Ну ма-а-ам!

Эту фразу, я, наверное, написала уже тысячу раз. Моя дочь переболела менингитом и потеряла слух. Когда незнакомые люди узнают об этом, они говорят обычно одно и то же: «Как же вы так не убереглись?» Есть и более безжалостная версия: «Не уберегли девочку?»

Первое время меня трясло от этих слов в прямом смысле. Я мерзла: начинался озноб, потом крупная, заметная дрожь. Внутри меня отчаянно вибрировала мысль о моей стопроцентной ответственности за случившееся, растекалась теплая липкая вина.

После этих слов я обычно становилась очень несчастной и по нескольку дней ходила, погруженная в страдания. Муж замечал мое чувство вины, и у него тоже портилось настроение. Вина как грозовая туча нависала в атмосфере семьи.

Я, конечно, знала, что менингит – лотерея и никто от него не застрахован, но в тот период мозг не был соединен с сердцем, затопленным виной. Душевные провода отсырели, искрили и не проводили ни ватта жизненного электричества.

Чувство вины – удивительно бесполезное. Оно может засосать тебя в воронку адового разочарования в собственных силах, распороть твою личность на атомы, разбить твой мир вдребезги.

Оно высасывает километры энергии и по сути ничего не дает взамен. Вот зачем оно? Чтобы люди вокруг знали, что я не исчадие ада и что если я косячу, то мне очень жаль? А разве это так важно, что думают о тебе люди в этот момент? Разве не важнее сейчас обратно собрать себя по кусочкам, восстановить свой рассыпавшийся пазл личности и потратить энергию именно на это, а не на показательные страдания?

Однажды я с трехлетним сыном ехала в автобусе. Он спал в коляске. Люльку в ней я расположила горизонтально, чтобы сыну было удобно. Сама сидела на сиденье рядом с коляской. Во время экстренного торможения автобус дернуло и коляска упала, задрав колеса. Сын проснулся, испугался, заплакал. Я бросилась к нему, схватила, обняла, прижала к себе. Я тоже ужасно испугалась. А вдруг сильно ударился?

Люди вокруг переполошились, подошли, помогли собрать рассыпавшиеся из поддона игрушки, одежку, лопатки, ведерки… А я все стояла, вцепившись в своего ребенка, который давно успокоился и снова заснул уже у меня на руках: он больше испугался, чем ударился.

Меня в тот момент просто разрывало от горечи и злости на собственную криворукость. Ну что я за мать? А один мужчина, проходя мимо на выход, сказал раздраженно: «Что же вы, мамочка, не следите за своим ребенком?» И я просто солдатиком нырнула в вину до самого дна.

Прошло уже много лет, а мне до сих пор интересно: вот зачем он это сказал? Неужели не очевидно, что сильнее, чем я сама себя, меня никто не накажет? Ведь я в тот момент была просто воплощенным чувством вины.

Все свои материнские косяки я привыкла культивировать, я об них спотыкалась, я их вспоминала, возвращалась к ним. Они все, нанизанные на ниточку вины, висели у меня на шее, всегда были со мной.

Но идут годы, и я прозреваю – начинаю понимать про себя все больше. Важный инсайт, пропущенный через сердце: чувство вины абсолютно бесполезно. Это не значит, что я его больше не испытываю. Это значит, что теперь я иначе к нему отношусь.

Когда нам становятся понятней состояния, которые нами движут, они гораздо меньше на нас влияют.

Каждую неделю я в чем-то косячу – сама себе в дневник матери леплю двояки.

Например, на этой неделе я взяла один трудоемкий проект, не рассчитала свои ресурсы времени и сил и не успеваю уделять детям внимания столько, сколько хочу. Я так и не постирала остов Катюшкиной коляски, хотя обещала себе сделать это еще месяц назад.

Сын пошел учить китайский по собственной инициативе, а я не придала этому значения: шутила, думала, он не всерьез, пока не поняла, что ему правда интересно. А я чуть не отбила ему весь интерес к этому языку своими шутками, потому что выяснилось, что имя Данила по-китайски звучит как «Фу», а у других детей имена звучат нормально, и я шутила, что с китайским у нас фсе. Слава богу, что вовремя осеклась и исправилась.

Катюша отказывается со мной заниматься, видит во мне исключительно маму, а не учителя, балуется, хохочет, я злюсь, теряю терпение.

Мне есть за что поставить себе твердый двояк, и если открыть портал раскаяния, то чувство вины затопит меня всю. Но все свои косяки я замечаю и непременно исправляю. Я не буду думать о них с надрывом и разочарованием в себе, потому что мое чувство вины ничего не исправит. Исправлю все я сама, потратив на это ту энергию, которую раньше тратила на страдания.

Это немножко похоже на «я не виновата, что я плохая мать», но так и есть. Пункт «за что на этой неделе мне себя винить» давно переименован в «за что мне себя на этой неделе простить».

Я неидеальная мать, потому что живая. Живые люди совершают ошибки. Это встроенная при производстве опция, обязательный пакет. Чтобы справиться с чувством вины за свою материнскую неидеальность, я в противовес ему каждую неделю вручаю себе материнский «Оскар». Я вспоминаю, как прошла неделя, но не через призму косяков, а через призму тех моментов, где я собой довольна. Каким бы лузером в сфере материнства я ни была, что-то хорошее я непременно совершила за семь дней.

Я вспоминаю, как испекла на этой неделе любимую запеканку сына и дочки и любовалась тем, как они ее едят. Вспоминаю, как тащила с прогулки самокат, медведя и мяч, когда дочка, которая непременно хотела взять на улицу все эти игрушки, играла в них ровно минуту. Вспоминаю, как с сыном вместе готовили подарок на день рождения девочке, которая ему нравится. Как после ванны Катюха вырвалась у меня из рук и маленьким привидением в полотенце носилась по квартире, а мы все бегали, ловили ее и притворялись, что никак не можем поймать. Как ехали в машине, и там заиграла песня «Все люди как люди, а я суперзвезда», и мы всей семьей орали припев, не попадая в ноты, не зная слов, и хохотали. Вспоминаю, как мы заснули с приболевшим сыном в обнимку во время дневного сна дочери и проспали втроем до пяти вечера.

Я не знаю, может, «Оскары» лучшим мамам дают за другое: за идеальный порядок в квартире, за пятерочный дневник и за Шопенгауэра, прочитанного ребенком в семь лет.

Но мой личный «Оскар» не похож на величественную статую, облитую сусальным золотом. Он похож на имбирную елочку, измазанную творогом запеканки, заштрихованную разноцветными мелками, заляпанную пальчиковыми красками, с подломанными лапками-веточками, склеенными сгущенкой. И именно эти кляксы выглядят как елочные игрушки и добавляют красоту!

И этот мой хвойный «Оскар» самый настоящий, мне не нужен другой. Мои бусики вины больше не тяготят меня и не тянут ко дну, а цветными горошинами летят вниз и брызгают об пол ярким разноцветным салютом.

Папа с сыном учат английские слова: папа называет слово – сын говорит, как оно звучит по-английски. Видно, что Дасе надоело: отвечает вяло, устал.

– Холодильник! – говорит папа.

– Не помню.

– Вспоминай. Ре…

– Ре…

– Ре-фре…

– Ре-фрей-тор! – осеняет Дасю.

– Если будешь плохо учиться, – говорит муж, – пойдешь в армию служить рефрейтором!

Ж – Жизнь

Единственная сказка, которую я написала, называется «Варина вера». Она для детей, находящихся на длительном лечении в больнице.

Мне было важно, что в этой сказке главные герои (дети) побеждают болезнь (злого Микроба) при помощи и поддержке людей вокруг (это очень понятно и созвучно для тех, кому адресована эта сказка).

Пока я ее придумывала, поняла, что писать сказки очень сложно и мне, вероятно, не быть детским писателем. Я сама, став мамой, начала очень придираться к сказкам.

Маленький ребенок мыслит образно, и сказка легко сходит в его реальность. Поэтому сказка – это коммуникация. На языке сказки можно донести до ребенка много важного и сложного.

Я придирчиво отбираю сказки, которые читаю детям. Мне важно понимать, про что они и чему учат. Иногда в них много слов и героев, а смысла мало, и я сама не понимаю, что хотел сказать автор.

Для своих детей я выдумываю сказки, где главный герой (ну, например, мышонок в капюшоне) попадает в такие же передряги, как и мой сын. И мышонок всегда знает, как поступить правильно. И сын, послушав сказку, тоже знает.

Та моя сказка вошла в сборник, который мы с читателями блога издали для детей. Это был благотворительный проект без издательств и редакторов. Команда работала на энтузиазме, движимая идеей сделать мир чуточку добрее.

Мы издали совсем небольшой тираж, на который хватило денег, и подарили этот сборник в больницы, раздали социальным педагогам. Прошло много лет, и я, признаться, забыла об этой книжке.

Однажды я болтала с детьми, находящимися в больнице на длительном лечении. Я забегала к ним в гости регулярно. Мы сидели в холле и разговаривали. Я приходила туда читать им лекцию о блогах, потому что иногда лечение отбирает у тебя силы, и интернет остается единственным окошком в мир.

После лекции мы просто сидели в коридоре и болтали. В большинстве своем моими слушателями были подростки. Если ребенок заболевает чем-то страшным и серьезным, он, бывает, годами живет в больнице. Очень важно, чтобы в это время он продолжал учиться и развиваться. Это означает, что он как бы нагоняет сверстников, пытается не отстать за время болезни, потому что потом, когда он выздоровеет, ему будет непросто вернуться в строй. Если же ребенок теряет интерес к учебе, особенно в этот период, это очень плохой знак – он сам не верит, что выздоровеет.

Мы с детьми говорили о том, что нужно обязательно находить время на учебу и чтение, что время лечения нужно проживать максимально продуктивно, потому что оно обязательно закончится, и потом начнется обычная жизнь без врачей, процедур и пилюль.

По коридору периодически проходили пациенты разного возраста с капельницами в руках. И вдруг прошла девочка лет десяти. Она шла очень медленно, присела на банкетку рядом с нами передохнуть. Мне показалось, ей плохо, и я предложила проводить ее до палаты. Мы медленно шли к ее палате, молча. Мне казалось, ей не до разговоров.

Когда мы вошли в палату, я вдруг увидела на ее кровати ту книгу сказок. Она называется «Все будет хорошо». Я так давно не держала ее в руках!

Я усадила свою новую знакомую на кровать и убедилась, что с ней все в порядке. А потом взяла в руки знакомую книжку и улыбнулась.

– Вы, наверное, смеетесь надо мной, – сказала девочка. – Что я такая взрослая, а читаю сказки.

– Нет, что ты… – поспешно ответила я, понимая, что девочка неправильно поняла мою улыбку.

– Это не моя книга. Мне ее оставил тот, кто лежал тут до меня. Но она хорошая, в этом месте особенно нужная. Я читала другие книги, там люди гуляют, ходят в кино, едят что хотят, и у них ничего не болит. И я читаю и не верю, что так вообще бывает. А тут хоть и сказки, но понятные. Кто-то заболел, но он обязательно выздоровеет в конце. Когда читаю эту книгу, всегда думаю, что тоже при выписке обязательно оставлю ее для следующего пациента.

Я запомню эту девочку навсегда. Ее глаза над маской, идеально лысую голову и худющие руки. Я не стала говорить ей, что я один из авторов этой книги. Мне показалось, это будет нескромно. Я вышла из палаты, пожелав ей скорейшего выздоровления.

Вышла и еще долго стояла рядом, прислонившись к стене. Мне хотелось плакать, но я себя сдерживала. Мне казалось, в такой больнице стоять и плакать от счастья – нечестно. Тут дети проживают главное испытание в своей жизни, борются с диагнозом, тут судьба, искалеченная болезнью, в каждой палате. Поэтому я просто пыталась продышать это чувство, это ощущение нового смысла – что твое творчество помогает кого-то поддержать.

Варина Вера

Сказка для тех, кто хочет выздороветь

В одном Волшебном городе жила-была девочка Варя. Это была очень веселая и непослушная девочка. Она любила лазить по деревьям и рисовать цветными мелками на асфальте.

А еще Варя была рассеянная и часто теряла свои игрушки. Например, совсем недавно она потеряла плюшевую собачку с треугольными ушами, которую звали Пулька. Просто забыла ее на скамейке у песочницы.

Однажды Варя сильно заболела. Внутри ее поселился злой Микроб и стал щипать ее изнутри. Варе все время было больно и хотелось плакать. Варю положили в больницу. Она лежала в кроватке и ничего не хотела: ни играть, ни рисовать мелками, ни бабушкиных пирожков с малиновым повидлом.

К ней в палату пришел добрый доктор Здоровкин. Он был в ярко-белом халате с цветными пуговицами. Про него говорили, что он творит чудеса и убивает любых Микробов, которые живут в детских животиках и царапают деток изнутри. Доктор протянул Варе пилюли. Они были похожи на пуговицы халата доктора, такие же разноцветные.

– Это не простые пилюли, – сказал доктор Здоровкин. – Их мало просто запить водой. Чтобы они подействовали, нужно выпить их вместе с верой.

– С какой Верой? – озадаченно спросила Варя, перебирая в памяти всех своих подруг. Маша была. Катя была. Ира была. Даже Витя был. А Веры – не было.

– Ну как же! Внутри каждого человека всегда живет вера в лучшее. Где же твоя? – строго спросил доктор Здоровкин.

– Кажется, я ее потеряла, – тихо сказала Варя и горько заплакала. – Наверно, она потерялась вместе с собачкой Пулькой…

– Без веры эти пилюли бесполезны, – печально вздохнул доктор Здоровкин.

– Это значит, мне не победить Микроба и я никогда не смогу выздороветь? – Варя побледнела от страха.

– Я кое-что придумал, – хитро сощурился доктор Здоровкин. – Ты же, кажется, любишь рисовать цветными мелками?

– Любила… Пока не заболела.

– Варя, если ты хочешь найти потерянную Веру, надо постараться! Давай-ка прямо на асфальте перед больницей напишем огромное разноцветное объявление, что разыскивается Варина Вера. Тот, кто нашел твою Веру, прочтет наше объявление и вернет ее! Зачем ему чужое?

Так они и сделали. Варя попросила бабушку принести ей большую коробку с разноцветными мелками и весь день рисовала объявление. Она так увлеклась, что почти забыла про Микроба и даже съела пирожок с малиновым вареньем. В тот день Варя легла спать уставшая, но довольная.

На следующее утро люди Волшебного города шли на работу и прямо на асфальте видели разноцветное объявление про потерянную Варину Веру. Мол, кто найдет – принесите Варе в больницу. Людям очень хотелось помочь Варе-растеряше, но как?

И тогда люди Волшебного города стали приходить в больницу и передавать Варе свои личные Веры.

– Передайте девочке Варе мою Веру, ей нужнее, – говорили люди доктору Здоровкину.

– Посмотри, сколько Веры подарили тебе незнакомые люди, – сказал доктор и распахнул двери палаты. Весь коридор до потолка был завален Верами.

– И как им было не жалко? – восхитилась девочка чужой добротой.

В этот момент Варя вдруг почувствовала, что она сама снова верит в лучшее! Значит, нашлась ее Вера!

– Где ж ты была, моя Вера? – воскликнула девочка.

– Меня похитил злой Микроб, – сказала Вера внутренним голосом. – Он боится моей силы, знает, что я могу его убить, поэтому он схватил меня и запер в шкаф, в котором хранятся страшные болезни. Злые Микробы часто так делают.

– Я так рада, что ты нашлась, моя Вера, – сказала девочка. – Давай же скорее лечиться!

– Да, нужно спешить, теряем Время.

– Ну что я за растяпа! Веру потеряла, теперь Время! И собачку с треугольными ушами, – расстроенно вздохнула Варя.

А потом Варя выпила разноцветные пилюли против Микроба, запила их водой и сделала все это вместе с Верой в лучшее. Уже через неделю злой Микроб сбежал из Вариного живота! Доктор Здоровкин пришел в палату выписывать Варю.

– Варя, как здорово, что ты выздоровела! – сказал добрый доктор. – Надеюсь, я больше никогда тебя здесь не увижу.

– Так говорить невежливо, – объяснила Варя доктору. – Надо говорить: «Скоро увидимся!»

– Это правило действует везде, кроме больниц, – совершенно серьезно пояснил доктор Здоровкин. – Кстати, я приготовил тебе много больших коробок, чтобы ты упаковала и забрала все чужие Веры, которые тебе принесли незнакомые люди.

– Мне кажется, тем, кто остается здесь, эти чужие Веры даже нужнее, чем мне… – сказала Варя.

– Может, тогда ты раздашь их другим пациентам? По одной?

Варя захлопала в ладошки – так ей понравилась эта идея. Она схватила пригоршню Вер и побежала раздавать их другим деткам в палаты.

А в последней палате лежал мальчик Петенька. Он был очень печальный, потому что Микроб в его животе жил уже давно, и Петя был почти в отчаянии. Микроб давно похитил Петину Веру, и Петя уже и не надеялся выздороветь. Пете не хватило чужих Вер, которые раздавала Варя.

– Я так и знал, – печально вздохнул Петя. Он давно решил, что все невезения в мире приключаются только с ним.

– Знаешь что, возьми мою! – сказала Варя, отдавая Петеньке свою Веру. – Мне не жалко. Когда мне нужна была Вера, люди так же отдавали мне свои… Пришла моя очередь так поступить.

– А как ты будешь жить без Веры? – удивился Петя.

Варя пожала плечами:

– Тебе нужней…

Но когда Варя вышла в коридор, выяснилось, что ее Вера в лучшее стала еще сильнее, несмотря на то что Варя отдала ее другому человеку.

Оказывается, когда Веру не теряешь, а даришь другому, ее становится еще больше! Чудеса! Вот почему хорошие люди так искренне делились с Варей своей Верой.

Через месяц в квартиру, где жила Варя, позвонили. Почтальон принес ей большую нарядную коробку и попросил расписаться в квитанции. Варя нетерпеливо развязала бант и распечатала коробку. Внутри лежала… плюшевая собачка с треугольными ушами.

– Это же Пулька! – воскликнула Варя.