Счастливый ребенок. Универсальные правила

Быть «жестокосердным» и не подкреплять эмоцию горя у своего ребенка – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Конечно, родитель должен быть сострадательным, внимательным, чутким. Но важно проявлять эти свои родительские и просто человеческие качества к месту. В противном случае, страдание становится для ребенка способом решения проблем, а это уже катастрофа.

Если ребенок знает, что единственный способ заставить родителя обратить внимание на его проблемы – это продемонстрировать ему свое страдание (плакать и биться в истерике), он будет постоянно демонстрировать нам это самое страдание. И он не играет, не изображает страдание. Он рефлекторно и фактически начинает страдать, потому как именно это его поведение и, к сожалению, часто только оно, побуждает в его родителе родительский инстинкт. Но, может быть мы все-таки побережем собственных детей?..

Сначала научите ребенка быть счастливым, а потом учите его алгебре, химии, языкам, экономике и прочей ерунде.

Ольга Муравьева

Примечание:

«Чем сердце успокоится?»

Чувство горя, страдание ребенка – это его зов о помощи, но на этот зов родители и воспитатели могут откликнуться по-разному. Одни наказывают ребенка за проявления страдания, другие его успокаивают, третьи пытаются устранить источник страдания ребенка, а четвертые, напротив, игнорируют эту причину детского страдания, считая, что их обнимания и целования – достаточное лекарство от любых напастей.

Понятно, что воспитательный результат будет сильно отличаться в каждом из этих случаев, но каким образом? Психологи озадачились этим вопросом и исследовали всю эту химию детского страдания и родительских реакций на это страдание, а затем пришли к следующим выводам.

В случае, когда мы наказываем ребенка за проявление страдания, мы рискуем воспитать из него человека, склонного к притворству и желающего любыми средствами избегать неприятностей. Это вполне естественно, поскольку если ребенок знает, что в ответ на просьбу о помощи он будет наказан, то есть испытает еще большее страдание, то его личность вряд ли будет отличаться качествами активности, уверенности и честности. Однако, если такое наказание сопровождается помощью в преодолении причин, вызвавших изначальное страдание, то результаты подобного воспитания будут чуть лучше.

Кстати, надо сказать, что наказание за проявление страдания – это основной способ воспитания мальчиков. Их высмеивают, если они плачут, просят о помощи или защите, а то и прямо оскорбляют, наказывают за такое «девчоночье» поведение. Став взрослыми, такие «мальчики», как правило, не чувствительны к чужому горю и не могут выразить свои собственные эмоции. Если родители более предусмотрительны, то они вынуждают мальчиков справляться с причинами страданий. В этом случае, мы получаем «здоровый мужской тип»: мужчину, который всегда готов прийти на помощь нуждающемуся.

Так или иначе, но самый лучший вариант отношения родителей к страданию ребенка – это когда расстроенного малыша, с одной стороны, успокаивают, а с другой стороны, обучают навыкам преодоления этого страдания.

Это, конечно, затратный метод, но в этом случае ребенок, с одной стороны, учится выражать собственное страдание (что само по себе очень важно), а с другой стороны, сможет в дальнейшем эффективно с ним справляться. Кроме того, такие дети сами отличаются великодушием, оптимистично относятся к себе, к другим людям и к жизни в целом. Наконец, они могут похвастаться хорошей адекватной самооценкой и уверенностью в себе.

Если же ребенка только успокаивают, но не обучают навыкам устранения причин страдания, то в результате такого воспитания мы получим так называемый «зависимый тип». Такой человек зачастую склонен к депрессивным реакциям, которые являются его неосознанной попыткой привлечь к себе внимание и заботу – таковы императивы его прежнего опыта и устоявшихся стереотипов поведения. В последующем, сталкиваясь с проблемами, он не будет пытаться решать их, а постарается или как-то замять, или, на худой конец, залить – спиртным, лекарственным средством или наркотиком.

Именно этот тип отношения к детскому страданию родители чаще всего применяют к девочкам. И надо признать, что таким образом они поощряют их страдание. Расплакавшуюся девочку берут на руки, начинают ее успокаивать, задабривать и веселить. Кажется, что такое поведение логично, но в результате подобного воспитания у девочки формируется привычка реагировать на жизненные трудности реакциями страдания и горя.

Она подсознательно ожидает, что в ответ на свое страдание получит поддержку и помощь со стороны окружающих, но во взрослой жизни не так уж много желающих отвечать этим ожиданиям. Ощущение горя от этого, разумеется, только усиливается, а вот хорошая самооценка и уверенность в собственных силах – напротив, приказывают долго жить.

Наконец, когда родители ведут себя то так, то иначе – то успокаивают, то наказывают, то помогают ребенку решить стоящую перед ним проблему, то отказывают в помощи, – они способствуют воспитанию ребенка, который впоследствии будет постоянно испытывать противоречивые чувства в отношениях с другими людьми.

Кроме того, главной эмоцией его жизни станет даже не страдание, а тревога – потому что никогда не знаешь, чего от этого мира ждать. Ну а эмоция страдания будет тем фоном, на котором эта тревога будет то усиливаться, то чуть ослабляться.

Счастье есть!

Бороться со страданием – это важно, но нельзя забывать и о том, что свято место пусто не бывает. Недостаточно просто «убрать» страдание, важно, чтобы его место заняла другая эмоция, а именно эмоция радости, проще говоря – чувство счастья.

На первый взгляд может показаться, что это какая-то маниловщина – тренировать в себе счастье. Но это только на первый взгляд, в действительности – оптимистично мы смотрим на жизнь или пессимистично, полон наш стакан наполовину или пуст – это во многом зависит от нас самих.

Если мы испытываем тревогу, внутреннее напряжение, подавленность, то, конечно, наши мысли вряд ли будут радужными. Но с другой стороны, если мы сами по себе настроены оптимистично, то так ли велика вероятность, что мы будем испытывать эту самую тревогу, это напряжение и эту подавленность? Как оказывается, невелика, и более того, эта настроенность – хорошее профилактическое средство как в борьбе с психическими расстройствами взрослых, так и с будущими, возможными психическими расстройствами наших детей.

В книге «Скажи депрессии: “Нет!”» я уже рассказывал об этом выдающемся ученом, президенте Ассоциации американских психологов – Мартине Селигмане. Он в прямом смысле этого слова прославился своими знаменитыми опытами на собаках, которых он бил током, чем вызывал у них так называемое «чувство беспомощности». Собаки, у которых в эксперименте формировали это чувство, примирялись со своей скорбной участью и переставали болезненно реагировать на электрические разряды, погружаясь в своеобразную эмоциональную каталепсию.

Эти эксперименты Мартина Селигмана помогли понять, почему депрессия так плохо поддается лечению: если «чувство беспомощности» помогает человеку справиться с болью, то человек, естественно, не хочет с ней бороться.

Но на этом история не закончилась. Спустя годы, человек, сделавший себе имя в науке благодаря исследованиям, раскрывающим суть психических расстройств, заявил, что все в этой самой психологической науке неправильно, потому что она занимается болезнью, а не здоровьем, т. е. изучает патологию, вместо того чтобы ответить на элементарный вопрос – как стать счастливым?

Благородство манер воспитывается на примерах.

Анатоль Франс

Обнародовав эту позицию, Мартин Селигман принялся с неподдельным энтузиазмом изучать психологию счастья. Честно говоря, никаких выдающихся результатов, по крайней мере по сравнению с его опытами по «чувству беспомощности», ученый не достиг, но вектор научных исследований благодаря его работам в этом направлении, действительно изменился.

В чем же состояло главное открытие Мартина Селигмана при исследовании феномена счастья? Вот оно: весь фокус в том, как мы объясняем себе свои успехи и неудачи.

Классические рассуждения пессимиста в отношении неудач звучат так: «Ничего не получилось, потому что я никуда не гожусь». Оптимист по поводу своей неудачи думает иначе: «Просто сегодня неудачно сложились обстоятельства». Иными словами, оценивая неудачу, оптимист винит обстоятельства и не делает из своей неудачи далеко идущих выводов.

Пессимист, напротив, винит во всем себя и занимается неоправданными обобщениями. Но вот если речь идет об успехе, все кардинально меняется. Теперь пессимист говорит: «Мне просто повезло. Совпадение. Это ничего не значит». А оптимист, напротив, утверждает, что успех – это результат его собственных усилий, и дальше обобщает – это закономерно, так и должно быть.

В общем, рецепт таков: если вы вошли в полосу неудач, спишите это на обстоятельства и не делайте из этой неудачи далеко идущих выводов, а если где-то и в чем-то вы достигаете успеха, скажите себе: «Это мой успех!» и обобщайте – «Так и должно быть!»

Вся задача воспитания – заставить человека не только поступать хорошо, но и наслаждаться хорошим; не только работать, но и любить работу.

Джон Рескин

Потренировав психологию оптимизма на себе, взгляните на своего ребенка. Как вам кажется: то, что он слышит от вас обычно, должно превратить его в оптимиста или пессимиста? Говорите ли вы ему в случае какой-то неудачи: «Ерунда, дело житейское, бывает. Мы еще потренируемся, и у нас точно все получится!»? Или же, в случае неудачи, вы начинаете занудствовать – мол, вы его предупреждали, вы знали, что так оно и будет, потому что он бестолковый, безалаберный и ко всему относится в высшей степени несерьезно?

К сожалению, большинство родителей выбирают именно второй вариант, считая, что неудача ребенка – это лучший способ сказать ему о том, что они – родители – правы, а он – ребенок – бездарь и тупица. Не со зла, конечно. В «воспитательных» целях…

А теперь давайте зададимся вопросом: если мы постоянно пытаемся доказать детям свою правоту и их неправоту, как они будут себя чувствовать – раз, и какие выводы они сделают для себя на будущее – два? Боюсь, тут ответ неутешительный. Эта наша, с позволения сказать, педагогическая тактика элементарно отобьет у малыша всякую позитивную инициативу.

После этих наших «великих побед» и «непоколебимых правд» он просто не захочет ничего делать в направлении своего «развития» и «самосовершенствования», которое мы ему так обстоятельно обрисовываем.

Ребенок не может жить без смеха. Если вы не научили его смеяться, радостно удивляясь, сочувствуя, желая добра, если вы не сумели вызвать у него мудрую и добрую улыбку, он будет смеяться злобно, смех его будет насмешкой.

Василий Сухомлинский

Примечание:

«Пасхальные победы…»

Помню, когда я был маленьким, у нас в семье на Пасху традиционно красили яйца, ну и бились ими, разумеется. Отец соревновался со мной по-настоящему и очень болел за свой выигрыш. Таким образом, он, насколько я понимаю, пытался воспитать во мне бойцовский дух, что, надо думать, ему удалось.

Правда, сам я достаточно тяжело переживал все эти, как мне казалось, «дурацкие» соревнования. Конечно, если бы я в них выигрывал, они бы мне «дурацкими» не казались, но выигрывать у меня не особенно получалось.

Бабушка вела себя иначе: она мне поддавалась, чего трудно было не заметить, и эти поддавки не слишком меня радовали. Впрочем, она всегда делала так, чтобы мы закончили на моей победе, и это было хорошо.

И вот я вспоминаю первую Пасху Сонечки, когда она уже могла поиграть в эту игру, а няня ответственно накрасила яйца. Признаться, обнаружив на столе эти заготовленные снаряды, я думал о том, как бы только замылить возникшую суматоху по этому поводу.

«В конце концов, в этом “спорте” нет ничего, что характеризовало бы способности ребенка, – все зависит от того, какое яйцо ему попалось, а потому какой смысл подвергать самооценку ребенка этому ничем не оправданному риску?» – объяснял я себе.

Но что было делать? Сонечка уже успела обменяться пасхальными яйцами с соседскими детьми, и была поставлена в известность, что предстоит некая игра. В общем, спустить это безобразие на тормозах не было никакой возможности. И я уже был в драме, когда положение, как и обычно, спасла Лиля. Что же она придумала? То, что никогда бы не пришло в мою голову, которая устроена далеко не так талантливо…

В какой-то момент всем были розданы красочные пасхальные яйца, а Сонечка вся тряслась от предвкушения интересной и загадочной для нее игры. Мое же сердце окончательно и бесповоротно ушло в самые пятки – па-па-па-бам! Только бы у нее получилось разбить мое, а не свое! Единственное, что мне оставалось, – подставить свое яйцо так, чтобы у Сонечки было больше шансов победить.

Но с первого же удара, который Соня сделала с замахом метателя ядра, а ее яйцо раскололось с таким треском, что скорлупа посыпалась на пол. Я замер, как на заклании (что, конечно, является грубейшей ошибкой: показывать своему ребенку страх – самое последнее дело). И тут Лиля жизнерадостно, весело и ободряюще воскликнула: «Вот это да! Ах, какая молодец! Вот как разбила яйцо! Просто восторг!»

Соня, заметившая мой испуганный взгляд, встревожилась, но, переведя глаза на смеющуюся Лилю, повеселела. К счастью, тут и до меня дошло, что нужно делать, – и я тоже стал вторить: «Какая Соня молодец! Как ты здорово разбила яйцо!»

И действительно, какая разница, в конце-то концов, что происходит с этими яйцами?! Чье яйцо разбито, зачем и как? Абсолютно не имеет никакого значения – ребенок-то не в курсе! Надо было разбить яйцо, вот оно и разбилось, и даже мышки не понадобилось! Да как, с каким замахом! Блеск! А сколько радости!

И это то, о чем я совершенно забыл подумать. По привычке я воспринимал «сие битие» яиц как некую неприятную принудиловку. А тут вдруг оказалось, что это же самое событие можно воспринимать совершенно иначе, превратив его в веселую игру, совершенно лишенную какого-либо эмоционального дискомфорта для кого бы то ни было!

Конечно, теоретически я знаю, что все зависит от нашего отношения к вещам, но в моем случае все не так просто. Поскольку оптимиста во мне никогда не воспитывали, я, как правило, сначала сталкиваюсь с собственной пессимистической оценкой действительности и лишь затем, «поработав над собой», нахожу способ, как воспринимать происходящее позитивно.

Мне кажется, что нужна обстоятельность (она вправду нужна), но мы должны помнить, что, кроме серьезной части воспитания, есть еще и счастливая ее часть. И хотя мы несем ответственность за ребенка, это не значит, что мы должны пребывать в состоянии постоянного ужаса. На нас лежит ответственность за то, чтобы он чувствовал себя счастливым, что возможно только в том случае, когда мы сами воспринимаем процесс его воспитания как счастье.

Дети обладают потрясающим чувством юмора, просто мы далеко не всегда способны его понять. Мы уже говорили про малыша, который выбрасывает вещи, а потом смотрит, как они чудесным образом восстают из небытия. Исследователи в один голос заявляют, что – это проявления младенческого чувства юмора. Мы говорили о том, как дети играют в прятки, воспринимая эту игру не просто как «прятки» и даже не столько как прятки, а как самую настоящую юмористическую историю.

Еще до того, как дети обретают способность к игре в «прятки», они заходятся смехом, если мы прячемся за каким-то препятствием и высовываемся оттуда то с одной, то с другой стороны. Они не знают, с какой стороны ждать нашего появления, и их необыкновенно радует эта интрига, которая точь-в-точь похожа по структуре на интригу любого анекдота, где ситуация всегда кажется абсолютно понятной, но развязка, которая все перевернет с ног на голову, неизвестна до последней фразы.

О чувстве юмора малышей можно говорить бесконечно долго, оно есть, несмотря даже на очень юный возраст, и оно блистательное! Только мы должны его замечать и всячески поддерживать, развивать, тренировать. Пусть ребенок учится радоваться, смеяться, получать удовольствие от жизни. Это крайне важно! И мне кажется, что это необычайно эффективный воспитательный прием.

Научить человека быть счастливым – нельзя, но воспитать его так, чтобы он был счастливым, можно.

Александр Пушкин

В отношениях с маленьким ребенком, как это ни странно, возникает множество разных «острых углов» – это и какие-то запреты с нашей стороны, это и попытки самого малыша продемонстрировать нам свою самостоятельность. Обычно на этих «острых углах» родители и разбиваются в кровь. Вместо того чтобы обратить происходящее в шутку и снять проблему, они начинают требовать от ребенка какой-то необыкновенной серьезности.

Добрая, без издевки шутка легко может превратить силы взаимного отталкивания (почти неизбежные в подобных ситуациях) в силу взаимного притяжения. Это позволяет решить множество вопросов, а главное – дать ребенку очень важное ощущение позитивности жизни.

Пример счастья!

Хорошее настроение ребенка – это не случайность и не следствие счастливой конфигурации звезд на небе. Хорошее настроение ребенка – это наша задача, это то, чем мы – родители, воспитатели – должны заниматься неустанно. Ребенку стоит большого труда справляться даже с теми нагрузками, которые нам – взрослым – кажутся ерундовыми, не говоря уже о более сложных ситуациях. Вот, например, отход ко сну… На этом примере и остановимся «для примера».

Нам кажется: сон – ну что может быть проще?! Взял, лег в постель и заснул! Но для ребенка – это сложнейшая задача, просто адский труд! Не знаю, страдали вы когда-нибудь бессонницей или нет, но если страдали, то вам, наверное, будет легче это понять.

Человек, страдающий бессонницей и пытающийся отойти ко сну, с одной стороны, очень устал и действительно хочет спать, но, с другой стороны, до смерти боится, что не заснет, а если это ему и удастся, то только после долгих мучений. В результате в его голове происходит конфликт нервных процессов – торможения (желание спать, сонливость) и возбуждения (страх, что заснуть не удастся, напряжение). А когда в голове такой конфликт – сон заказан и человек может часами ворочаться в кровати, как дичь на вертеле.

То, что у взрослых называется «неврозом сна» и лечится с помощью целого комплекса разнообразных психотерапевтических методов, а потом и медикаментозно, у ребенка случается постоянно – каждый дневной и ночной сон. Причем по полной и показательной программе.

Мозг ребенка еще не научился систематизировать протекающие в нем процессы, он еще не способен длительно концентрироваться на одной задаче, он постоянно отвлекается. И на этом фоне надо попытаться заснуть – это ужасно трудно! Систематичность, о чем мы скажем чуть ниже, и хорошее настроение, о чем мы говорим уже сейчас, – это те два спасательных круга, которые позволяют ребенку более-менее успешно проходить это «узкое место».

Жизнь есть не только подготовка к завтрашнему дню, но и непосредственная живая радость.

Александр Пушкин

Но вся проблема в том, что как раз к моменту отхода ребенка ко сну он чувствует себя хуже всего! Он устал, что вполне естественно, ведь в противном случае ему бы сон и не понадобился, а его мозг в связи с этим потерял последние возможности какого-либо контроля над самим собой.

Соответственно, ребенок не может добиться торможения своей собственной спонтанной и хаотичной активности. Ребенок мучительно страдает и начинает, как говорят в таких случаях, «капризничать». Ему все не нравится, и он, сам того не желая, норовит сделать «что-нибудь такое нехорошее», например, как-то уязвить, задеть родителей, поставить их в неловкое положение. К сожалению, это естественная психологическая реакция страдающего ребенка.

Так как же сделать так, чтобы ребенок испытывал хорошее настроение перед сном, когда это труднее всего? Мартин Селигман предлагает два способа, которые он называет «лучшие моменты дня» и «страна снов».

«Лучшие моменты дня» – это такая игра, в процессе которой детям дается задание вспомнить то хорошее, что происходило с ними за день. Разумеется, настроение детей улучшается, и они счастливо отходят ко сну. Упражнение хорошее, но подходит оно для детей старше четырех-пяти лет.

«Страна снов» – это что-то вроде психотерапевтического переложения знаменитой песенки из заставки к программе «Спокойной ночи, малыши!»: «Даже сказка спать ложится, чтобы ночью нам присниться. Глазки закрывай, баю-бай… В сказке можно покататься на Луне и по радуге промчаться на коне…»

Проще говоря, игра «страна снов» – это когда вы просите своего ребенка, чтобы он придумал свои сны, то есть то приятное, что он хочет, чтобы ему приснилось. После он должен будет закрыть глаза и представлять себе это «приятное». Эффект этого упражнения тоже, как вы догадываетесь, весьма позитивный. Но опять же, мы ограничены возрастом ребенка. Маленький ребенок такую игру не осилит.

Как еще можно перед сном поднять настроение ребенка? Тут надо проявит смекалку и действовать, исходя из наличествующих средств. В нашем случае было придумано два способа – один возник спонтанно, другой придуман нашей замечательной няней. Спонтанно возник фокус с конфетой.

Понятно, что Сонечка, как любой ребенок, любила конфеты. Впрочем, до того как она пошла в детский сад, она даже не знала об их существовании (поскольку у мамы диабет, у нас действуют определенные ограничения на углеводы). Но в детском саду страшная тайна, понятное дело, открылась… Что было делать?

Решение пришло спонтанно. Отказать ребенку в конфетах мы уже не можем – это не по-человечески. С другой стороны, кормить его конфетами нельзя. Следовательно, необходимо привязать какой-то один момент дня к конфете, чтобы ребенок четко знал – есть момент, когда мне дадут конфету, а в остальное время можно даже не просить – не дадут хоть убейся (ну и, соответственно, ребенок не убивается, потому что знает: бесполезно).

Вам не нужно учить желудь, как ему вырасти в дуб. Но если желудю дать возможность, его внутренняя сущность разовьется. Сходным образом, если человеку предоставлена возможность, он склонен развивать заложенные в нем человеческие задатки.

Карен Хорни

Короче говоря, выдача конфеты была приурочена к моменту, связанному со сном. То есть счастливый момент обретения сласти ассоциируется у ребенка с «отбоем». В этом смысле субъективная ценность отхода ко сну у Сонечки выросла на порядок. А настроение просто зашкаливает!

Второй способ поднять ребенку настроение, как я уже сказал, был придуман нашей няней. Честно говоря, когда я понял, что происходит, я был шокирован простотой и, вместе с тем, изяществом этого приема. Они с Соней договаривались о том, что у них будет «хорошее настроение». Прямо на полном серьезе договаривались – мол, хорошее настроение, и баста!

Сонечке и самой хотелось, чтобы у нее было хорошее настроение (с ним, согласитесь, приятнее), но трудно себя в этом настроении удержать. Однако, если существует такой неписаный договор, то у ребенка появляется в голове своего рода вспомогательная конструкция, за которую он всегда может зацепиться и вытянуть себя из дисфории обратно в хорошее настроение. Эта, с позволения сказать, «хитрость», как ни парадоксально, работает!

Лучший способ сделать детей хорошими – это сделать их счастливыми.

Оскар Уайльд

Соня могла явиться из детского сада и деловито сообщить: «У меня сегодня будет только хорошее настроение!» Понятно, что они с няней уже сегодня это обсуждали, а кроме того, понятно, что пока ей это дело и самой в радость. Но к вечеру, перед сном, настроение из-за общей усталости портится.

Тогда звучит коронная фраза взрослых: «А у нас сегодня хорошее настроение целый день, да?» Сонечка вспоминает про хорошее настроение, и ее состояние быстро нормализуется. И это понятно – возник своего рода условный рефлекс на словосочетание «хорошее настроение». Сама фраза про хорошее настроение действует как «звук метронома». Просто, но насколько изящно, согласитесь!

Нужно помнить, что подобные договоренности следует заключать с ребенком только в тот момент, когда у него хорошее настроение, то есть, когда он понимает, о чем именно вы с ним ведете речь. Включать «метроном», когда «еды» (а в нашем случае – хорошего настроения) нет, – бессмысленное занятие.

Так или иначе, но количество способов, которыми мы можем тренировать радость ребенка, очень велико. И это нужно делать! Если, конечно, мы действительно хотим, чтобы наш ребенок чувствовал себя счастливым и был впоследствии оптимистично настроенным человеком, любящим и ценящим жизнь.

Примечание:

«Заповеди добродетельного Мартина Селигмана»

По результатам своих многочисленных исследований в области детской психологии, которые последовали за изучением механизмов депрессии и счастья, Мартин Селигман (по совместительству автор множества книг по воспитанию детей) сформулировал три главные родительские заповеди.

Первая заповедь: «Позитивные эмоции увеличивают и развивают интеллектуальный, социальный и физический потенциал ребенка, необходимый ему во взрослой жизни».

Многочисленные исследования, проведенные Мартином Селигманом и его сотрудниками, показали: позитивный настрой помогает человеку адаптироваться в коллективе. Дело в том, что, когда мы излучаем «позитифф», окружающие люди проявляют к нам большую симпатию, а вероятность того, что мы установим с ними дружеские, любовные или другие отношения, существенно повышается.

Кроме того, позитивные эмоции раскрепощают человека, он становится внутренне свободнее, терпимее, более открытым для новых идей и впечатлений, а также использует творческий подход к решению разного рода проблем. Негативные эмоции, напротив, действуют как ограничители. Плюс Мартин Селигман утверждает, что положительные эмоции обеспечивают интеллектуальные успехи малышей.

В качестве иллюстрации этой закономерности он рассказывает о таком эксперименте: четырехлетние дети должны были решить достаточно сложную задачу на определение форм предметов, но одна часть детей проходила перед этим «позитивную» подготовку, а другая – нет. Причем эта подготовка была очень простой – детей просили подумать о чем-нибудь настолько приятном, что им бы «захотелось подпрыгнуть», а потом «сесть и улыбаться». Как оказалось, после такой эмоциональной подготовки дети справлялись с поставленной перед ними задачей намного успешнее.

Впрочем, аналогичные эксперименты проводились не только с детьми, но и с участием взрослых. Признаюсь честно и сразу: результаты этого исследования кажутся почти юмористическими, но из песни, как говорится, слова не выкинешь.

Большую группу врачей разделили на две части: одна перед обследованием больного получала конфеты, а другая читала высказывания о том, какая это важная специальность – медицина. Потом психологи определяли, насколько успешно врачи обеих групп справлялись с профессиональным заданием – обследованием больного с труднодиагностируемой болезнью печени.

Выяснилось, что те врачи, которые подкрепились конфетами перед этой работой, справлялись с ней лучше, нежели те, которые вдохновлялись «голой теорией». Так что, в ритуале конфетного презента врачам, видимо, все-таки что-то есть.

Вторая заповедь: «Расширяйте и пополняйте позитивные эмоции своего ребенка, запуская “восходящую спираль” позитивных эмоций».

Мартин Селигман считает, что существует две «спирали эмоций»: «нисходящая», или депрессивная, и «восходящая», или спираль счастья. Все мы знаем, что это такое – «накручивать себя»: у человека возникает тревога, снижается настроение, он чувствует уныние и подавленность. А дальше уже не остановиться: страх сменяется гневом, гнев – отчаянием, отчаяние – чувством безысходности, а там уж, глядишь, и ужас появляется. Это «нисходящая спираль».

Но, по мнению Мартина Селигмана, есть еще и точно такая же «восходящая спираль»: когда позитивный настрой приносит человеку чувство радости и удовольствия, затем радость и удовольствие усиливают заинтересованность, отчего пространство жизни расширяется, радость становится только больше, а удовольствие – ярче.

Третья заповедь: «К положительным эмоциям ребенка нужно относиться не менее серьезно, чем к отрицательным, и воспринимать его достоинства следует не менее серьезно, чем недостатки».

Тут с Мартином Селигманом нельзя не согласиться. Конечно, недостатки ребенка сильнее приковывают наше внимание, нежели его достоинства. Пятно на картине, очевидно, привлечет наше внимание куда сильнее, нежели аналогичная по размеру часть картины, на которой нет никакого пятна. Так и с детьми: их достоинства мы принимаем как должное, а вот за недостатки мы готовы журить их до изнеможения.

В результате, ребенок испытывает отвращение ко всему, что связано с нашими «воспитательными процедурами», и, мягко говоря, не слишком горит желанием бороться со своими недостатками. А вот свои достоинства, поскольку им совершенно не уделялось никакого внимания, он не замечает и, соответственно, не развивает.

В этом смысле рекомендация знаменитого исследователя депрессии и проповедника счастья – подчеркивать и развивать достоинства наших детей – самое правильное решение.

Если ребенок не будет чувствовать, что ваш дом принадлежит и ему тоже, он сделает своим домом улицу.

Надин де Ротшильд

Страшная история…

Поначалу чувство горя (то есть по большому счету ощущение безысходности) превалирует у младенца над чувством страха. Ведь, чтобы испугаться, нужно представить себе «страшное будущее». Бояться же, когда у тебя в голове нет еще самого понятия перспективы, как вы понимаете, достаточно сложно.

На первых порах страх ребенка – это просто своего рода рефлекс. Таким инстинктивным страхом ребенок реагирует, например, на громкие звуки. Но тут все не так просто – начинается-то, казалось бы, с рефлекса, а вот потом уходит бог знает куда…

В книге «Средство от страха» я уже рассказывал про знаменитый эксперимент основателя американского бихевиоризма Джона Уотсона с маленьким Альбертом. Альберта, которому не было тогда еще и года, познакомили с очаровательной белой крысой. Мальчику крыса очень понравилась, и он захотел с ней поиграть. Но тут Уотсон ударил в гонг, Альберт испугался громкого звука и расплакался. Это нормальная, рефлекторная реакция.

Потом мальчика отвлекли другой игрой, и, когда он успокоился, Уотсон повторил свой фокус с крысой – подсунул ее ребенку и ударил в гонг. Разумеется, результат был таким же. Потом еще раз и еще. Теперь уже Альберт рыдал, едва завидев крысу. Впрочем, беды несчастного малыша на этом не закончились. Спустя годы Альберт боялся всех предметов, более-менее схожих с белой крысой, а именно собак, кошек, кроликов и морской свинки, кроме того – мехового пальто и даже маски Санта-Клауса.

По этому механизму развивается большое количество разных, зачастую абсурдных и нелепых детских страхов. Так, однажды мне довелось консультировать маму по поводу ее семилетней дочери, которая до смерти боялась птиц. Один только вид птичьего пера или летящей птицы приводил ее в самый настоящий ужас. Мама не могла понять, откуда у девочки эта фобия. Но подробный анализ детства помог ответить на этот вопрос.

Чем безнадежнее ощущает себя человек в паутине своего страха и защитных механизмов, чем сильнее ему приходится цепляться за иллюзию, что он во всем прав и совершенен, тем сильнее он инстинктивно отвергает всякий – даже самый отдаленный и глухой – намек на то, что у него что-то не так и необходимо что-либо изменить.

Карен Хорни

Оказывается, в возрасте неполных трех лет девочку отвезли на родину ее отца – в Татарстан, и девочка провела лето в деревне у бабушки. А бабушка, согласно заведенному там обычаю, подметала пол в доме крыльями мертвых птиц. Сейчас уже трудно сказать, как именно возник этот страх и за счет чего закрепился, потому что бабушка умерла. Но мы установили четкую временную связь первых приступов страха и этой поездкой, и понятно, что как-то эти крылья ребенка напугали.

Подобные «условно-рефлекторные» страхи могут у ребенка возникнуть, и, конечно, их не нужно игнорировать, в противном случае велика вероятность, что они со временем будут разрастаться.

В чуть более зрелом возрасте ребенок начинает бояться, потому что это надо «для полноты картины». Это, наверное, очень странное объяснение причин детских страхов. Понимаю. Но есть такой механизм – ничего не попишешь. Ребенок постоянно слышит: «зайчик испугался и убежал», «боялись этого зверя все в лесу», «пришел страшный Бармалей» и т. д.

Понятие страха в культуре существует, а ребенок от культуры отставать не должен, поэтому он, копируя поведение взрослых, часто просто «изображает» какие-то страхи. Если родители воспринимают это чересчур серьезно, то ребенок может считать, что его спектакль удался, зрители в восторге, ну и тут же входит в роль.

А как мы уже знаем из анализа психологии ребенка, границы между реальным и воображаемым у него размыты, так что игра очень быстро может превратиться в своеобразный ритуал «боязни», который ребенок повторяет при каждом удобном случае. Вдруг снова он вызовет такую бурю эмоций у своих домочадцев? Чем черт не шутит!

Не помню, чтобы Соня когда-то говорила, описывая свое состояние, «боюсь» или «страшно». Но вот мы пошли в детский сад… Через какое-то время происходит следующее. Соня замечает меня, когда я перехожу из одной комнаты в другую, и отчетливо говорит: «Папа, я боюсь! Боюсь-боюсь! Мне страшно!»

Тут надо сказать, что папа у Сонечки психотерапевт, и у него уже на уровне рефлекса оценка глубины, силы, прочувствованности, так сказать, эмоциональной реакции. Настолько до автоматизма отработан этот навык, что в театр не могу ходить – постоянно чувствую себя там Константином Сергеевичем Станиславским. Не верю, и баста!

И вот я смотрю на Соню, понимаю, что играет – изображает страх. Сама, может быть, и не понимает этого, но играет. Тут папа улыбается и говорит: «Да ладно! Сонечка самая смелая девочка на свете! Она всех победит!» – и иду своей дорогой. Краем глаза, конечно, наблюдаю за Соней.

Она смотрит на меня несколько разочарованно. Я кидаю ей через плечо: «Самая смелая девочка! Просто герой!» – и иду дальше. Через какое-то время ситуация повторяется, но в ответ Соня слышит все то же самое, правда, теперь я об этом рассуждаю со всей серьезностью – мол, Сонечка смелая, она совершенно не может никого бояться и т. д.

И вот через пару дней следующая зарисовка: Сонечка рассказывает мне о том, что ее любимый мишка очень боится и «его надо положить в коляску, чтобы он не боялся». Мы это делаем, а папа добавляет: «Сонечка защитит своего мишку ото всех!» А еще через пару дней мы с ней уже играем «в волков»: сначала от них прячемся, а потом (заметьте – не я это предложил!) выскакиваем на них и стреляем из воображаемых пистолетов! Волки, разумеется, повержены, Соня торжествует.

Для того чтобы закончить разговор о такого рода – «выученных» – страхах наших детей, приведу еще один простой, но очень показательный пример. Одна из моих пациенток, у которой уже собственные дети выросли, страдала от страха грозы. Не панически, конечно, просто во время грозы ей становилось неуютно, дискомфортно, тревожно.

Как выяснилось, в детстве ее любимая бабушка прятала ребенка под кровать всякий раз, когда начиналась гроза. Зачем бабушка это делала – сказать сложно, но, учитывая тот факт, что она выросла в эпоху, когда электричество еще казалось магией, понять ее поведение можно.

По сути, бабушка просто научила ребенка, что надо бояться грозы, и этот выученный страх сопутствовал моей пациентке до самого что ни на есть зрелого возраста. В этой связи имеет смысл серьезно подумать о том, каким страхам своего ребенка обучать надо, а каким – дело совершенно лишнее.

Но все же главные страхи ребенка формируются у него несколько иначе, с нашей, так сказать, помощью. Да, есть механизм обучения страху через имитацию: мама боится, а ребенок отсюда делает вывод, что опасность велика, и поэтому тоже боится. Но все же главная часть детских страхов формируется родителями целенаправленно.

Если человек в состоянии существовать без пугала, значит, он по-настоящему благовоспитан и умен.

Уильям Хэзлитт

Признаемся себе в этом честно: нам кажется, что мы вполне можем, время от времени и при определенных обстоятельствах, припугивать нашего ребенка. Ну, в педагогических целях, разумеется… И это бывает даже эффективно. Скажешь ребенку, что если он будет плохо себя вести и капризничать, то ты его или дяденьке милиционеру отдашь, или в магазин вернешь, откуда его взяли, он, понятно, перепугается и утихомирится. На минуту-другую… Ну чем не метод? Вполне можно использовать. Можно, но не нужно.

Какие результаты дает эта, не побоюсь этого слова – «вершина» педагогического искусства, и как все это безобразие скажется потом на психике нашего ребенка? Ну, результаты, прямо скажем – не ахти, а вот сказаться они могут по полной программе.

Родители для ребенка – это люди, которые самим фактом своего существования гарантируют его защищенность. Так?.. Несомненно! И вот эти родители начинают ребенка пугать, и не чем-нибудь, а тем, что они его бросят, отдадут куда-то, оставят одного, в лучшем случае – лишат его радости, опеки и поддержки. В общем, накажут тем или иным «отлучением» от себя как от Святой Церкви.

И проблема даже не в том, что ребенок будет думать, что ему грозит нечто подобное (хотя многие дети, особенно по малолетству, как раз так и думают), а в том, что он будет думать, что он не может рассчитывать и полагаться на своих родителей. Поскольку же пока они – его мир, то, значит, он и на мир полагаться не имеет никакой возможности. А это уже попахивает самой настоящей катастрофой.

В дурно воспитанном человеке смелость принимает вид грубости, ученость становится в нем педантизмом, остроумие – шутовством, простота – неотесанностью, добродушие – льстивостью.

Джон Локк

Не знаю, о чем думают родители, когда они говорят ребенку нечто подобное: «Такой засранец нам не нужен!», «Ты отвратительный, я тебя любить не буду!», «Ты не выполняешь моих требований, а поэтому не рассчитывай, что я стану тебе помогать!», «Если ты не прекратишь реветь, я с тобой больше не буду разговаривать!», «Все! Не смей теперь подходить ко мне ни с какой просьбой!», ну и т. д.

Когда у родителей не получается добиться от ребенка «правильного поведения», они начинают мучиться комплексом родительской неполноценности. С одной стороны, «неправильное поведение» детей иллюстрирует их родительскую несостоятельность. С другой стороны, испуг, который испытывают дети, когда их «припугивают», помогает родителям восстановить реноме, почувствовать собственную значимость и ценность. Поэтому иногда у меня возникает стойкое ощущение, что все эти угрозы родители произносят только для того, чтобы поднять собственную самооценку.

Переживая состояние абсолютного бессилия, не зная, как быть с непослушным ребенком, родители своими угрозами демонстрируют ему, да и самим себе, честно говоря, свою несокрушимую и недюжинную силу. По сути, эти родительские угрозы – есть не что иное, как манифест: мол, я – все, а ты – ничто.

Правдами и неправдами родители пытаются сформировать у своего ребенка «комплекс ничтожества», ведь если ребенок сам по себе «плохой», то и страдание родителя понять можно, и его эмоциональные срывы оправданы. Вот так сами с собой играем, не понимая, что подобное подсознательное выяснение отношений с собственным ребенком есть не что иное, как борьба с чувством собственной несостоятельности.

«Плохая мать», «плохой отец» – это ужасные ужасы хороших родителей. Чем лучше родитель, тем больше он боится, что окажется «плохим». А когда возникает этот нелепый и, прямо скажем, идиотический страх, родители начинают делать всевозможные глупости. И первая глупость в этом ряду – запугать своего ребенка. Причем даже неважно чем.

Родители, которые побестолковей, пугают ребенка тем, что они с ним что-то сделают – отдадут его куда-нибудь или накажут. Те, что чуть сообразительнее, но тоже не семи пядей во лбу, пугают ребенка тем, что с ним что-то не так, что он дураком вырастет, например, или что все будут плевать на него с высокой колокольни, что он неумеха, растяпа, что он ни с чем не справится.

Этот скорбный и безумный список можно, к сожалению, продолжать до бесконечности. А ребенок верит. На сознательном уровне, он, скорее всего, и не согласится, и не поверит. Но родители общаются не с сознанием ребенка, а с его подсознанием – слишком сильна наша связь. И потому зерно сомнения, зерно неуверенности, зерно беззащитности все равно попадет в головушку нашего малыша, а потом мы будем иметь все, чего иметь совсем не хотелось бы.

Так свою неуверенность и чувство собственной несостоятельности мы благополучно передаем своим детям «по наследству». Надо ли объяснять, что неуверенность в себе и чувство собственной несостоятельности – это и есть страх? Надеюсь, не надо. Это вполне очевидно – страх, и ничего больше.

Лишь те индивидуумы способны реально противостоять проблемам жизни и преодолевать их, которые обнаруживают в своих стремлениях обогатить всех остальных, которые идут впереди таким образом, что остальные тоже выигрывают.

Альфред Адлер

Примечание:

«Комплекс неполноценности как он есть…»

Когда мы слышим фамилии великих людей, они представляются нам такими прекрасными рыцарями в блестящих доспехах, на белых лошадях, без всякого страха и, разумеется, упрека. На самом деле, это, как правило, далеко не так. Вот, например, основатель «индивидуальной психологии» Альфред Адлер, автор теории знаменитого «комплекса неполноценности»…

Самозабвенно любящий детей, полноватый, краснолицый, небольшого роста, он родился в небогатой еврейской семье, в детстве болел рахитом и не раз оказывался на волосок от смерти. Когда маленькому Альфреду было три года, его родной брат умер в их общей постели. Сам Альфред переболел тяжелейшей пневмонией, которую врачи посчитали смертельной и даже отказались от лечения ребенка. Но мальчик выжил.

Потом Альфред Адлер стал одним из первых четырех участников научного кружка Зигмунда Фрейда, а через несколько лет был избран первым президентом Венского психоаналитического общества. Впрочем, вскоре его идеологические разногласия с основателем психоанализа достигли своего предела, и он покинул свой пост, равно как и само общество.

Причем покинул не просто так, а забрал с собой треть сотрудников своего бывшего «гуру», чтобы основать собственную психоаналитическую организацию. Всей своей жизнью и, в частности, этим демаршем Альфред Адлер доказал верность и точность своей теории – теории «комплекса неполноценности». В чем же она заключается?

Альфред Адлер считал, что, поскольку ребенок длительное время остается зависимым от родителей, у него формируется целый комплекс ощущений, которые заставляют его чувствовать себя «неполноценным» – маленьким, слабым, ко многому не способным. И эта «неполноценность», точнее – желание как-то от нее избавиться, как считал А. Адлер, и определяет всю дальнейшую жизнь каждого человека.

«Человек, – как говаривал Максим Горький, – это звучит гордо», а потому он – человек – никогда не смиряется с собственной «неполноценностью». Чувствуя эту свою мнимую «неполноценность», он всю жизнь, назло врагам, старается ее преодолеть. И лес тот рубят, и щепки те летят.

Это желание человека преодолеть свою подсознательную, нажитую в детстве, неполноценность Альфред Адлер назвал «сверхкомпенсацией комплекса неполноценности», или, проще говоря, «волей к власти». Именно эта «сверхкомпенсация», по мысли ученого, и позволяет человеку развиваться, однако, она же и приводит его к невротическим расстройствам. Чтобы избежать этого, Альфред Адлер предлагал воспитывать в детях «социальное чувство». Он считал, что оно присуще нам биологически, однако, несмотря на свою генетическую природу, не развито в нас в должной мере.

Почему я сейчас об этом вспомнил? Потому что степень уверенности или неуверенности наших детей в самих себе (этот самый пресловутый «комплекс неполноценности») формируется у них при нашем непосредственном участии.

Если мы считаем возможным воспитывать своих детей через унижение и запугивание, этот комплекс разрастается. А потому, рано или поздно, наш ребенок, вошедший в силу, проявит свою волю к власти и свергнет родителя, то есть нас с вами. Пусть и не в прямом смысле этого слова «свергнет», но тут ведь достаточно и психологического свержения.

Он расправится с родительским авторитетом не задумываясь, послав нас, как глубокомысленно поется в одной песенке, на небо за звездочкой. Потом мы удивляемся, что наши дети как-то не очень хорошо себя ведут, проявляют всяческую непорядочность, а еще всеми силами хотят быть круче тучи. А какими прикажете им еще быть? Как там говорили на Руси-матушке? «Не пеняй на зеркало…» Вот-вот.

Желание ребенка доказать нам свою исключительность, его эпатаж, конфликтность, подростковый негативизм, наигранное высокомерие, дискредитация родительского авторитета – все это результат нашего отношения к ребенку. Мы его, вольно или невольно, унижали, запугивали, и он такое мнение о себе составил, что он «недоделок».

Но как с таким мнением о себе жить? Трудновато. Вот он и пытается восстановить свое реноме: «Я – cool, а предки – отстой». И что ты будешь с этим делать? Уязвленность есть, чувство собственной неполноценности и его сверхкомпенсация наличествуют, а социального чувства нету. Альфред, так сказать, Адлер.

Иными словами, перед нами всегда есть возможность выбора. Мы можем запугивать своего ребенка, чтобы он чувствовал себе неуверенно и до поры до времени нас слушался: «Из какого места у тебя руки растут?! Все изгадит, к чему притронется! Поубиваю!» Но велика вероятность, что потом он вернет нам с процентами эту нашу «родительскую строгость» (а точнее говоря – глупость).

Впрочем, есть и другой вариант – воспитывать и развивать в нашем ребенке «общественное чувство», по тому же самому Альфреду Адлеру, то есть такое чувство, которое позволит ребенку проявлять свои лучшие человеческие качества, причем не только в отношении абстрактных окружающих, но и в отношении нас – его родителей.

Тут ведь какая история? С окружающими – хочешь или не хочешь – приходится договариваться, подросток будет стараться быть с ними милым и в результате станет только лучше к ним относиться – таков закон психологии. А с нами-то зачем ему социальное чувство проявлять? Во-первых, мы – родители – от него никуда не денемся, а во-вторых, что еще мы можем ему дать? В общем, нет у него никакого мотива «выстраивать с нами отношения». Но если даже и есть, ему все равно «влом», ведь через себя и свое унижение переступать придется, а это то еще испытание…

Короче говоря, все тут на самом деле не так сложно. Особенно, если включить голову. Если мы демонстрируем ребенку свою силу, мы таким образом, во-первых, дискредитируем себя, во-вторых, заставляем его чувствовать себя неполноценным, а в-третьих, возбуждаем в нем внутреннее сопротивление. То есть, по сути, мы закладываем такую мину в фундамент наших будущих отношений, что лучше о перспективах этих отношений даже и не думать.

Напротив, если мы воспитываем в своем ребенке социальное чувство, то результат получается обратный. Ребенок будет знать, что родители его любят, что и он сам, и то, что он делает со своей жизнью, – это для них важно. А еще он привыкнет быть добрым, внимательным и чутким.

Не запугивая ребенка, когда он делает что-то неправильно, но поддерживая его всякий раз, когда он делает что-то правильно и хорошо, можно достичь потрясающих результатов.

Например, когда ребенок начинает понимать, что есть его вещи и чужие, правильно поддерживать его готовность делиться с окружающими тем, что у него есть. Но с чего бы ребенку это делать, тогда как он, по логике вещей, должен демонстрировать в этом своем юном возрасте «кризиса трех лет» апогей собственнического инстинкта?

Рецепт прост: всякий раз, когда он делает что-то, что, в принципе, должно улучшить его отношения с окружающими (например, поделился с ними фруктами), необходимо создать эффект положительного подкрепления. Для этого достаточно просто эмоциональной реакции взрослых: «Какой у нас растет добрый и внимательный ребенок!» Это можно кричать хоть хором и не скупиться. Ребенку это будет нравиться, и он захочет соответствовать этому гордому, хотя пока и не очень ему понятному званию – «добрый и внимательный».

Но можно поступить и по-другому: например, сказать ребенку, что если он не будет делиться с окружающими, то с ним никто не будет дружить. Даже если ребенок это и поймет (хотя, конечно, он поймет это как-то очень по-своему и незатейливо), он не станет от этого ни добрее, ни лучше. Но зато теперь он будет постоянно неуверен в себе, и, рано или поздно, мы обнаружим его на консультации у психотерапевта – несчастного, растерянного, не знающего, как ему правильно строить отношения с другими людьми.

Так от кого зависят эти результаты? Наверное, повторять не нужно.

Все неудачники – продукты неправильной подготовки в области общественного чувства. Все они – не способные к сотрудничеству одинокие существа, которые в большей или меньшей степени движутся противоположно остальному миру.

Альфред Адлер

Ужасный шантаж

Последнее, о чем нужно обязательно сказать, если речь зашла о воспитании в нашем ребенке чувства страха, – это о шантаже. Самое ужасное, что только мы, то есть – родители, можем сделать, – это использовать счастье как средство шантажа в отношении собственного ребенка.

Возьмите себе за правило: ребенка нельзя шантажировать счастьем. Родители, к сожалению, делают это слишком часто и, как правило, даже не задумываются ни о том, что они, собственно, делают, ни о последствиях этих их действий. Подобные фразы стали для нас нормой – «Если ты не будешь меня слушаться, я не пущу тебя гулять», «Если ты сейчас же не уберешь свои игрушки, мультика не будет», «Если ты будешь приносить двойки, на велосипед можешь не рассчитывать».

Нам кажется, что подобные «аргументы» вполне логичны и весьма оправданы. Действительно, выслушав такую тираду, ребенок испытывает страх и становится более послушным. Но что мы таким образом говорим своему ребенку? Мы говорим ему буквально следующее: «Твое счастье тебе не принадлежит. Оно может ускользнуть от тебя в любой момент, как только мне этого захочется. Твоим счастьем распоряжаюсь я, а не ты».

Конечно, в этом есть доля правды, и, конечно, ребенок понимает, что против лома нет приема. Но действительно ли мы хотим, чтобы наш ребенок вырос человеком, который не надеется на счастье? Человеком, который, даже если и получает то, о чем мечтает, не чувствует себя счастливым? Птица счастья завтрашнего дня пролетела крыльями звеня… Не думаю, что это правильно.

У нас всегда есть возможность сформулировать ту же самую мысль, связанную с положительными подкреплениями, иначе. Сформулировать ее так, чтобы ребенок не чувствовал себя уязвимым, зависимым, испуганным и несчастным. Более того, когда положительное подкрепление превращается в цель – это, поверьте, совсем не то же самое, что и постоянная, висящая над тобой, как дамоклов меч, угроза в любой момент лишиться права на счастье.

С маленькими детьми как с интеллигентами: когда они шумят, они нам действуют на нервы, когда сидят тихо – это подозрительно.

Габриэль Лауб

Если вы говорите ребенку: «Давай будем молодцами, сделаем вот это и вот это, а потом, с чувством исполненного долга, пойдем и купим тебе мороженое», вы создаете в его голове цель, перспективу, и он движется в сторону позитива. Только надо обязательно договориться, чтобы ребенок чувствовал, что это не ваше, а ваше совместное решение.

Если же после этого он начинает возмущаться и требовать немедля «продолжения банкета», вы всегда можете ему сказать: «Дружище, конечно, будет мороженое! Не вопрос! Но мы же еще не доделали то-то и то-то… Надо доделать. Мы так решили, и это будет правильно. Совсем чуть-чуть осталось, а потом мороженое!»

Здесь, конечно, есть ряд хитростей. Например, заветный «приз» должен быть адекватен «длине дистанции». Вообще, чем короче «дистанция» – тем лучше, но если же нам все-таки приходится обсуждать «марафонский забег», то и «приз» должен быть значительным.