Цена золота. Возвращение

Цена золота. Возвращение

ЦЕНА ЗОЛОТА{1}

ПРОЛОГ В ДЕВЯТИ ЧАСТЯХ

1

Что можно получить за тысячу лир чистым золотом? За две тысячи? А за большой каменный дом посреди села? За множество котлов с сезамовым и ореховым маслом, за гектары виноградников и бочки вина?

Все это было у Хадживраневых из Перуштицы{2}. Презренная райя{3}, они пожелали снискать себе богатство и почести. Нашлось немного для подкваса, бог дал здоровье и удачу, и — пошло. Сам Исмаил-ага Сулейман-оглу, первый человек турецкого села Устина, стал ездить к ним в гости. Он доводился правнуком золотому спахии{4} Алтын-спахилы Сулейману-оглу, прославленному султанскому рыцарю, что участвовал во взятии Будапешта, отуречивании Родоп{5} и был пожалован землями в этом крае.

О большей чести Хадживраневы не могли и мечтать. Но только-то они добились желанного, как однажды, в апреле, сыновья их отказали аге в гостеприимстве, заделались бунтовщиками…

Учитель Петр Бонев{6} их завлек. Не было у него ни кола ни двора, как говорил Хаджи{7}-Вране, а только — острый язык да застарелая чахотка, оттого и легко было ему болтать об «общем деле», о «свободе и смерти». Чего ему терять? Чорбаджи{8} Рангел Гичев, что женат был на старшей сестре Учителя и — бог и люди тому свидетели — немало денег потратил на учение своего смышленого и хилого шурина, жалел потом, что давал ему хлеб, а не отраву.

Все пошло от Учителя. И зачем он это сделал, когда (так поговаривали) и сам колебался?

2

Было то в страстную субботу — последний мирный день. Еще до света потянулись в горы верховые. Это Учитель с десятниками поехали осматривать родопские пещеры — годятся ли они для укрытий.

Там застал их рассвет. Одни среди сумерек горных ущелий, среди затаившейся ночной тишины, они слышали, как наперебой поют в селе тысячи петухов, видели, как золотые православные кресты новой церкви блестят над едва порозовевшей далью. Солнце было еще скрыто от глаз, только кресты искрились — словно это они излучали кроткий розовый свет, словно это они рождали утро.

— Слушайте и смотрите! — сказал Учитель, остановив коня. — Вдоволь наслушайтесь и насмотритесь! Только зачем мы назвали церковь именем Михаила-архангела, а не святого Рогле?

Рогле не был святым. Когда-то, когда отуречивали окрестные села, кузнец Рогле пошел в гайдуки и отстоял Перуштицу. Но и после продолжал гайдучить. Не пристало называть его святым.

Еще что-то чудно́е сказал Учитель, а потом отъехал в сторону, к Борун-роднику, напоить коня. Десятники медленно продолжили путь к пещерам. По дороге они то и дело останавливались, поджидая Учителя, но он так и не нагнал их. Когда они возвращались час спустя, он все еще был у каменной колоды родника, все еще посвистывал коню, предлагая напиться; конь глядел на него недоуменно, а он стоял в оцепенении, глубоко задумавшись, и из глаз его катились слезы.

Уже стало известно, что нашлись предатели, что многие села не подымутся, и еще прошлой ночью на севере, в горах за Филибелийской равниной, алели пожары. Они казались близкими пастушескими кострами: протянешь руки — пламенем обожжешь. Верно, из сел и хуторов были сложены эти костры, коли видны были так далеко, а перуштинцы не помнили такого с самых кирджалийских{9} времен.

Так и стоял Учитель. Переглянулись десятники, а Павел Хадживранев сказал:

— Эй, Учитель, если нет в тебе решимости…

— Все решено! — ответил Учитель.

— А давешние пожары?

— То горели турецкие села, Павел, стоит ли о них жалеть?

3

В ту же ночь с Родоп спустились трое помаков{10}, вел их известный головорез Дели-Асан Байман-оглу. Они перевалили Власовицу, миновали крайние махалы{11}, ко всему присматриваясь привычными к темноте глазами, и дошли до Тилевой кофейни, что на площади. Там их остановил повстанческий патруль. Осветили фонарем их лица и узнали.

Спросили Дели-Асана, зачем он пожаловал, — уж не подряжаться ли в полевые сторожа? Потому как он часто, являясь в Перуштицу, говорил: «Я теперь ваш полевой сторож», и сам назначал, какой будет плата и куда приносить ему в обед жареного цыпленка; жил с неделю-другую и уходил. За это время и с мужчинами дрался, и на женщин посягал, и скот уводил…

— Не-е-ет! — ответил он весело патрулю, остановившему его возле Тилевой кофейни. — Ха-ха-ха! Хороши у вас цыплята, да только кончились те времена, не тот нынче болгарин, так ведь? — Говорил он с ухмылкой, небрежно опустив руки на заткнутые за пояс пистолеты, и все поворачивал свою большую медвежью голову — хотел разглядеть, кто стоит в темноте у него за спиной. — Полюбилась мне Перуштица, хотя сам я не очень-то был ей по нраву… Только трудненько вам придется без Дели-Асана, ой, трудненько! Кто-то теперь у вас проказить станет, а?

Снова спросили его, зачем пожаловал. Тогда он потребовал трех мулов, ракии{12} и табака для Мемеда Тымрышлии{13} — предводителя отуреченных родопских сел. Тымрышлия велел передать, что отправляется в Средногорье — усмирять бунтовщиков, а Перуштицу обещает уберечь и от своих людей, и от окрестных турок, — только бы перуштинцы вели себя смирно.

Покуда с ним толковали, вокруг собрался народ. Старики возвращались с заутрени, а молодым не спалось. В эту пасхальную ночь и Болгария должна была воскреснуть, как обещал Учитель. Кто с радостью, а кто со страхом — все ждали чуда. Вот тогда-то и увидели перед Тилевой кофейней патрульных с фонарем, а над ними, в свете фонаря, — огромные плечи Дели-Асана и его огромную медвежью голову. Решили, что он пойман и доставлен сюда, чтобы искупить свои грехи, но, подойдя поближе, услышали, как он перечисляет, что ему надобно… Словно воскрешение отменялось.

Некоторые уже прикидывали, где бы его подстеречь на обратном пути, но тут вперед протолкался Хаджи-Вране, поздоровался с Дели-Асаном за руку и сказал громко, чтобы все слышали:

— А ракия — от меня, Дели-Асан, бродяга ты этакий! Пейте да разумейте — перуштинцы зла не помнят… Анисовка! Так и скажешь Мемеду-аге из Тымрыша: «Дед Хаджия, скажешь, посылает три поклажи анисовой. Дед Хаджи-Вране…»

— Ха-ха-ха, — смеялся Дели-Асан. — Ты, дед Хаджия, прежде ничего мне не давал…

— Так ты же сам себе брал, бездельник, — отвечал ему с вымученной горькой шутливостью Хаджия. Он впервые унизился до разговора с бродягой.

Со стороны было видно, как в светлом круге от фонаря они хлопали друг друга по плечу и как опустились руки, когда на свету появился изможденный Иисусов лик Учителя.

4

— Дед Хаджия, — сказал резко Учитель, — иди спать! А этого, — указал он своим людям на Дели-Асана, — вяжите!

В тот же миг пистолет головореза сверкнул в воздухе, а дружки его, тоже с пистолетами в руках, прижались спинами к его спине.

— Учитель, — прорычал Дели-Асан, — Мемед-ага ждет нас за Власовицей с тысячью ятаганов. Если мы не вернемся…

Власовицу — один из холмов между селом и Родопами — нельзя было разглядеть в темноте безлунной ночи, но все мгновенно повернулись туда, где должен был возвышаться ее каменный гребень. И стали вглядываться.

— Вернетесь, как не вернуться, — сказал Хаджи-Вране, все еще стоявший возле фонаря, спокойный и благодушный. — Учитель решил, что ты снова явился грабить… Такие нынче времена, приходится охранять село… Идем в дом, Дели-Асан, гостем будешь…

— Ха-ха-ха, — снова рассмеялся Дели-Асан. — Так уж и быть!

— Павел! — бросил Учитель в темноту.

В светлом пятне появился Павел Хадживранев.

— Отец, — сказал он почтительно и робко, — если ты не уйдешь, и тебя свяжем… Той же веревкой…

— Вязать ночных гостей! — во второй раз повелел Иисусов и не совсем Иисусов лик Учителя.

— А ну, кто осмелится! — зарычал Дели-Асан, и тусклый отблеск его пистолетов метнулся из стороны в сторону.

Патрульные не торопились.

— Я, — сказал Учитель, шагнул к головорезу и положил руки на его запястья. — Сколько душ ты загубил, Дели-Асан?

— Ни одной, — ответил он. Дула его пистолетов уперлись во впалую грудь Учителя — тому хватило бы одного толчка, не то что выстрела. — До убийства не доходило, Учитель. Все люди брешут.

— Убивал он! — выкрикнуло из темноты несколько голосов.

— Кого ж это я убил? Эй! — крикнул и Дели-Асан, стоя все так же, уперев дула пистолетов в грудь Учителя, — однако не толкнул и не выстрелил. — Просто слава дурная. Не трожь меня, Учитель. Не бери греха на душу!

— Греха не будет, Дели-Асан.

Помак подался немного влево, потом — вправо, грудь в грудь с Учителем, но не настолько, чтоб это можно было счесть за сопротивление.

— Ну и что с того, что свяжешь? — сказал он. — После развязать придется.

Никто не ожидал такого от грозного, неустрашимого Дели-Асана — он дал себя связать! И даже, никак, с бранью швырнул пистолеты оземь.

Сейчас фонарь еще ярче осветил его руки — они и впрямь были связаны. И пусты. Потом свет скользнул вниз: там, на земле, действительно отливала синевой вороненая сталь и над ней, словно пороховой дым от последнего выстрела, вилось легкое облачко пыли. Нежной и золотистой была эта пыль.

— Учитель, — начал Дели-Асан, — слыхал я от стариков, будто была у нас когда-то одна вера… Как сейчас — язык… То-то все тянуло меня в болгарские села… Все-то мне было слаще в них… Уж не кровь ли во мне говорила, Учитель?

5

Однако ж повели трех помаков в поле. Кроме патруля и собравшихся возле Тилевой кофейни, Учитель велел звать и других мужчин — чтоб было по одному от каждого двора.

Дели-Асан тяжело ступал в темноте, громадный, расплывчатый, покорный, как вол. Дважды просил, чтоб остановились у придорожного боярышника и развязали ему порты. Дружки его тоже присаживались рядышком на корточки — что делал он, то и они.

— Здесь! — сказал Учитель, когда дошли до монастырской ореховой рощи. Всем захотелось курить, уселись, и пошел разговор о засушливой весне, о чахлых хлебах. Послышался тогда и голос Дели-Асана — тоненьким он стал, как у ребенка, полным страха и надежды:

— Насильничал я, а сам думал: коли не прирежут меня эти люди, стало быть, так им и надо… А теперь вижу — ошибался я. И потому хочу оставить вам свое золото…

— Ну, братья, — поднялся Учитель, — скоро начнет светать. Когда-то, когда Алтын-спахилы и муллы отуречивали здешние села, Перуштицей они поперхнулись… Рогле метил людей крестами — каждому на руке каленым железом… Все село так… Сами муллы не захотели обращать таких людей в веру аллаха. Прямо убивали… Кто погиб тогда — с честью погиб, кто остался — от тех мы пошли… Вот и я хочу отметить вас особым знаком….

— Пошлем к жене за золотом, — перебил его Дели-Асан, — чтобы до света человек был в горах…

— Учитель, что скажешь? — спросил Павел Хадживранев.

— Сначала я вас помечу, — сказал Учитель. — Таким знаком вас помечу, братья… — повысил он голос, но разбойник вскочил:

— Мемед-ага золота у вас потребует, Учитель! Он вчера говорил: много, мол, золота накопилось в Перуштице… Хоть один денек, Учитель…

— Таким знаком, — крикнул еще громче Учитель, — что водой смоешь, а он все равно детям и внукам перейдет… Кровью. Кровью, братья…

Все вздрогнули, и прежде чем он указал на помаков, прежде чем сказал: «Их кровью!» — Дели-Асан взревел и, как был, связанный, бросился на четвереньках прочь от сидящих. И дружки его тоже.

Но недалеко они ушли, и, как сказал, вернувшись, Учитель, великое таинство свершилось в ту ночь в трех разных местах ореховой рощи, под единым куполом болгарского неба.

6

Воскресенье наступило тихое и радостное. О Тымрышлии не было ни слуху ни духу — кто знает, может, Дели-Асан решил их просто постращать?

Молодые мужчины и парни гарцевали на конях. Разгорячат коня у себя во дворе — и вылетают в распахнутые ворота. На площади церковный хор пел «Восстань, восстань, юнак{14} балканский!»{15}. Учитель взмахивал в такт руками и тоже пел. Дозорные, посланные далеко в поля и горы, не тревожили село никакими известиями.

Лишь один иноверец проскакал в сторону Перуштицы — скакал он открыто, без оружия, весь в серебряном шитье, и дозорные узнали его: то был Исмаил-ага Сулейман-оглу, владетель из Устины. Догадались, что едет он, по обыкновению, почтить праздник своего кунака Хаджи-Вране. Да и ничего плохого не сделал он никому в Перуштице.

Отстранились дозорные, дали дорогу, и ага подъехал к большим воротам Хаджии. Но там молодые не встретили его с почетом, как бывало. Ни сыновья, ни снохи не кинулись принять узду из его рук. Будто агу и не заметили.

Только старик ему обрадовался, спросил любезно, какой привел его счастливый случай, что нового в благословенном селе Устине, все ли живы-здоровы в Устин-сарае, пригласил подняться на галерею, приговаривал что-то, а сам прислушивался.

Потому что вместе с обычными мирными деревенскими звуками доносился до них цокот копыт, и какая-то дерзкая песня, и посвист, и пистолетная стрельба…

Ничего не вымолвил гость, ждал, что скажет хозяин, а тот крикнул сверху, чтобы принесли жареного барашка и вина. И белого вина, и красного. Но слова не шли у него из горла. Наступило на галерее молчание, и еще явственней стали слышны тревожные звуки. Наконец Хаджия вздохнул:

— Такое заварили, Исмаил-ага, не знаю, как и расхлебаем…

— А что стряслось, дед Хаджия?

— Да вот, молодые, — произнес Хаджия.

— Что?

Но старик промолчал.

— Что же? — повторил ага.

— Отделяются…

— Отделяются? От кого?

— От кого?.. — задумался Хаджия. — От меня…

— От тебя? С какой стати?

Кое-как старик отговорился, слукавил, — каждый, мол, хочет сам торговать и сам считать алтыны… Об Учителе не обмолвился. Да и о Дели-Асане тоже. Еще поели кунаки жареного барашка, еще поговорили о том о сем, и Исмаил-ага поднялся. Его бил озноб.

А село всю ночь праздновало свободу. До самого рассвета — когда очнулось, окруженное помаками и турками.

На всех вершинах окрестных холмов развевалось по красному стягу с полумесяцем. Исмаил-ага был здесь ни при чем, это рано или поздно должно было случиться. Еще с полуночи дозорные начали слать с полей и гор тревожные вести Учителю, и он приказал им отойти на укрепленные позиции, не смущая радости села, которой и без того суждено было быть недолгой.

Уже после, когда все мужчины, способные драться, были распределены по позициям, улицы и площадь разом опустели. Даже усердный Гуджо, горбатый съемщик Тилевой кофейни, не отпер в это утро дверей, не подмел и не опрыскал водой каменные плиты перед кофейней. Лишь когда Хаджи-Вране явился, по обыкновению, выпить утренний кофей и сердито постучал в окно своим посохом, что привез он от гроба господня, кофейщик вышел и проделал все это у него на глазах.

Хаджи-Вране стоя дожидался, пока он кончит, а за это время один за другим подошли и остальные старейшины — те, что не уехали в Филибе. Словно сговорились.

— Христос воскресе, — приветствовали они Хаджию.

— Он-то воскрес, — отвечал им Вране. — Вот кабы и Дели-Асан мог воскреснуть вместе со своими поганцами… Получилась бы троица — точь-в-точь как в Священном писании… И мы б, озолотив, послали их к Тымрышлии… Да садитесь же, надо как-то спасать село!

7

Пока они совещались, никто их не тревожил. Все мужчины были на позициях. Выбрали трех столетних старцев, уже насытившихся жизнью, готовых идти к Тымрышлии. Они должны были сказать аге, если, конечно, доберутся до него живыми, будто Дели-Асан с дружками изнасиловали бабу, и потому молодые озлились… И еще должны были спросить, сколько золота он хочет, чтобы простить село и уберечь его от других. Велели посулить сначала тысячу лир, но можно было надбавить и до трех, ежели Тымрышлия за тысячу не согласится. Ветер раздувал его шатер на вершине Власовицы. Повязали старцам по белой тряпице на посохи и условились: как выйдут из шатра, пусть столько раз поднимут посохи, сколько тысяч посулили.

При выходе из села старики обманули стражу, сказав, что это Учитель посылает их к Тымрышлии, и поплелись по каменистой тропе вверх, к шатру. Из села было видно, как белые тряпицы на их посохах подпрыгивают над редкой зеленой травой, как все ближе и ближе бурые пятна их сермяг к красному стягу и желтому шатру.

Никто по ним оттуда не пальнул. Встретили их, остановили, и было видно, как посохи старцев тычут то в сторону села, то в сторону шатра. Один из помаков побежал наверх и спустя немного подал знак, чтобы старцы подымались дальше.