Паладинские байки, книга вторая

– Это точно. За ножи, чуть что, не хватаемся, но морду кому набить или в ругани отвести душеньку – милое дело. Мой дедуля Мануэло рассказывал как-то, что он однажды неблагого альва руганью изгнал. Обложил его семиэтажно – тот, бедняга, и сбежал с перепугу. Не-е, горячая кровь – она не от перца, Тонио.

– Точно, тут, скорее, и правда медицинская причина в том, что вы его так много едите, – Робертино закончил разделывать каплунов, а Жоан снова налил всем вина. – Знаете… идея у меня возникла. Нас, младших паладинов в смысле, аж двадцать один человек. И все мы с разных концов Фартальи. Даже сын аллеманских иммигрантов у нас есть. Давайте предложим всем по субботам зимой устраивать гастрономические вечеринки?

– Идея хорошая. Только с условием – еда должна быть, хм, не очень экзотическая, – сказал Жоан. – Я как-то не готов есть аллигаторов и морских свинок.

Тонио рассмеялся:

– У нас и кроме морских свинок найдется чем угостить. И потом… слыхал я, что лютессийцы лягушек едят, это правда? А то еще Ренье нас таким накормить вздумает.

– Ну, правда, – сказал Оливио. – А морские гады тебя не смущают? Вот в этой лазанье ведь мидии, гребешки и щупальца осьминога.

Мартиниканец с подозрением уставился на кусок лазаньи, который уже было поднес ко рту. Джамино тихонько сказал:

– Морская свинка.

Тонио рассмеялся, откусил от лазаньи, прожевал и сказал:

– А, ладно. Вкусно же.

Жоан поднял кубок:

– Давайте выпьем… выпьем за нас всех. Я вас люблю, друзья.

Солнечное вино проникло к самому сердцу, и все пришли совсем уж в хорошее настроение, и под каплунов четырехпинтовую бутылку белого приговорили очень быстро, и перешли к красному. Джамино, несмотря на то, что ему наливали понемножку, и что он попробовал все, что было разложено на скатерти, все-таки немного опьянел и его начало клонить в сон. Робертино подвинулся, и Оливио сел рядом с ним, а Джамино улегся на освободившуюся циновку, свернулся калачиком и задремал.

Жоан, пристально посмотрев на Джамино, сказал:

– Любопытно... Знаешь ли ты, Оливио, что у твоего брата метка Мастера?

Оливио кивнул:

– Знаю. Давно заметил. Ты думаешь, он просто так финансы изучать решил? Не только для того, чтоб владениями Вальяверде управлять, но и по зову сердца. Это ему, наверное, от его матушки досталось – сама она ни черта в этом деле не смыслит, но по отцу из семьи Таргароссо происходит.

Бласко присвистнул – бароны Таргароссо были потомственными банкирами, известными на всю Фарталью. Баронство им даровал дед нынешнего короля, а поскольку в Фарталье нельзя быть доном и при том не владеть доменом, то им в качестве домена был передан клочок земли ровнехонько в десять акров, на котором стояла старинная сторожевая башня. Эту небольшую башню назвали Кастель Таргароссо, в ней обустроили официальную резиденцию, в которой, однако, сами бароны бывали крайне редко – разве что для того, чтоб принять короля или герцога Салину, чьими вассалами они считались. Так-то у Таргароссо были два богатых больших особняка – один в столице и один в Вальядино.

– Вот это да, и граф Вальяверде посмел так по-свински обращаться с дочерью этого рода? Странно даже, да они его с потрохами купить бы могли и по миру пустить, – сказал с недоумением Бласко.

– Ну, мачеха из боковой ветви, осталась сиротой, ее воспитывал дядя, двоюродный племянник барона, – сказал Оливио. – Но если честно, то я и сам удивляюсь, чего это она не пожаловалась барону. Все-таки родная кровь… это папаша, наверное, ее совсем запугал.

Оливио допил вино и замолчал, снова взялся перебирать струны. Жоан разлил по кубкам красное:

– Давайте за то выпьем, чтоб все достойные люди сумели найти свое место в жизни, – сказал он.

Все выпили, и Робертино спросил:

– Кстати, о месте в жизни… Я поначалу тяготился тем, что в корпус пойти пришлось, но потом почувствовал, что это как раз по мне, а уж когда еще и медицину изучать продолжил, так вообще нарадоваться не мог. А вы все как?

Бласко пожал плечами:

– Мы с Жиенной как-то сразу решили. Когда оказалось, что способности у нас очень посредственные как для нашего рода, и маги из нас хреновые получатся. Сами понимаете, не очень-то хотелось, чтоб нас за паршивых овец в семье считали. Родители-то, конечно, никогда такого бы не сказали, но вот бабуля с дедулей и тетушки с дядюшками так и говорили – мол, недоразумение мы и даже позор для нашего славного рода… Вот мы поразмыслили и решили, что инквизиторство и паладинство для нас – самое то, что надо. Ну а чтоб хоть знать, от чего отказываемся, обеты принося, мы перед тем решили с девственностью распрощаться. И так распрощаться, м-м… чтоб сполна, так сказать. Чтоб потом на всю жизнь хватило.

Жиенна только усмехнулась, опять стрельнув глазами в Тонио, а тот, снова радуясь, что под его татуировками румянца не видно, спросил:

– И как, хватило?

– Ну, к Марионелле ни разу не бегал, – расплылся в похабной усмешке паладин-маг. – В отличие от некоторых, не будем показывать пальцами.

– А что такого-то? – Жоан снова разлил всем вина. – Это тебе, Бласко, повезло просто, что ты маг, и у тебя оно как-то замещается. Мне Джорхе говорил, что так бывает. Маги, конечно, потрахаться не дураки, но им так не свербит, как обычным людям. Сам-то он такой же, пока не женился, трахался хорошо если раз в полгода, и то если подпирало слишком сильно. Мне же вот тяжело было. Ох как тяжело… сам удивляюсь, как это я так до сих пор умудрился обет не нарушить. Я ведь не особенно в паладины хотел, но семейная традиция же, надо следовать. Это недавно только я понял, что паладинство как раз по мне занятие. Вот бы еще так трахаться не хотелось иной раз, было б вообще замечательно. Так что давайте выпьем за то, чтоб успешно противостоять соблазнам.

За это все выпили с удовольствием, и Тонио, доедая последнюю энчиладу, тоже пустился в откровения:

– Мы, Квезалы то есть, род древний и известный. В Мартинике, знаете, дворянства в старые времена не было – в том виде, как в Фарталье, чтоб с титулами, с наследственными доменами и прочим. Было четыре царства – Куантепек, Тиуапан, Чаматлан и Вилькасуаман, все друг с другом враждовали и воевали, причем часто только для того, чтоб побольше народу в плен захватить и в жертву принести. Веселые были времена, да… Во главе каждого царства стоял царь, а все остальные считались как бы его рабами. Все поголовно причем, кроме царской семьи. И каждый должен был заниматься тем делом, которое его клану предписывалось. Кто-то землю обрабатывал, кто-то воевал, кто-то горшки лепил, кто-то строил, а кто-то богам служил. Квезалы издавна были жрецами Пернатого Змея. Не самый, кстати, кровожадный из наших древних богов, ему людей в жертву никогда не приносили, только кроликов, лам и птиц. А кто не был жрецом, тот все равно должен был при храме служить – писцом там, кладовщиком, уборщиком и тому подобное. А в те времена храмы еще ко всему прочему были административными канцеляриями и судами. Вот после принятия Веры мы и стали священниками, чиновниками да юристами, и посвященные Судии в нашем роду – дело обычное. Но еще с тех времен быть воином для Квезала – это… ну, не то чтоб позор, но в общем занятие недостойное. А я с бумажками возиться терпеть с детства не мог. И математику очень не люблю, не дается мне она. Вот и решил попробовать себя на другом поприще, чтоб только не пришлось ненавистным делом заниматься. А чтоб совсем уж вразрез с семейной традицией не шло, сделался паладином. Дед и дядья были страшно недовольны, но отец им напомнил, мол – чего такого-то, паладины же посвященные, а стало быть, служат богам, то есть вроде как священники, что ли. Возразить им было нечего, пришлось смириться. Правда, дед настоял, чтоб я перед тем, как в Корпус вступлю, со своей невестой того… переспал.

Робертино аж вином поперхнулся, а Жиенна чуть сыром не подавилась:

– В смысле? Ты жениться собирался, и вместо того в паладины пошел?

– Не собирался, это меня женить собирались, – вздохнул Тонио и, отломив кусок лепешки, выскреб из туеска остатки гуакамоле. – У нас в Куантепеке до сих пор многие не по любви женятся, а по сговору старейшин. Ну, по крайней мере в тех кланах, где цепко за традиции держатся, вроде нашего. Мне вот нашли невесту, договор уже заключили, что она в наш клан войдет… а мне не сказали, вроде как меня это не касается. Я ее даже и не видел никогда до того. Ну, когда я твердо заявил – иду в паладины, и все тут, дед сначала разбушевался, но у меня уже и бумаги были, что Куантепекская канцелярия меня в кадеты принимает с Весеннего Равноденствия. С печатями наместника и понтифисы Мартиниканской. В общем, деду деваться было некуда, но и расторгать договор с семьей невесты тоже было бы позором для клана. Вот он и потребовал, чтоб я ей ребенка сделал, чтоб договор соблюсти. Так тоже можно… в смысле, не жениться, но ребенка заиметь. Ну и вот… на целых три месяца до самого Равноденствия они нас в загородном поместье заперли и мурыжили, пока Инесса не забеременела. Так что в Куантепеке у меня сын растет, три года уже ему... – Тонио залпом допил из кубка и куснул лепешку.

Все переглянулись, и Оливио сказал с сочувствием:

– Да-а… Нет, ну от такой жизни не то что в паладины – в матросы убежишь... и невесту твою тоже жалко.

Жоан налил всем еще вина, и спросил:

– А сейчас-то как? Ты в отпуск домой ездил… как твоя семья тебя приняла?

– А дед помер уже, – Тонио доел лепешку с гуакамоле. – Проще стало. Инесса замуж за моего младшего брата вышла, уж тот семью не разочаровал, секретарем в городском суде служит и скоро младшим городским советником юстиции станет... Ну, братец-то и родители меня любят и понимают, Инесса тоже сочувствует, подозреваю, если б у нее решительности побольше было, тоже бы сбежала... А вот дядья с тетками и другая родня – те специально в гости чуть не каждый день наведывались, чтоб мне высказать, как я клан подставил да чуть ли не опозорил, мол, хуже было б, только если бы я солдатом стал. Тьфу. Я, когда закончим обучение, наверное, попрошусь в городские паладины в Фарталье где-нибудь. Тоска по дому, конечно, заедает иной раз, но с другой стороны, свою семейку больше трех недель подряд я вряд ли вынесу. Хватит с них того, что я в отпуск приезжаю. А вы какую специализацию выберете?

Робертино взял кусок лепешки, разломил его так, что верхняя и нижняя корочки раскрылись, как книжка, вложил внутрь кусок сыра, закрыл и, выпив вина, закусил:

– Я тоже городским хочу быть. Думаю, наверное, пока в Фартальезе останусь, какое-то время побуду придворным, а потом подам прошение о переводе куда-нибудь еще. Непросто это будет, капитан меня тут как вывеску держит – мол, смотрите все, среди паладинов аж сын Сальваро есть, и он один из лучших. Тьфу. Сам слышал, как это Донателло Габриэлю пересказывал…сочувствовали они мне.

– Да, не позавидуешь, – кивнул Бласко. – Если бы хоть баран Джулио бараном не был, то его бы тоже могли как вывеску использовать, все-таки Пекорини… А так его-то как раз постараются сплавить куда подальше, чтоб не позорил Корпус, – он обгрыз куриную ногу и бросил в картонную коробку из-под кекса, где уже было накидано изрядно обглоданных костей. – А я странствующим стану. Магия как раз пригодится, да и прославиться проще.

Жиенна тоже бросила в коробку обглоданное крылышко:

– Ну, я-то выбрала уже. Меня вообще в дознавательницы по заклинаниям прочили, но это такая скукота – в лаборатории сидеть целыми днями, тьфу.

Она взяла оставшийся буррито и куснула его белыми зубками. Инквизиторки-беллатрисы были чем-то вроде странствующих паладинов, только, конечно, со своей инквизиторской спецификой.

Долив всем вина, Жоан взял кусок колбасы, сыра и лепешки, соорудил себе по примеру Робертино «конвертик»:

– Я тоже странствующим буду. Семейная традиция. Да и нравится мне это. А ты, Оливио?

– Мне Манзони храмовником стать предлагал. Я подумал и решил, что, пожалуй, соглашусь, – Оливио покачал кубок в руке, глядя, как переливается рубиновое вино по золотистой латуни. – Чувствую, что это как раз по мне.

Остальные посмотрели на него с уважением: мало кто из молодых паладинов выбирал храмовничество, все-таки там была слишком суровая дисциплина и дополнительные требования. Жиенна пригляделась к нему и кивнула:

– Да уж, для тебя самое то. Из тебя, думаю, отличный храмовник выйдет…

Тут на дорожку из-за кустов выскочила запыхавшаяся девушка-мартиниканка в красном платье и коричневом жакете, в сбившейся набок шляпке с белым перышком. Оглядев слегка уже поднабравшуюся компанию, она воскликнула:

– Ага, паладины!!! А скажите, сеньоры паладины, где я могу найти такого Оливио Альбино? Мне ваш дежурный при казармах сказал, что этого Оливио черти на пирушку сюда понесли!!!

Удивленные таким странным приветствием, паладины переглянулись, и Оливио сказал:

– Оливио Альбино – это я, к вашим услугам, сеньорита. Кто вы и зачем меня ищете?

Девушка аж подпрыгнула:

– И он еще спрашивает, зачем я его ищу!!! Сам же обещал Пабло помощь, а теперь спрашивает!!!

Тут-то Оливио и сообразил, мигом протрезвел и вскочил:

– Сеньорита! С сеньором Ньетой что-то случилось?

– Еще как случилось!!! – вскрикнула она.

От этого вскрика проснулся Джамино и сел на циновке, моргая и протирая глаза.

Жоан тоже встал, подошел к ней и взял за руку:

– Сеньорита, давайте вы сейчас присядете и спокойно нам расскажете, что случилось.

– Некогда сидеть, сеньор паладин! – отрезала она, выдернув руку. – Я – Эмильенна Канчапак, невеста Пабло. Он говорил, что если с ним что случится – чтоб я к вам бежала и искала такого Оливио Альбино. И вот… из-за этого дела с морской школой Пабло стали угрожать, если он не прекратит свои статьи печатать… он много чего накопал об этой, как там ее, Ийхос Дель Маре. И сегодня какие-то мордовороты его прямо на улице схватили и в карету упихали, когда он из редакции «Горячих новостей» выходил. А потом мне записку прислали…

Она сунула в руку Оливио скомканную бумажку. Тот развернул и прочитал вслух:

–«Найди этого засранца Альбино, пусть приходит в порт, к пятнадцатому пакгаузу в десятом часу, тогда получишь своего красномордого обратно».

Стало тихо. Все посмотрели на Оливио встревоженно, а Джамино так вообще с испугом. А сам Оливио, чувствуя, как шевелится в сердце ярость, медленно сказал:

– Вот как. Друзья… не кажется ли вам, что некто замышляет покушение на королевского паладина и вдобавок занимается похищением людей?

Жоан, сжав и разжав кулаки, мрачно кивнул:

– Еще как кажется. И так просто это нельзя оставить.

Робертино тоже встал:

– Причем надо поспешить. Бласко, Тонио, поможете?

– Спрашиваешь! – Бласко вскочил, подошел к магнолии и снял с ветки мундир, накинул его. – Вот же ж твари. Ничего, мы им покажем, как на паладинов наезжать и честных людей похищать. Вот что… давайте сейчас быстренько посуду на кухню отволочем, да и пойдем этим уродам люлей навешаем, а?

– Само собой, и я тоже с вами, – кровожадно усмехнулась Жиенна, опоясываясь мечом. – Вшестером веселее.

Оливио тоже надел свой меч и упаковал гитару в футляр:

– Спасибо. Только надо Джамино домой завести, донья Кларисса будет беспокоиться. Но это по пути. И, Джамино, не спорь, пожалуйста. Дело опасное и серьезное. А вы, сеньорита Канчапак, может, тоже пойдете с Джамино в особняк Вальяверде? По крайней мере там охрана есть, вряд ли там на вас рискнут напасть. Донья Кларисса, думаю, не откажет вам в гостеприимстве.

Девушка только кивнула. Так что паладины, быстро собрав барахло и кое-как покидав его в корзины, рысью понеслись наверх, оставив на поляне Жиенну с Джамино и сеньоритой Канчапак. Впрочем, ждать им долго не пришлось: очень скоро паладины вернулись обратно, уже все при мечах, и отправились на дело, по пути заскочив в особняк Вальяверде, где Оливио наскоро представил мачехе сеньориту Эмильенну, пояснив, что девушке надо помочь и что это дело косвенно связано с папашей. Услыхав это, мачеха прекратила расспросы, и предложила Эмильенне оставаться в ее доме столько, сколько угодно.

А после этого пятеро паладинов и инквизиторка, поймав наемную карету, умчались в порт, к пакгаузам, где похитители журналиста Пабло Ньеты наивно ожидали появления одного лишь паладина Альбино… и были очень, очень, очень неприятно удивлены.

Этот вечер вошел в портовые байки под названием «разборки паладинов и морячков в пятнадцатом пакгаузе», ну а сам пакгауз после того пришлось восстанавливать. Точнее, заново строить.

Пятнадцатый пакгауз

Портовый район Фартальезы подковой охватывает широкую излучину реки, удобную для причала плоскодонных речных барж и барок. Берег тут укреплен каменной набережной, защищавшей порт от весенних разливов до того, как выше по течению были построены шлюзы. За набережной раскинулась сеть мощеных булыжником улиц с множеством складов и пакгаузов для самых разных товаров, а уж за этим каменно-бревенчато-кирпичным лабиринтом располагается Речной рынок, где можно купить что угодно.

Пятнадцатый пакгауз стоял в тупике Четвертой Портовой, здесь часто находили убитых, а на складах почти никогда не бывало законных товаров. Портовая городская стража смотрела на всё сквозь пальцы с зажатыми в них монетами крупного достоинства, и для темных делишек тут было самое подходящее место. Так что паладины не удивились, узнав, что сеньора Ньету похитители привезли именно туда.

Наемную карету они отпустили в самом начале Четвертой Портовой и, не сговариваясь, прибегли к очень полезному паладинскому умению отводить глаза. Жиенна и Бласко, как маги, навели на себя иллюзию, и в глазах посторонних должны были выглядеть как парочка обычных портовых работников. Остальных же вообще никто не должен был заметить. И судя по тому, какими равнодушными взглядами скользили немногочисленные встречные по Бласко и Жиенне – и не замечали.

– Какой этот пакгауз огромный, – сказал Бласко, когда до пакгауза оставалось каких-то двести футов. – Черт его знает, где они этого писаку прячут…

Оливио остановился, заложил руки за спину и, покачиваясь с носков на пятки, задумчиво стал рассматривать пакгауз. Это было большое строение на каменном фундаменте, до середины высоты – из бутового камня на сером растворе, а дальше – из серых необожженных кирпичей. На стене во всю высоту белой краской намалеван номер пакгауза. Под черепичной двускатной крышей на фронтоне торчал кран с блоками, над окошком. Двери были заперты, немногочисленные окна на высоте семи футов над землей – тоже.

– И как, змей подери, нам туда зайти? – потер подбородок Тонио. – Можно, конечно, выбить дверь, но…

– Но тогда они вполне могут писаку укотрупить, – вздохнул Жоан. – Не хотелось бы…

Оливио прекратил раскачиваться и посмотрел на кран над верхним окошком пакгауза. Медленно сказал:

– Кажется, я придумал. Вот что. Я туда зайду один. Пусть думают, что я купился.

– Ты с ума сошел, Оливио, туда одному идти? – одновременно спросили Бласко и Жоан.

– Ну они же хотят меня одного, – оскалился Оливио, и в его глазах зажглись зеленые огоньки. – Вот я и зайду.

– С ума сошел, – печально констатировал Тонио.

– Ты думаешь, они писаку так отпустят? Такие честные? – недоверчиво спросил Бласко.

– Как же, держи карман, – усмехнулся Оливио. – Чести у них нет. Если бы сеньор Ньета сам был моряком или хотя бы фартальским доном… но он мартиниканец и журналист. И его статьи им изрядно допекли. Они его не отпустят.

– Значит, надо их переиграть, – сказал Робертино. – Давайте кто-нибудь из нас залезет туда, наверх, и посмотрит, что там внутри. Для начала надо выяснить, где они держат журналиста. Потом подумаем, как действовать.

Жиенна посмотрела на кран на фронтоне, шевельнула пальцами и прищурилась. Крюк на канате закачался, блоки повернулись, и канат медленно пошел вниз.

– Я полезу, – сказала юная инквизиторка. – Кто-нибудь со мной?

– Я, – вызвался Тонио прежде, чем хоть кто-то что-то успел сказать.

Жиенна кивнула, подошла к канату с крюком и принялась ловко по нему взбираться. Тонио подождал, пока она поднимется футов на десять, и сам полез следом. Бласко, глядя на это, хмыкнул: