Увы, но то же самое сегодня проповедуется и НАШИМ обществом тоже...

У Алексея Цветкова запомнились строчки: "Зачем же ласточки старались? / Над чем работали стрижи? / Так быстро в воздухе стирались / Тончайших крыльев чертежи..." Остальное как-то растворилось в похожести на все читанное ранее.

* * *

...Поздно вечером звонил поэт Николай Беседин, поговорили о его бесконечно дописываемой поэме о художнике, в частности, о последней главе, которую он мне давал читать, описывающей искушение. Поэма откровенно богоискательская, в ней много хороших в ритмическом, стилистическом и образном плане кусков, но в основе лежит гипотеза, по которой Христос является не Сыном, а всего только творением Бога (тогда как человек в противовес Ему - творением дьявола). Есть также и другие отклонения от догматов Священного Писания, которые представляют собой определенный интерес с точки зрения философии, но с позиций православной веры с трудом балансируют на грани ереси...

* * *

И ещё одна новость: сегодня умер Михаил Глузский - актер, сумевший при всех наших сволочных режимах и продажных правителях сохранить свою глубокую внутреннюю порядочность. К сожалению, я не был знаком с ним лично, хотя прошлой зимой мы и были вместе на презентации книги нашего самарского друга писателя Алексея Солоницына "Я всего лишь трубач", посвященной его знаменитому брату - актеру Анатолию Солоницыну, исполнителю главных ролей почти во всех фильмах Андрея Тарковского, начиная с его "Андрея Рублева" и до таких работ как "Сталкер" и другие. Что-то много последнее время смертей в мире искусства. Любовь Соколова, Савва Кулиш...

16 - 17 июня. ...Ну наконец-таки и в нашу Москву заглянуло лето! В субботу утром, увидев освободившееся от насупленных туч небо, поехали с Мариной в Загорянку разбирать сваленные на веранде кучей в наш прошлый приезд вещи, однако разгулялась такая замечательная погода, что мы не захотели уезжать и остались там ночевать. Спать, правда, пришлось при включенном электрообогревателе и в одежде, так как ночью ещё довольно холодно, но два прошедших дня были просто чудесными - грело солнце и, разложив наше имущество по полочкам, мы ходили осматривать окрестности, глядели на пасущихся на лугу лошадей, бродили по берегу Клязьмы, балдели от запахов цветущего шиповника, пения соловьев, вида воды и зелени, и если бы не забыли захватить с собой купальники, то обязательно бы залезли в речку...

Впечатления от встречи с природой были настолько острыми, что я думал, не смогу в эти дни даже смотреть на книги. Однако между делом все же успел прочитать роман Александра Трапезникова "Проект "Мегаполис" патриотический боевик, герой которого то и дело влипает в опасные для жизни криминально-политические авантюры, но движимый чувством любви выходит из всего этого чистым, успев при этом вернуть Родине чуть было не вывезенную за границу историческую ценность, наказать подлецов и спасти от уничтожения столицу. Роман написан превосходно - лихо закрученный сюжет не дает отложить его в сторону ни на минуту, но при этом событийная сторона имеет отнюдь не самоценное значение. Главное в романе А. Трапезникова - его глубокая социальная значимость, автор не боится говорить о политическом курсе сегодняшней России, вскрывая антинародную сущность утверждаемого ныне в стране строя. Смущение вносит только по-американски киношная концовка, в которой преследуемый одновременно и бандюками, и всеми спецслужбами России герой и его юная возлюбленная, спасаясь с территории полыхающей огнем и штурмуемой фээсбэшниками базы, успевают вскочить под пулями в небольшой двухместный самолетик и подняться на нем в ночное российское небо. А дальше что? На следующее утро о них все вдруг забудут и прекратят пытаться их ликвидировать? Простят герою то, что он сорвал план сверхсекретной операции, узнал не предназначавшуюся для него информацию? У меня такие вот символические выходы из смертельно закрученных сюжетов вызывают обычно только раздражение...

* * *

...Вернувшись в Москву, узнали, что Вячеслав Полунин проводит сегодня на Тверской улице парад карнавалов. В честь чего, правда, неизвестно. Да и сами такие карнавалы вроде бы исконно русскими праздниками никогда не являлись. Но разве кому-нибудь сейчас для организации шоу ещё нужны народные традиции или хотя бы какие-нибудь даты? Чем диковиннее и экзотичнее - тем лучше. Как, например, день святого Валентина, который в этом году праздновали во всех школах русской столицы. Да ещё и заставляли детей писать кому-нибудь из своих одноклассников признания в любви. Я, правда, своей Алинке не разрешил этого делать - думаю, что для третьего класса такой опыт несколько преждевременен. Если, конечно, не мечтать увидеть свою дочь - проституткой...

* * *

...Перед сном посмотрели по телевизору фильм "Брат-2", против показа которого по ТV протестовали украинцы, говоря, что он сеет межнациональную вражду и рознь. Но протестовать, на мой взгляд, надо было скорее американцам, так как в первую очередь этот фильм создает отрицательный образ Соединенных Штатов. По сути дела, именно эта его - редкая для нашего откровенно прозападного искусства - антиамериканская заряженность единственно и отличают этот фильм от потока аналогичной кинопродукции о суперменах-одиночках, заваливающих зрителя трупами, как доказательствами существования высшей справедливости. Я и сам когда-то написал похожую повесть под названием "Прости, брат, мне приказано тебя убить", в которой в противовес распространявшимся тогда по России культам американских супергероев попытался создать образ своего русского Рэмбо - этакого паренька, метр с кепкой ростом, который бы мочил бандюков не хуже героев Сталлоне или Шварценнегера. Я даже хотел тогда создать журнал под названием "Русский Рэмбо", который был бы посвящен русским, патриотически ориентированным боевикам.

И вот - "Брат-2", продолжающий эту мою идею. Фильм, в котором полтора часа мочат всех и в сортирах, и где это только возможно, и при этом говорят о Родине. Антиамериканизм и органично дополняющая его (и что особенно невероятно - откровенно декларируемая создателями фильма) любовь к России это то, что можно отнести чуть ли не к революционным подвижкам в отечественном кинематографе последнего десятилетия. Всё же остальное - то есть сами горы трупов, которые Бодров наворачивает на пути своего шествия через сюжет - это, по сути, только копирование образцов кинопродукции той самой Америки, против которой якобы и нацелен фильм. Потому что психологическая основа у него уже не русская, а американская, и схема развития сюжета - тоже. Подобно множеству американских фильмов, "Брат-2" рассказывает, как герой отомстил мафии за убитого ими брата, легко и хладнокровно перестреляв для этого кучу народа в Москве и Чикаго. Для героя не существует ни расстояний, ни языковых, ни финансовых проблем, волей создателей сюжета он свободно перемещается по свету и валит, валит, валит вокруг себя трупы приговоренных им к высшей мере наказания людей...

САМОСУД - вот та главная черта, которая выводит и этот фильм, и аналогичные ему произведения за рамки исконно русского искусства. Никогда в истории нашей литературы (и позднее - кино) физическое отмщение преступнику или обидчику не являлось, так сказать, самоцелью акта возмездия. Главным для русского человека всегда было - восстановление справедливости на внутреннем, духовно-нравственном уровне, а не путем самочинной расправы над злодеем (что равнозначно опусканию себя до уровня такого же самого убийцы, как и он). И если в Америке, выросшей с судом Линча в крови, совершение самочинного акта возмездия воспринимается как законное завершение истории о восстановлении попранной справедливости, то у нас оно вызывает целый ряд вопросов. Ибо для меня как раз важно знать, не то, как герой превзошел американских бандюков и полицейских, а что с ним будет, когда он выйдет из самолета в России, где его ждет либо суд за совершенные убийства, либо пуля от охотящихся за ним мафиози. Так что концовка вызывает такое же раздражение, как и прочитанный днем раньше роман Александра Трапезникова.

18 июня, понедельник. Отдал на прочтение рукопись своего романа о Москаленко - один экземпляр в "Роман-журнал, ХХI век", а другой в "Наш современник".

Днем в кабинете Геннадия Иванова встретил Сашу Кана - мы с ним одновременно учились в Литинституте, я у Валентина Сидорова, а потом у Всеволода Алексеевича Сурганова, а он, кажется, у Вячеслава Шугаева. Его считали надеждой курса, он опубликовал в каком-то коллективном сборнике роман, много писал. Но в Алма-Ате жизнь не сложилась и он переехал в Москву к другому нашему сокурснику - Леониду Артюшенко, который руководит сейчас рекламно-издательской фирмой и смог предоставить ему работу.

К Иванову же Саша пришел, чтобы узнать об условиях приема в члены СП. Я помог ему написать заявление.

19 июня. Полистал с утра принесенный вчера из Правления "Роман-журнал, ХХI век", а также поэтический сборник Станислава Золотцева "Летописец любви", который он передал в МСПС через Марину. Стержневая публикация "Роман-журнала" - это, без сомнения, цикл очерков покойного Д.М. Балашова "Города страны", посвященный портретам Киева, Смоленска, Пскова и других исторических центров Руси-России. Но запоминаются в них не столько даже заметки о самих городах, сколько высказывания писателя об искусстве и литературе. Говоря, например, в "киевской" главе о Гоголе, Дмитрий Михайлович восклицает: "...И тут я, человек верующий и убежденный православный, скажу, может быть, ересь, но ересь, в которую верую и на которой стою и буду стоять, выстрадав её многими десятилетиями и размышлений, и наблюдений, и исторических исследований, и творческого труда. А именно: художник не подчинен никому, никакой земной (даже церковной!) власти, ибо творческая реальность есть высшая реальность, по которой выстраивается всякая другая..." И чуть далее еще: "...Конкретные наблюдения за талантом приводят к убеждению, что талант дается свыше, нисходит, так сказать. Его можно загубить, но создать искусственно невозможно..."

Потом следуют воинская повесть Кавада Раша "Железные солдаты" - о железнодорожных войсках и истории железных дорог России, и целый ряд других материалов в жанре прозы, поэзия и очерка...

И все время, покуда я сидел и листал журнал, в голове вертелся один странный вопрос: почему, когда оцениваешь каждый материал в отдельности, он кажется вроде бы и весомым, и значимым, и интересным, а от всего номера в целом веет ярко выраженной скукой? То же самое - и со стихами Золотцева: каждое само по себе вроде замечательно, а вся книга целиком кажется уже неоднократно ранее читанной... Я давно разлюбил поэзию Андрея Вознесенского, но я ведь не забыл, с каким чувством брал много лет назад его новые книги - это было действительно ожидание встречи с НОВЫМ, поэт всегда удивлял своей неожиданностью, выходом на какие-то новые уровни. И пускай это частенько было и чистым трюкачеством, эпатированием публики, но он (да и не только он один!) не позволял потерять к себе интереса, не давал читателю ПРИВЫКНУТЬ к своему творчеству, избегал предсказуемости. А в сегодняшней литературе этого почти не стало, и потому она сделалась скучноватой...

* * *

К часу дня я уже был у Марины в МСПС, где назначил встречу приехавшему из Самары писателю Александру Малиновскому. Когда-то, ещё во время моей жизни в Самаре, мы с Громовым помогли ему издать несколько книжек, вступить в члены Союза писателей, позже я организовал его творческий вечер у нас в Правлении... В свою очередь, А.С. Малиновский помог нам при создании журнала "Русское эхо", выделив для этого компьютер (он тогда работал директором Новокуйбышевского завода синтетического спирта), так что нас связывают давние отношения. Революции в русской литературе он, правда, не сделал, но некоторые написанные им вещи достойны читательского внимания - к примеру, документальная повесть о земляке Малиновского из села Утевка, родившемся без рук и без ног художнике Григории Журавлеве, научившемся по Божьей милости держать кисть в зубах и ставшем впоследствии знаменитым иконописцем. А также книга новелл "Степной чай" или роман "Черный ящик".

Недавно у Малиновского опубликовали несколько небольших рассказов в журнале "Москва", на которые я откликнулся в своем обзоре в газете "День литературы", за что он и зашел меня поблагодарить. Но были и другие темы для разговора, и мы пошли в ресторан МСПС, где Марина угостила нас на свои талоны обедом, после чего мы ещё посидели в её кабинете и, заканчивая свою беседу, пили чай.

К трем часам дня мне нужно было идти в Центральный дом архитектора на презентацию серии книг по избирательным технологиям, куда меня пригласила критик Людмила Лаврова, поэтому пришлось проститься с Малиновским и бежать туда. Придя в ЦДА, тут же встретился с прозаиком Сергеем Сибирцевым, потом увидел Людмилу Лаврову и нашего консультанта Николая Сергованцева. Получил несколько презентуемых книг, послушал выступления, после чего всех пригласили на фуршет. После того, как я в мае прошлого года бросил пить, это стало для меня самой скучной частью таких мероприятий, а потому, наевшись минут за двадцать бутербродов с красной рыбой и винограда, я поболтал немного с встреченной здесь директором Марьинского учебного центра № 491 Валентиной Ивановной Ипатовой, в учреждении которой мы с Мариной три года подряд проводили заключительные вечера литературных конкурсов "Марьинская Муза", потом попрощался с знакомыми и вернулся в МСПС к Марине. Оставив у неё полученные книги и рукопись повести Малиновского (которую тот попросил передать в журнал "Час России"), пошел с ней в сад "Эрмитаж", где в эти дни шло непрерывное карнавальное представление Вячеслава Полунина. Однако, оказалось, что один только вход в парк стоит 200 рублей, само же представление ещё 2500, так что мы развернулись и пошли искать мороженное. Но, видимо, сегодня был "не наш" день, потому что и мороженого мы, протопав пол-Москвы, нигде не нашли (и это - при рыночных-то отношениях, Господи?!.), так что на всё плюнули и поехали домой в Марьино. Здесь, практически рядом со своим подъездом, купили, наконец, в магазинчике по два стаканчика сливочного мороженного по 3 рубля 50 копеек и, поднявшись в квартиру, тут же съели.

* * *

В сегодняшней газете "Московский литератор" напечатана передовица Владимира Ивановича Гусева под названием "Обман", в которой он, попинав для порядка Чубайса и Ельцина, обрушивается вдруг на меня (а получается, что на патриарха Алексия да на Ганичева, который является его правой рукой по Всемирному Русскому Народному Собору) говоря, что в то время, как "риммы казаковы борются с "русским фашизмом" (...), ПРАВОСЛАВНЫЕ ИЕРАРХИ и их ЛИТЕРАТУРНЫЕ СЛУГИ снова поддакивают геноциду собственного народа и неустанно, неустанно призывают к смирению. Причем, литслуги при этом обвиняют собственно русских в... американизме."

Но, заключает он в интригующе оборванном двустишии: "Не Гусев из американцев, / А Недояслов из за..."

Хотя чего уж тут не договаривать - "из засранцев", читатель-то у нас не дурак, сумеет дорифмовать начатое. Да и фамилию знающие люди легко расшифруют, заменив "Недо-" на "Пере-", суть ведь не в этом. Она - в том, что вступив однажды в полемику с Гусевым, который требовал "усовершенствовать" Православие, слишком много, по его мнению, требующее от русских людей смирения и покаяния, я спорил в общем-то даже не столько с ним, сколько с высказываемыми им идеями, тогда как в ответ от него слышу не опровержения моих аргументов, а лишь откровенно хамскую брань в свой адрес, вызванную не столько содержанием того, что я говорю, сколько самим фактом того, что я осмеливаюсь противоречить его мнению! Ну что это в самом деле за критические "аргументы"? То - недозашифрованный "засранец", то "остановил бы ты на заднице пропеллер, / чтоб боле не жужжал критический бестселлер..." (это его же эпиграмма на мою книгу, опубликованная в "Московском литераторе" недели три назад под псевдонимом "Георгий Косцов"). Разве это - литературная полемика? Это самое натуральное неприкрытое хамство, выдающее в нем амбициозного, распустившегося самодура. И такой человек - руководит крупнейшей писательской организацией России и ведет творческий семинар в Литинституте! То-то вырастит себе литературную смену...

И не хотелось бы больше связываться, но тут все-таки надо ответить. Причем основательно, чтоб это не осталось незамеченным. Иначе мое молчание могут расценить как трусость.

20 июня, среда. Перед работой зашел на почту и отправил письмо с купоном розыгрыша ДОМИКА В ДЕРЕВНЕ. Марина надо мной откровенно посмеивается, да я и сам понимаю, что всё это наивная глупость, но надо довести дело до конца, а то ведь оно не даст мне делать ничего другого...

* * *

...Возвращаясь домой из Правления, купил "Литературную газету". Хороша статья Павла Басинского "Из рук в руки", без всяких экивоков рисующая систему раздачи Государственных премий в области литературы членам одной и той же идеологической тусовки (мы с Геной Ивановым только позавчера отослали факс в Комиссию по Госпремиям о необходимости расширения в ней квоты для членов нашего СП, так как на сегодня в ней нет ни одного русского писателя!). С такой же жесткой прямотой написана и статья Сергея Яковлева "Привет от бомжа", раскрывающая более чем сомнительный принцип раздачи стипендий "Альфа-Банка" и Московского Литфонда. Любопытна также статья Всеволода Сахарова "Слово в Сетях", посвященная российскому Интернету. А вот колонка Льва Пирогова меня сильно удивила. Говорить о Дмитрии Пригове, Льве Рубинштейне и Мирославе Немирове как о лидерах современной российской поэзии - это уже даже не вчерашний день, а прямо какой-то литературный мезозой, перебирание истлевающей словесной ветоши, отброшенной новой эпохой в кювет истории...

К поистине революционным переменам в "Литературке" можно отнести появление в ней (в анкете "Как вы встретили первый день войны?") рассказ Михаила Лобанова о 22 июня 1941 года, заканчивающийся словами: "О, какое это было величайшее счастье для моего поколения, что мы вступали в жизнь и борьбу под сенью Сталина!.."

Впрочем, это я дочитывал уже дома.

* * *

...Едва я сварил пельмени и собрался садиться ужинать, как раздались длинные трели междугородки - звонил министр культуры Пензенской области Евгений Семенович Попов, уточнял, приедем ли мы с Мариной на 105-летие Петра Замойского и Лермонтовский праздник. Мы хотели было отделаться одним лишь Замойским, но Евгений Семенович такой чудный человек, что его просто жалко обидеть. Он с таким горением бьется за поддержание высокого уровня культуры у себя в области, что я бы дал ему звание министр-подвижник. Ну как к такому не поедешь?..

* * *

Чуть позже раздался звонок от Юры Полякова, который попросил заехать к нему в пятницу, чтобы обсудить возможность ведения мною постоянной критической колонки в возглавляемой им ныне "Литературке". Поговорили о газете, о только что прочитанных мною статьях, в том числе и не понравившейся мне колонке Льва Пирогова. Юра сказал, что как раз и зовет меня к сотрудничеству, чтобы было что противопоставить материалам подобного рода, а не запрещать их в директивном порядке...

Я пообещал ему к пятнице всё обдумать.

21 июня, четверг; праздник Владимирской иконы Божией Матери. Днесь светло красуется славнейший град Москва. Яко зарю солнечную воспиимши, Владычице, чудотворную Твою икону, к нейже ныне мы притекающе и молящеся, Тебе взываем сице: о, пречудная Владычице Богородице, молися из Тебе воплощенному Христу Богу нашему, да избавит град сей и вся грады и страны христианския невредимы от всех навет вражиих, и спасет души наша, яко Милосерд.

* * *

С утра съездил в журнал "Свет" за небольшим гонораром, а потом писал статью для Полякова. Не знаю, подойдет ли ему, ведь "Литературка" не совсем ещё патриотической издание, а мои рассуждения носят откровенно патриотический характер.

Вот, что получилось:

ИГРА НА ПОНИЖЕНИЕ

Судя по разговорам, которые я иногда слышу вокруг себя, для многих ещё и сегодня остается непонятной причина возвеличения солунских братьев Мефодия и Кирилла до уровня равноапостольного чина. В чем же, мол, их подвиг-то христианский? Ну придумали для славян кириллицу... Хотя в их собственном "Житии" ясно сказано, что по прибытии в Херсонес им принесли "Евангелие и псалтирь, русскими письмены писана", так что и создавать вроде нечего было, поскольку "русские письмена" (то есть азбука) уже давно существовали.

И так для многих и остается неразъясненным, что значение труда святых первоучителей словенских заключается не в том, что они научили русичей писать на горшках слово "гороухша" да выцарапывать на храмовых стенах, кто кому и сколько заплатил за купленную землю, а в том, что существовавшие начертания славянских букв были ими приведены в соответствие с сакральным пониманием сущности языка как установленного свыше кода бытия народа. С этой целью буквенный массив славянской азбуки был разделен ими на две половины, которые помимо числовых значений были наделены как индивидуальными прочтениями ("аз", "буки", "веди", "глаголь", "добро" и т. п.), так и соединенными в краткие смысловые формулы ("како люди мыслете", "наш он покой", "рцы слово твердо"), причем каждая из этих половин рисовала в своем тайном звучании два диаметрально противоположных пути земного существования - ПРАВЕДНЫЙ ("изначально стремись к знаниям, говори-поступай добронравно; по-естеству живи; крепко люби землю и, мысля как люди, станешь всем братом духовным; изречешь слово твердое, укрепишь закон; обретешь славу вечную") и ГРЕХОВНЫЙ ("безродный, пустой, утробная тварь, шваль суетная, вор, пьянюга, еретик, враг, прими долю горькую: изгнанником измаешься, изловят, свяжут, заточат в темнице, казнен будешь").

В этом ключе вся история России предстаёт перед нами как наглядная иллюстрация к её отклонению от заданного Богом кода бытия, который нам как раз и открыли в своей азбуке святые Кирилл и Мефодий. А великая русская литература - это не что иное, как своего рода стенограмма огреховления народа, фиксирующая и в своих сюжетах, и в самом языке степень нашего удаления от пути праведного и уклонения в сторону пути греховного. Именно так воспринимаются сегодня (и думается, что воспринимались всегда) "Слово о полку Игореве", "Дубровский", "Песня про купца Калашникова", "Тихий Дон", "Доктор Живаго", "Архипелаг ГУЛАГ", "Лолита", "Чевенгур" да и по сути всё, что создано писателями России за это время, вплоть до романов Леонида Бородина, Юрия Бондарева, Александра Проханова и произведений других авторов последних лет. Сильное отклонение - и книга получается полной крови и боли, заставляя читателя страдать и мучиться вместе с её героями. Меньшее отклонение - и она оказывается полной света и любви, несет в себе торжество и радость...

Схематически тысячу лет существования русской литературы можно изобразить как всё увеличивающуюся в амплитуде синусоиду, то максимально удаляющуюся от оси праведности, то вновь стремящуюся к ней приблизиться. Такие колебания - это вполне естественная форма её развития, отражающая постоянно происходящие в обществе изменения нравственных ориентиров и пересмотры этических ценностей.

Принципиальное же отличие литературы сегодняшних дней заключается, на мой взгляд, в том, что она уже не просто фиксирует степень происходящего на её глазах огреховления народа, показывая, сколь сильно он уклонился на путь неправедной жизни и как ему далеко будет оттуда возвращаться, но - пытается сама задавать курс на это уклонение, подменяя постмодернистскими, концептуалистскими и другими псевдохудожественными истинами тысячелетние духовные ориентиры и сбивая читателя с толку! "В важнейшей поэтической функции, которая есть исполнение воли языка, гению Пушкина конгруэнтны (т. е. РАВНЫ. - Н. П.) трое наших современников. Мирослав Немиров, Дмитрий Пригов и Лев Рубинштейн", - без тени смущения заявляет в опубликованной недавно статье "Боливар на троих" ("ЛГ" № 24-25 за 20-26 июня 2001 года) критик Лев Пирогов. Вот так вот просто взял и поставил знак равенства. Между поэмами "Руслан и Людмила" - и "Великая Махроть". Между фигурами царя Петра - и Милицанера. Между Поэзией с большой буквы - и рифмованной хохмой...

Кажется, на бирже это называется "игрой на понижение".

Ну кто в самом деле обратил бы внимание на литературные поделки какого-то Пригова с его дефективным Милицанером (а также Вик. Ерофеева, Владимира Сорокина, И. Иртеньева и иже с ними), если бы наша культура продолжала существовать в координатах поэзии А.С. Пушкина и прозы И.С. Тургенева? У кого бы повернулся язык говорить о "явлении" Акунина или Болмата, если бы мы оценивали их писания в проекции на "Бесов" Достоевского?

Единственным условием для сохранения искусственно созданной литературной значимости стало для многих сегодняшних авторов насаждение мифа о литературе как об этаком видимом глазу пятачке, за пределами которого, как за очерченным пелевинским "глиняным пулеметом" кругом, нет ничего, кроме зияющей вселенской пустоты. Главное для всех этих производителей "Голубого сала" - это чтобы их было НЕ С КЕМ сравнивать. Отсюда и стратегия поведения, диктующая им тотальное спихивание с корабля современности всех литературных предшественников и беспринципнейшее замалчивание современников. Нету, мол, никого больше в литературе, только я да вон друг мой Вася...

Ан, нет - не только! Земля наша по-прежнему велика и обильна, и талантов в ней, окромя лауреатов Букеровских да Антибукеровских премий, немерено. Ткнись в Самарскую область - там творит свою благоухающую сенокосами прозу Иван Никульшин, сочиняет удивительные стихи Евгений Чепурных, собирает по следочкам биографию Есенина Вадим Баранов. Загляни на Валдай - там творит невероятные истории про ведьм и леших перебравшийся недавно из Татарии Михаил Волостнов. Перенеси взгляд на Псковщину - и вот он, роман Игоря Смолькина "Спастись ещё возможно", представляющий собой оригинальное сплетение православной проповеди и коммерческого триллера...

Да что тут говорить! И в поэзии, и в прозе сегодня работает множество по-настоящему талантливых авторов, творчество которых читателям надо знать отнюдь не в пересказе. Правда, знакомство с их произведениями может весьма сильно поколебать искусственно создаваемую кем-то картину отечественной литературы, но пусть это беспокоит Пригова или Ерофеева. Крупину и Распутину, я думаю, от появления новых талантов в литературе не тесно...

22 июня, пятница; 60-летие начала Великой Отечественной войны. Встал сегодня пораньше и решил на всякий случай написать ещё одну статью для "Литературной газеты", а то в понедельник я уеду на неделю в Пензу, а там навалятся ещё какие-нибудь дела, поэтому лучше подстраховаться. На этот раз о себе заявила тема нехватки любви в постперестроечной эпохе и соответственно - в сегодняшней литературе. К половине двенадцатого я уже поставил точку и распечатал обе работы.

Заехав на часок в Правление СП, я узнал, что только что вышел из печати очередной номер "Роман-журнала, ХХI век" с моей рецензией на книгу Владимира Бондаренко "Дети 1937 года", а потом отвез свои статьи в "Литературку". Минут двадцать проговорили там с Поляковым о текущем литературном процессе и планах на будущее. Моя колонка ("Письма о русской словесности") будет выходить раз в две недели - через номер.

* * *

До двенадцати часов ночи читал роман Татьяны Толстой "Кысь" фантастическую антиутопию, посвященную описанию жизни после Взрыва, который полностью уничтожил нашу цивилизацию и отбросил оставшихся в живых, но превратившихся в мутантов людей во времена изобретения саней, колеса и лучины. Одной из наиболее рельефно проступающих в романе линий воспринимается, на первый взгляд, уже неоднократно высказывавшаяся в произведениях как наших, так и зарубежных авторов (к примеру, в романах Евгения Замятина "Мы", Джорджа Оруэлла "1984" или Рэя Брэдбери "451 градус по Фаренгейту") идея беззащитности культуры перед прогрессом, а также мысль о неиссякаемой потребности человека в художественном Слове - не случайно же их вождь Федор Кузьмич, слава ему, постоянно заставляет писцов размножать сохранившиеся книги, которые он выдает за свои собственные сочинения. Однако к финалу романа становится резко видна его разница с упомянутыми выше произведениями, ибо оказывается, что само по себе чтение книг не способно абсолютно никого сделать лучше. И напрасно не забывший ещё Прежнюю жизнь Никита Иваныч отрубает Бенедикту появившийся у него хвостик атавизмом в данном случае является совсем не эта деталь человеческого тела, а сама его способность к чтению, потребность в литературе. Зачем она, если, перечитав сотни сохранившихся после Взрыва книг, Бенедикт остается на том же самом уровне духовного и умственного развития, что и раньше? Увы, но без подтверждающего её жизненного опыта литература стала похожа на обнаруженную в вещах одной из умерших старушек инструкцию к давно исчезнувшим из людской жизни мясорубкам, глядя на которую, один из персонажей романа патетически восклицает: "Главное - сберечь духовное наследие! Предмета как такового нет, но есть инструкция к пользованию, духовное, не побоюсь этого слова, завещание..."

То же самое, по сути, оказывается и с запечатленным в литературе духовным опытом человечества - "предмета как такового нет, но есть инструкция..." А потому, соответственно, и результат от чтения книг никакой, ибо блажь это и пустая трата времени, и ничего эта литература в жизни изменить не может.

Перечеркивая все 378 страниц рассуждений "о пользе чтения", воспаряющий над местом своего несостоявшегося сожжения Никита Иваныч словно бы иллюстрирует собой постулат о том, что подлинно свободный "дух веет там, где хочет", и стоящие на библиотечных полках тысячи книг тут вовсе ни при чем. Да и вообще этот убогий и бесперспективный мир себя исчерпал и, какие сказки ему ни читай, уже ни на что, кроме повторения одних и тех же ошибок, не способен. А потому и сама сцена расставания с ним представляет собой как бы последнюю - явленную уже не в слове, а в самом действии - Евангельскую цитату об отрясании праха: "...А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя, отрясите прах от ног ваших; истинно говорю вам: отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому..." (Мф. 10; 14). Именно так поступает, возносясь над отторгнувшей его землей, и Никита Иваныч, которого чуть было не сожгли на костре за его усилия по сохранению духовной и культурной памяти об исчезнувшей во время Взрыва цивилизации:

"...Никита Иваныч обтряхивал с ног золу - ступня об ступню, быстро-быстро - и немножко запорошил Бенедикту глаза.

- Э-э-э, вы чего?! - крикнул Бенедикт, утираясь.

- А ничего! - ответили сверху.

- Вы чего не сгорели-то?

- А неохота! Не-о-хо-та!..

- Так вы не умерли, что ли? А?.. Или умерли?..

- А понимай как знаешь!.."

И на этой сцене роман Татьяны Толстой завершается. Хотя такое вот его "открытое" окончание и предполагает самостоятельную работу читательской мысли после того, как будет перевернута последняя страница.

Но думается, что главная идея "Кыси" ясна и так. Она принципиально повторяет собой церковный постулат о единстве священного ПИСАНИЯ и священного ПРЕДАНИЯ, первое из которых в романе олицетворяют собой и Набольший Мурза Федор Кузьмич (который хотя и занимается откровенным плагиатом, тем не менее на государственном уровне проталкивает литературу в массы), и влюбленная в поэзию Варвара Лукинишна, и не мыслящий своей жизни без чтения Бенедикт; а второе - устанавливающий столбы с указателями исчезнувших улиц да памятник Пушкину Никита Иваныч. Как говорится, теория без практики мертва, во всем необходимы единство и гармония.

Впрочем, роман читается с большим интересом и почти лишен пошлости, а для сегодняшних дней это уже и само по себе немало.

(Не знаю, почему в патриотическом стане этот роман Толстой вызвал такое резкое неприятие - мол, в нем унижается и оскорбляется великий русский народ, и всё такое прочее. Может быть, конечно, я чего-то в "Кыси" и недопонял, но мне этот роман Толстой откровенно понравился. Так что каюсь...)

23 июня, суббота. Получил от Николая Ивеншева письмо с Кубани, в котором он сообщает, что отправил в "Литературную Россию" рецензию на мою книгу критики "Нерасшифрованные послания", а также просит передать в редакцию "Дня поэзии, 2001" рукопись и дискету с его стихами.

* * *

В три часа дня решил-таки взяться за написание статьи, отвечающей на выпады В.И. Гусева. Пришлось буквально заставлять себя это делать, но откладывать больше нельзя, так как я уже вижу, что мое отмалчивание начинают воспринимать как слабость. А кроме того, речь ведь идет не только о моем личном задетом самолюбии - тут-то как раз я бы промолчал и смирился, пусть бы он тешился. Но он постоянно "наезжает" на Православие и на заповеди Христа, а здесь я отсиживаться в стороне уже просто не имею права, ибо, как говорили святые отцы, "молчанием предается Бог". А потому я пошел ва-банк и решил высказать, всё, что накопилось. Статья получилась довольно жесткая, но все равно война уже начата и мира не видать, а потому отступать некуда, надо открывать забрало и побеждать. Так что, Господи, благослови!..

* * *

...После окончания работы над статьей написал от имени секретариата письмо Юрию Лужкову с просьбой о помощи в решении наших жилищных проблем. Шансов на положительную реакцию не очень много, но это по крайней мере приятнее писать, чем статью о Гусеве:

"Глубокоуважаемый Юрий Михайлович!

Секретариат Правления Союза писателей России просит Вас обратить свое внимание на ситуацию, сложившуюся в области решения жилищного вопроса для писателей столицы. Не секрет, что в течение последнего десятилетия представители отечественной словесности, так много сделавшие для приближения демократических перемен в России и консолидации духовных сил общества, оказались сегодня как бы вычеркнутыми из сферы государственного внимания и фактически лишены законодательно подтвержденного права на пенсию, четко разработанной системы оплаты своего труда, а главное возможности улучшения жилищных условий, способстствующих максимальному раскрытию их творческого потенциала и таланта.

По сути дела, благополучие мастеров современной прозы и поэзии сегодня зависит только от отношения глав областных и районных администраций к культуре да их понимания значения писательского слова в деле возрождения Отечества.

В этом плане представляется показательным пример главы Администрации Орловской области Е.С. Строева, установившего целый ряд литературных премий, стипендий и доплат к писательским пенсиям, а также Президента Республики Башкортостан Муртазы Губайдулловича Рахимова, во всеуслышание заявившего на ХIII съезде Союза писателей РБ о намерении построить до конца текущего года тридцатиквартирный "писательский" дом.

Искренне веря в то, что Правительство Москвы и лично Вы, Юрий Михайлович, не хуже руководителей других субъектов Российской Федерации понимаете важность поддержания достойного уровня жизни современных писателей, секретариат Правления СП России обращается к Вам с просьбой изыскать возможность создания в Москве квартирного фонда для эффективного улучшения жилищных условий членам Союза писателей РФ и их семей.

С искренним уважением к Вашей административной, градостроительной

и общественно-политической деятельности

подпись, и проч."

* * *

После письма Марина захотела чего-нибудь сладенького, так что пришлось вырубить не отдыхающий весь сегодняшний день компьютер и сходить в магазин за конфетами. Купил зефир, карамель в шоколаде, вафли... После прошедшего недавно ливня и жарившего затем предзакатного солнца вечер напоминал собой какие-то дивные тропики - не хватало только жирафьих шей на фоне неба да раскачивающихся на лианах обезьян...

Вернувшись из магазина, я приготовил на ужин салат из помидоров и зелени, яишницу с сосисками и чай, и пока мы ели, Марина пересказывала свое интервью с Николаем Бурляевым, которое она сейчас перепечатывает для журнала "К единству!" Я чувствую, что ей до сих пор мир кинематографа ближе, чем мир литературы, не случайно она с детства мечтала быть киноактрисой...

24 июня, воскресенье. Сегодня воскресенье, можно было бы поехать на дачу, искупаться в Клязьме, но завтра мы отправляемся в Пензенскую область на 105-летие Петра Замойского и Лермонтовские дни, так что надо подобрать все недоделанные дела. Жалко, конечно, терять целую неделю, но и отказаться от поездки уже тоже нельзя. Хотя, если Бог даст, может, хоть отдохну там от музыки над головой, а то у нас тут на шестом этаже цыгане гуляют, так из-за них весь дом не спит. Начинают, как правило, часов в одиннадцать вечера и, врубив на весь дом магнитофон, гудят до самого утра. Потом немного поспят и опять. Не считаются ни с кем, как будто мир существует только для них одних...

* * *

Начал читать книгу Марии-Анны Голод "Зеркало пана Севастьяна" на украинском языке - этакие пугающие истории в духе "Вечеров на хуторе близ Диканьки" с примесью Гофмана. Надо будет предложить их перевести для "Дружбы народов".

25 июня - 1 июля. В понедельник вечером по приглашению администрации Пензенской области выехали на празднование 105-летия со дня рождения Петра Ивановича Замойского, автора романа "Лапти". Глядя во время отъезда на десятки приходящих-отходящих поездов, я подумал, что города - это гигантские насосы, которые поршнями снующих туда-сюда составов перекачивают людские потоки...

По приезде нас встретил на пензенском вокзале министр культуры области Евгений Семенович Попов и, устроив нас в гостиницу, мы вместе с сыном писателя Лоллием Петровичем Замойским и другими его родственниками тут же отправились на родину юбиляра в село Соболёвку. Были, как водится, посещение школьного музея, торжественные речи возле памятного камня (я прочитал там сочинившееся вдруг четверостишие: "Среди народа неподдельно свойский, / простой, как эти рощи и трава, / шел по земле писатель - Петр Замойский / и собирал, как ягоды, слова..."), потом замечательный концерт местного хора в Соболевском Доме культуры, а после него - праздничный обед, с которого мы уехали вместе с главой администрации Каменского района Анатолием Васильевичем Пуставовым, устроившим для нас сначала экскурсию по району, а затем ужин в кафе "Виктория" у себя в Каменке.

Утром следующего дня дал интервью пензенскому радио (о Лермонтове, современной литературе и своем собственном творчестве), а днем в помещении Литературного музея состоялась презентация книги "Петр Замойский. Судьба. Творчество. Память.", и мне опять пришлось произносить небольшую речь. Надо признаться, что я не специалист по Замойскому, но говорить о творчестве по-настоящему талантливых писателей не трудно, так как они всегда современны, и в их произведениях есть очень много созвучных нашим дням интонаций. Так, например, в книгу Петра Замойского включен рассказ "Владыки мира" - этакая классификация "погорельцев", промышляющих по всей России сбором милостыни, что один к одному перекликается с "зарабатывающими" таким же самым способом сегодняшними нищими в московском метро.

После презентации сходили в гости к Марининому дяде Юре, а потом погуляли по городу.

В четверг, 28 июня, у нас выдался свободный день, и мы побывали в гостях в областной писательской организации (руководитель - мой земляк по Донбассу Н.А. Куленко) и в редакции журнала "Сура" (главный редактор - В.А. Сидоренко). Как почти и во всех других городах России, здесь намечается разделение писателей на два стана - вокруг редакции группируются те, кто более активен и жаждет оживления творческой жизни, а вокруг самой писательской организации сплачиваются те, кого все и так устраивает. Пассивность в этом стане просто удручающая, десять лет уже не действует местное отделение Литфонда России, хотя он обладает так необходимой им лицензией на издательскую деятельность. Увы, стратегия существования всего нашего СП нуждается сегодня в очень сильном обновлении...

Разговаривая в редакции "Суры" о книгах последнего времени, я вдруг подумал, что наша литература опять вернулась к теме "Униженных и оскорбленных", впала в некоторое нытье и жалобы на судьбу, вместо того, чтобы воспитывать в читателе героя и зажигать перед ним свет веры...

После встречи в "Суре" зашли на местный рынок и купили мне двое летних брюк и туфли, что обошлось здесь намного дешевле, чем в Москве. С учетом того, что писатели надарили нам кучу своих книг, а Виктор Сидоренко дал несколько номеров очередного журнала с моей статьей "Куда ж нам плыть?", нам опять придется тащить домой полные сумки.

Вечером включил в гостинице барахлящий черно-белый телевизор и узнал, что за эти дни, что мы находимся в Пензе, правительство Югославии сдало Гаагскому трибуналу Слободана Милошевича. А точнее сказать - продало американцам за обещание дать деньги на восстановление ими же разбомбленной югославской экономики...

Перед сном открыл стихотворение Лермонтова "Валерик" и словно бы прочитал боевую сводку из сегодняшней Чечни - это опять говорит о том, что настоящая литература всегда современна, хотя иной раз и подтверждает тем самым неизбежную закономерность нашего возвращения на трагедийные круги бытия.

В пятницу, 29 июня, открылась Международная Лермонтовская конференция, участникам которой я передал приветствие Правления СП России, а на следующий день - 30-го - состоялся ХХХ Лермонтовский праздник в Тарханах.