Эхо вечности. Книга 2. Багдад – Славгород

Но почивать без совершения преступлений, которые по сути были маленькими экономическими диверсиями, ему не позволяли. Он должен был постоянно пакостить — не государству, так хотя бы ответственным людям. И вот Муля присмотрела, как можно было «взять» сельповскую кассу.

Где-то за год-полтора до этого они вдруг завели дружбу с местным участковым милиционером Григорием Афанасьевичем Лысенко и его премилой женой Любовью Ивановной, которая отрезала свою невероятной длины толстую русую косу и подарила на свадьбу автору этих строк. Подъехали Зёня с Мулей к супругам Лысенко через детей — двух маленьких мальчиков — Владимира и Николая. Последний был младшим и рос столь кривоногим, что это мешало ему учиться ходить; но потом ничего, ножки выровнялись. Так вот искусители нянькались с ними, цацкались, вверх подбрасывали, похвалы расточали, к себе зазывали-угощали, пока две семьи не стали своими в доску. Затем Зёня и Муля предложили участковому милиционеру сотрудничество — ты, мол, доставай в колхозах поросяток и корма, а мы будем держать их у себя и выкармливать до забоя. Доход делим пополам.

— Запросто! — махнул рукой простой и доверчивый Григорий Афанасьевич и согласился.

Так вот на фоне этого благолепия в 1966 или в 1967 году вдруг было обворовано Славгородское сельпо — ночью злоумышленники проникли в один из магазинов, разобрали стенку, через образованную дыру проникли в кассу и забрали выручку. Видимо, сумма была приличной, потому что дело закрутилось серьезное. Следствие длилось долго, хотя сроки теперь уже вспомнить трудно. Но как ни мяли Зёню, как ни крутили... а преступление так и осталось нераскрытым. Все знали, что это он ограбил сельповскую кассу, а доказать не смогли. Да и друг участковый всячески его покрывал — слаб человек.

Итог истории был неожиданным — еще молодого Григория Афанасьевича, отца двух детей школьного возраста, забрали в район на повышение, дали просторный кабинет — с большим столом и мягким креслом. Но едва только славгородцы, во многом заслуженно уважавшие своего бывшего участкового, собрались ехать к нему с поздравлениями и с очередными просьбами, ибо кто же ходит в милицию просто так, как узнали, что он угодил в отставку. Ну, с отставкой дело было темное... Неизвестно, чем бы она закончилась. Но тут бедный Григорий Афанасьевич взаправду и даже очень серьезно заболел. Болезнь не обещала быстрого выздоровления, увы... И он затосковал по молодости, по радостным временам, когда дети еще были малые, жена веселая, а здоровье крепкое и когда казалось, что он, познакомившись со своим соседом Зёней, поймал бога за бороду.

Известно, что печалящийся об отшумевшем благополучии человек стремится если не вернуть былое, то как-то материализовать его. И Григорий Афанасьевич, не дождавшись визитов от друзей, позвал к себе Зёню — просто повидаться да погутарить по душам.

Тот приехал, но к кровати больного подошел без ободряющей улыбки, вместо этого на его лице читалась гадливость. Ушлый негодяй шкурой почувствовал, что умирающего может потянуть на исповедь да на откровенные разговоры, в том числе и о нем, о Зёне. И решил упредить такое развитие разговора.

— Что, — сочувственно спросил Григорий Афанасьевич, — не узнаешь? Да, брат, прикрутило меня.

— Жил ты паскудой, вот и сдыхаешь, как собака, — присаживаясь, сказал Зёня. — Рак, знаешь ли, страха не любит, а ты же все время воровал и трясся, воровал и трясся. Что же теперь... Терпи!

Григорий Афанасьевич закрыл глаза — от него скрывали страшный диагноз. Люба говорила, что это диабет, острая стадия... Мол, выздоровление врачи предполагают долгим и тяжелым, но жить ты будешь. Да, будут диеты, постоянные уколы, строгий режим... Но ведь это ерунда по сравнению со счастьем видеть солнышко. Врала, значит... для его спокойствия.

Но сейчас Григорию Афанасьевичу вдруг стало не так страшно от болезни, о которой сказал Зёня, и не так обидно от милосердных врак жены, как стало больно от обвинений в воровстве.

— А ты ворованное брал, не брезговал, — с отдышкой сказал в ответ. — Свинкам сытым радовался.

— Брал, но не воровал. А ты — вор и нищеброд, потому что только возле меня м’яса наелся! — он так и сказал «м’яса», на украинский манер, чтобы еще раз уколоть собеседника тем, что он низкий человек и все его цели и поступки — низкие.

— Да ведь и ты не голодал, ел то мясо, — как можно благодушнее сказал Григорий Афанасьевич.

— Йолоп ты! — весело вскричал Зёня. — Ты даже не понял, что на твоих кормах я держал для себя курочек. Свинина — не для меня.

— Значит, не воровал?

— Значит, значит, — откровенно глумился Зёня над тем, кто его считал своим другом.

— А как же сельповская касса? — улыбнулся Григорий Афанасьевич. — Ведь ее же ты грабанул.

Пока Зёня сглатывал воздух от неожиданности, Григорий Афанасьевич продолжал:

— Я знаю, что это твоя работа. Могу похлопотать о возобновлении дела. Не переживай, улики у меня найдутся. Хочешь? Неужели ты не понял, что не будь меня рядом, ты бы схлопотал изрядный срок? Я же тебе, подлецу, ни разу ни слова не сказал, не упрекнул... Как же ты можешь теперь плевать мне в лицо?

— Больной бред! И зачем я возился с тобой, нянчился с твоими ублюдками кривоногими, нахваливал жену-уродку... Только марался. Тьху! Одно радует — жить тебе осталось даже не недели, а считанные дни, — и Зёня вышел, хлопнув дверью.

Наутро следующего дня Григорию Афанасьевичу стало плохо, вызванный врач констатировал инфаркт сердца. Спасти больного не удалось.

— Впервые вижу, чтобы раковый больной умер от инфаркта, — качал головой врач, обращаясь к Любови Ивановне. — Что с ним случилось накануне?

Не зная правды, та махнула рукой и сказала первое попавшееся:

— Узнал о своем диагнозе.

Конечно, с дистанции времени многое видится четче, становится почти очевидным и понятным. Например, вскоре после смерти Лысенко Зёня начал строить новый дом. Широко размахнулся! За один год, наняв нужные бригады строителей, подвал сделал, как бомбоубежище, стены возвел высокие, крышу, кровлю — все в лучшем виде. Даже загрузил в подвал мебель для всех комнат, новое постельное белье, шторы, посуду, кухонную технику.

Начал делать внутренние простенки. И тут в новую хату тихим шагом вошла Александра Сергеевна.

— Покажите, где тут будет моя комната, — попросила Зёню.

— Какая твоя комната? — возмутился сынок. — Тебе мало твоей хаты? Мы тебе ее освободим — наслаждайся.

— Ты шутишь? — уточнила Александра Сергеевна.

— Не шучу! — грубо отрезал Зёня. — Не хватало мне еще в своем доме нюхать твои старые лохмотья.

— Ну ладно, — старушка поджала губы. — Поживете вы здесь без меня, — с тем и вышла.

А назавтра сожгла документы на новый дом, все до последнего листика. Да хитро как сделала: чтобы ее не обвинили в злом умысле, заодно и на свою хату бумаги спалила. Мол, по недосмотру получилось... Искала, чем бы дрова в плитке растопить...

Зная, каким взрывным и необузданным был Зёня, можно было думать, что за такую выходку Александре Сергеевне достанется от него на орехи, что он исколотит ее до полусмерти, и рука у него не дрогнет. Но ничего подобного не случилось, даже большого скандала не произошло. Только вот что со временем поразило родню, знавшую об этой истории: почему-то Зёня не стал восстанавливать документы на хату, более того — с тех пор остановил стройку и больше в новый дом ни гвоздя не забил. Так тот дом и простоял более 40-ка лет, до самой его смерти, неоконченным.

Вот настоящая загадка! Загадка с догадками: наверное, Александра Сергеевна так много знала о своем невменяемом сынке, так много могла сказать о нем, даже чем-то доказать свою правоту, что он просто заглох. Она после этого даже не боялась жить с ним под одной крышей. Что-то было в ее руках, что крепко-накрепко держало его в узде. Ох, с тех пор и посейчас попахивает от того его смирения не просто изменой родине, но, возможно, и чужой кровью...

Но теперь никого уже нет в живых, не спросишь, не упрекнешь. Только Евгений Сергеевич, много знающий и все еще энергичный, где-то обретается в Нью-Йорке. А как же? Все ниточки ведут туда...

Как многие из мужчин, Зёня любил технику, и не отказывал себе в удовольствии пользоваться ею. Отчасти это было вынужденно — на их краю не было воды. Рой или не рой скважину, до воды не доберешься. И все люди пользовались водой, которую привозили из чужих колодцев. Везли издалека: то с противоположного края села, то вовсе с привокзального хутора. Как тут обойтись без транспорта? Вот для привоза воды Зёня держал во дворе тяжелый мотоцикл, в коляске которого неизменно стояли два молочных бидона для воды. А на работу и за покупками ездил на «Запорожце».

А тут вдруг, остановив строительство дома, купил себе новенький «Москвич-412» — загляденье, а не машина. По такому случаю «Запорожец» был изгнан из гаража и поставлен под грушей, а в гараже поселился «Москвич».

Странный образ жизни вели Зёня и Муля — за всю жизнь они только два раза съездили в Киев к Евгению Гончарову, племяннику Зёни, который был годом его моложе. И то на поезде. Остальное время провели в Славгороде и его окрестностях. Никогда и никуда больше не выехали — ни по делам, ни в отпуск, ни в гости, ни курам на смех...

Для поездок по Славгороду и ближним хуторам Зёне вполне хватало «Запорожца», а то даже и мотоцикла. А новенький «Москвич» ни разу не был выгнан из гаража! Так и простоял там несколько десятилетий, пока его кузов не сгнил и не покрылся дырками. В последние годы своей жизни Зёня за малые деньги продал его мастеровым мужикам, которые из старых машин делали новые и перепродавали.

Вот таким был Зёня. Детей у них с Мулей тоже не было — шпионам и предателям родины обременяться нормальной семьей не полагается.

Смолоду Зёня жаловался на печень, на сильные изжоги, но никогда не лечился. И вообще никогда не обследовался, так что трудно сказать, от чего он умер. По виду можно было думать на рак или на цирроз печени, возможно, на сахарный диабет... на нечто подобное. Последнее время он тяжело болел, жаловался на опухшие ноги, года за два до смерти перестал подниматься. Зёни не стало весной 2009 года. Хоронила его старшая дочь брата Бориса, присутствующая рядом Муля уже еле передвигалась, — у нее официально обнаружили рак гениталий. После похорон Зёни местные медики забрали Мулю в больницу, где и досмотрели до конца. Она пережила Зёню ровно на два месяца.

А после этого в течение недели ночные воры разобрали по кирпичам их почти готовый дом, проникли в подвал и все оттуда вынесли. Но сохраняемое там добро за 40 лет прогнило и распалось у них в руках.

Все, к чему прикасались Зёня и Муля, пошло прахом, никому не принеся пользы. Об откровенном вредительстве говорить излишне, о нем читатель догадается сам.

Из огня да в полымя

Без доли цинизма можно сказать, что конец мучениям Александры Сергеевны положили немцы. Ей, прожившей всю молодость в национальном многообразии, приход оккупантов не показался чем-то из ряда вон выходящим, нарушающим основы бытия. Конечно, плохо, что немцы вторглись со стрельбой и взрывами, грубо командовали людьми, забирали у них хорошие вещи и еду. Но на своем веку она уже видела и перемену власти, и борьбу за отстаивание узкогрупповых интересов, и завоевание земель и понимала, что обыкновенные люди в этих процессах ничего не решают, что они просто невольные статисты. Так было в России времен революции и Гражданской войны с разгулом махновщины, так было и в Ираке, где вообще все постоянно кипело и плавилось, то же она застала и в Кишиневе.

Короткий период ее последней молодости, поместившийся между возвращением в СССР и началом войны, был омрачен то голодом, то коллективизацией, продолжающейся до 1937 года, то экспроприациями. В результате этих процессов у Проньки забрали лошадей, и обозленный мужик остался не у дел. Он сидел дома, копил в душе безадресную ненависть и вымещал раздражение на Александре Сергеевне, как будто это она была виновата в происходящем. Ее увещевания на «дорогого Прокошу» не действовали и не усмиряли его буйные выходки. И вообще из-за бесконечных беременностей с токсикозами, родов и похорон младенцев, из-за невыносимых проделок мужа, его пьянства, из-за всей неприкаянной жизни и ночевок в степных копнах сена или соломы тот отрезок времени стал для Александры Сергеевны сущим кошмаром.

Так что присутствие немцев, пока они устанавливали свою власть на советской земле и сносно утесняли людей, что, в частности, приструнивало душегубские наклонности Проньки, ей не мешало.

Каким-то образом получилось, что Пронька не пошел защищать родину, а оказался на оккупированной территории, хотя со слов Александры Сергеевны нам известно, что воевать он умел и в империалистическую войну{5} бил врага в Бессарабии, а вернулся с той войны целым и невредимым. Возможно, для призыва на фронт он вышел из возраста, так как на начало сороковых годов разменял шестой десяток. Но ничто не спасло его от расстрела, устроенного немцами 8 марта 1943 года, когда в Славгороде погибло большинство мужского населения.

О случившемся Александре Сергеевне сообщила ятровка Катерина, жена Самуила Григорьевича, родного Пронькиного брата. Эта семья жила по соседству с Александрой Сергеевной, межа к меже.

— Расстрел! — закричала она, вбежав к Александре Сергеевне, безмятежно стрекотавшей на швейной машинке. — Наших мужей расстреляли!

— Что? — повернулась та к вошедшей. — Что значит?.. Где?

— В балке, у мостика... Ой, нет больше моего Самони!

— Как это? — продолжала недоумевать Александра Сергеевна. — Я только что видела Прошу с Зёней во дворе. Правда... их вывели немцы и куда-то повели...

— Туда и повели... — плакала и убивалась Катерина, теряя голос.

Катерина была очень плоха: бледность покрывала ее лицо, на лбу проступила испарина и глаза закатывались под верхние веки. Она вот-вот могла упасть без сознания и разбиться о сундук или о станину машинки. Александра Сергеевна чудом успела вскочить со стула, подхватить ятровку и уложить на постель, с бьющимся сердцем думая о сыне. Сто мыслей пронеслось в ее голове: «Живым — живое», «Что случилось, то случилось», «Зёня жив» — напоминая о том кишиневском мгновении, когда она узнала, что Павлуша арестован за убийство и его ждет смертный приговор.

— Надо бежать... — суетясь, повторяла она и совала ятровке кружку с водой.

В это время в хату вбежала Лидия, десятилетняя дочь Катерины.

— Мама! — метнулась она к лежащей матери. — Наш папка жив! Он пришел домой и ждет тебя.

Но следом за Лидий вошел и сам Самуил, весь взъерошенный с перепуганным лицом.

— Катя, Саша, — обнял он вышедших ему навстречу женщин, — какое горе... — и Самуил заплакал.

— Говори, что случилось, — прикрикнула на него Александра Сергеевна, подавая воды. — Выпей!

— Нет моих братьев, Саша... Нет Прошки и Феди... Убили немцы, — и Самуил зарыдал еще сильнее.

— А Зёня?

— Кажется, он жив, — неуверенно сказал Самуил.

— Что же теперь делать? — растерянно села на стул Александра Сергеевна.

— Немцы разрешили забирать тела после четырех часов дня... Представляешь, какие сволочи? Там же могут быть раненные, которых можно спасти! Так эти изверги никого не пускают к ним.

— Забирать... — автоматом повторила Александра Сергеевна. — Господи, сколько трупов! Это же никаких гробов не хватит...

— Мама сказала, чтобы погибших везли в ее хату, — сказал Самуил.

Действительно, восьмидесятипятилетние Григорий и Алевтина Николенко еще были живы и даже весьма свободно сами себя обслуживали. Узнав о гибели сыновей, старики пожелали оплакать их и провести в иной мир из родных стен, тем более что жили они ближе к месту трагедии.

— Я как раз был у родителей, — рассказывал Самуил, — убирал в погребе, где у них угол обвалился... Подметаю и вдруг слышу во дворе немецкую речь. Моим первым побуждением было выйти и разобраться, что там такое. Но в это время мама, закрывая ляду погреба, специально крикнула громко: «Мы старые люди! Живем одиноко. У нас никого нет». Я как-то сразу все понял и присел между бочками с засолкой. Но, правда, в погреб никто не заглянул. А вскоре послышались выстрелы и взрывы... Все так быстро произошло...

В тот день беда пришла почти в каждый славгородский двор. Люди оплакивали страшную трагедию и личные потери, а Александра Сергеевна только молча крестилась да тайно думала, что теперь избавлена от домашнего изверга. Нет, она для него не хотела смерти, но его отсутствие рядом с нею навевало покой.

Вот только оставалось пойти да узнать среди множества изуродованных тел его труп, привезти домой, обрядить и, наконец, похоронить.

Родные не могли помочь ей с этим: дочь Людмила ненавидела Проньку и откровенно радовалась его смерти; сын Борис хоронил родителей Прасковьи Яковлевны; Агриппина Фотиевна и ее овдовевшая невестка Мария погребали Порфирия Сергеевича, тоже расстрелянного, а малый Зёня на несколько дней сбежал и появился дома только после траурных событий. Александра Сергеевна понимала, что Прокофием Григорьевичем должна заниматься она сама — та, кого при жизни он больше всех унижал и сознательно мучил. Но ей заниматься похоронами не хотелось, она могла в них только участвовать.

— Правильно мама Алевтина сказала, — ответила она Самуилу, впервые назвав свекровь на манер того, как называла Павлушину мать. Что-то давно забытое почти сразу начало возвращаться к ней... — Я не возражаю против ее решения. — И, не теряя инициативы, Александра Сергеевна принялась руководить событиями. Давно она уже не делала этого, то ли с тех пор, как ее ограбил лодочник на Днестре, то ли после первых побоев от Проньки. — Пойдешь со своим сыном Григорием за телами, он уже большой, выдержит...

— А еще Костя, сын сестры Орыси, обещал помочь, — в тон ей сказал Самуил, — они тоже уже все знают.

— Ну вот, — облегченно вздохнула Александра Сергеевна, что дело налаживается. — Отвезете тела к родителям. А мы с Катей найдем для них одежду, а также пошьем саваны, потому что вряд ли нам удастся сколотить гробы — ни материала для них нет, ни умельцев.

Скоро к Александре Сергеевне и Катерине присоединились сестры погибших Арина и Орыся, которые договорились со знакомыми пожилыми женщинами об обмывании покойников. Бориса Павловича, пришедшего к матери вслед за свояченицами Ариной и Орысей, Александра Сергеевна отправила к Агриппине Фотиевне.

— Мы со своими погибшими все организовали, а ты помоги бабушке похоронить твоего дядю Порфирия.

— Я побывал у них, — сказал Борис Павлович. — Они поедут за Порфирием Сергеевичем втроем — бабушка, тетя Мария и Николай, дядин сын. Им моя помощь не нужна.

— Ну, — Александра Сергеевна задумалась... — неплохо было бы подумать о гробах... Но у меня нет досок, да и столяров я не знаю.

На следующий день стало известно, что хоронить убитых можно будет только по истечении трех дней со дня смерти. И люди воспользовались этим, чтобы подготовиться к похоронам без спешки.

В последний день Борис Павлович привел к Александре Сергеевне Павла Федоровича, брата погибшего Алексея Федоровича, дедушки Прасковьи Яковлевны. Тот согласился сделать гробы для Прокофия Григорьевича, Федора Григорьевича и Порфирия Сергеевича, но надо было достать материал.

— Нет материала... — отчаялась Александра Сергеевна.

— Давайте на всякий случай пройдем к моей бабушке, — предложил Борис Павлович двоюродному дедушке своей жены, — может, у них что-то найдется.

У Агриппины Фотиевны в подвале, действительно, нашлись какие-то почти прогнившие старые двери и другие деревянные бруски.

— Это остатки от конюшни, поломанные денники, — пояснила она. — Лет пятнадцать они тут пролежали...

— Сгодятся, — сказал Павел Федорович.

Так при помощи людей Александрой Сергеевной были пережиты эти события.

***

Но более легкой жизнь ее не стала, ибо Прошку тут же заменил его не менее невыносимый сын, резко повзрослевший за последние дни. Едва переступив порог хаты после своего бегства с места расстрела, он заявил матери, что это она виновата в смерти отца.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась Александра Сергеевна. — Я понимаю, как тебе тяжело после потери родного человека, но ведь и я потеряла близкого человека — мужа.

— Ты не любила его!

— А за что его можно было любить? — спросила Александра Сергеевна. — Назови хоть один момент из его жизни, когда его можно было любить.

Мальчишка, конечно, промолчал, ибо такого момента не нашел, но отношение свое к матери не изменил.

Александра Сергеевна, будучи мягким по натуре человеком, впоследствии упрекала себя, что не хотела этого сына, что носила его без радости, и полагала, что эти ее настроения повлияли на его характер. Угрызения совести донимали ее, хотя она видела, что сын растет точной копией отца, следовательно, она в этой закономерности ничего не изменила. Вместе с тем внимание и доброта, сколько бы Александра Сергеевна ни выказывала их сыну, не трогали Зёню, а только делали его еще наглее, жестокосерднее и неуступчивее.

Дело было далеко после войны, когда Зёня уже по девкам бегал. Как-то терпение Александры Сергеевны лопнуло, и она попросила Людмилу, старшую дочь, помочь ей с воспитанием Зёни, дескать, он же твой брат...

— Просто поговори с ним, вразуми...

— Мама, — прямо ответила Людмила, — ты вышла замуж за морального урода и такого же урода произвела на свет. Понимаешь? Ему ничто не поможет. Но я поговорю.