон:

– Предатель! Предатель! Неверный!

– Шпион!

– Недовольный!

– В реку его!

– Он отказывается поклониться!

– Он отрицает богов!

– Отдать его под суд!

И моментально его полностью окружила и зажала озлобленная, жестикулирующая толпа, чьи зловещие взгляды и возмущённое бормотание ясно выдавали враждебность. Несколькими проворными движениями ему удалось высвободиться из захвата нападавших, и, стоя среди них, как загнанный олень, он вскричал:

– Что я сделал? Чем я вас обидел? Говорите! Или в обычае Аль-Кириса осуждать человека, не выслушав?

Никто ему не ответил; прямота его слов, казалось, подстегнула возмущение толпы, что сжималась всё плотнее и плотнее и начинала уже угрожающе толкать и теснить его, не предвещая ничего хорошего; его снова схватили, как узника, и в борьбе со своими обидчиками он приготовился сражаться за жизнь до конца против всеобщей ярости, когда внезапно звук музыкальных струн беспечно пронёсся по воздуху, мягко ворвавшись в этот гам. Юноша в алых одеждах и с маленькой золотой арфой в руках спокойно двигался сквозь плотные ряды людей, которые расступались вправо и влево перед ним; таким образом он расчищал путь для другого человека, шедшего следом: для прекрасного, как Адонис, мужчины в белоснежном одеянии и с венком из мирта на тёмных, пышных волосах, которого толпа, позабыв на мгновение о своём недавнем возмущении, приветствовала звучными, восторженными выкриками:

– Радуйся! Сах-Лума!

Снова и снова звучал этот крик, и вдали, за крайними пределами толпы, радостное эхо слабо, но отчётливо вторило:

– Радуйся! Радуйся, Сах-Лума!

Глава 12. Сах-Лума

Вновь прибывший, столь активно приветствуемый, кланялся направо и налево со снисходительным видом в ответ на всеобщие восклицания и, приближаясь к Теосу, невольному узнику, удерживаемому в крепком захвате тремя или четырьмя могучими горожанами, сказал:

– Что здесь творится? Бог мой! Когда я услышал шум ссоры, омрачивший прелесть этого сладостного утра, мне показалось, что я уже не в Аль-Кирисе, а скорее, в каком-то западном городе варваров, где музыка носит одно название!

И он улыбнулся – по-детски ослепительной улыбкой, наполовину капризной, наполовину довольной – улыбкой сознательного превосходства человека, который знал неотразимость собственного очарования, способного унять любой раздор.