Эхо вечности. Книга 2. Багдад – Славгород

Французский империализм отличался ростовщическим характером. Французские капиталы вкладывались главным образом в государственные займы и отчасти в колонии. В гораздо меньшей степени помещались они в промышленные предприятия.

Германия представляла третью разновидность империализма. В результате франко-прусской войны завершилось ее объединение и образование Германской империи. Но капитализм в Германии начал развиваться значительно позже, чем в Англии или даже во Франции. Немцы до сих пор любят повторять знаменитое выражение, что Германия пришла «к столу капиталистических яств, когда места были заняты», несмотря на то что оно сказано не их классиками{32}. Имелись в виду, конечно, колонии.

Последние десятилетия XIX века характеризовались борьбой за захват еще свободных территорий; шел лихорадочный раздел мира. К концу этого века ни в Африке, ни в Полинезии, ни в Азии, ни в Америке уже почти не осталось незанятых земель, представляющих интерес для захватчиков. Возникла задача передела мира между сильнейшими державами, одной из которых была Германия. Но лишь в 80-х годах прошлого века приступила она к захвату колоний. Спустя десятилетие именно германский империализм поставил со всей резкостью вопрос о коренном переделе мира. В этом проявилась другая особенность германского империализма — его исключительно агрессивный характер.

С тех пор задаче по переделу мира служат внешняя политика и дипломатия руководящих империалистических государств.

Но ведь в соответствии с человеческой моралью принято, если не изживать, то скрывать звериные инстинкты и наклонности! Вот это и заставило немцев, а теперь и всех англосаксов, подменять понятия и называть вещи чужими именами. А параллельно с этим лгать, лгать и лгать, чтобы никто не догадался, что в главную добродетель мира они возводят свой эгоизм.

Совершенно неправильно говорить, что они руководствуются двойной моралью, нет — они живут по полиморали, или антиморали. В отношении своих (немцев) они соблюдают моральные и правовые заповеди, в отношении чужих — считают такое соблюдение предосудительным. По отношению ко всем остальным нациям, народностям, этническим группам немцы применяют отдельную мораль, для каждого она у них специфическая и, конечно, ущербная, ибо лишена прав человека. Отсюда вытекает глубочайшая ценностная болезнь их мозгов.

Мы уже упоминали и приводили примеры об отсутствии у немцев милосердия, сострадания к слабым и о культе силы. То есть человеческое, духовное у них находится на втором плане, а звериное, дикое — на первом.

Вот так и мир оккупации жил перевернутыми ценностями и понятиями, поддерживаемыми оккупантами сознательно. Например, они сгоняли все мужское население с мест, откуда отступали под напором Красной Армии, и если не расстреливали его, то гнали впереди себя на запад. И называли это... эвакуацией в Германию. Смех! Чем бы для угоняемых закончилась эта «эвакуация», они не говорили.

— Куда вы нас гоните? — спрашивали угоняемые. — И зачем?

— Нада эвакуайтен! Германия, Великий рейх! — в ответ прогавкивали они, по существу, ничего не объясняя своим «нада».

И пугали, что придут советы и будут всех, кто жил в оккупации, — бах-бах.

Эвакуация, как ее понимали тогда советские люди, — это уход вглубь своей территории в случае возникновения опасности. Но причем тут Германия и «Великий рейх»? Разве они стали своими для оккупированных людей, к кому немцы вторглись с оружием, кого мордовали и расстреливали?

Да и для немцев откат в свое логово тоже был не эвакуацией! Это было всего лишь драпаком с чужих территорий, куда они алчно влезли, это было кувыркание после пинка под зад. А для оккупированных людей — угоном в неизвестность. Кому немцы пытались навязать мысль, что они и их страна стали для советских людей своими? Кого они пытались обмануть? И неужели они сами верили в этот обман? В конце концов — в эвакуацию не загоняют силком, угрозами, под дулами автоматов!

Но дадим слово Борису Павловичу.

«Отступая, немцы зверели и свирепствовали. Они жгли и разрушали все, что попадало им под руку и что встречалось на их пути. Мужчин и молодежь вместе со скотом угоняли на запад, в Германию. Многих по дороге расстреливали.

Вообще, когда немцы начали отступать, Гитлер, злобствуя наставлял их оставлять после себя выжженную землю, мол, за последствия отвечу я сам. Это не просто было сказано в эмоциональном выступлении, это специальный приказ такой был. Он вышел в сентябре 1943 г., и провозглашал тактику тотальной зачистки территорий, с которых они отступали.

В этом уже не было потребности, это не принесло бы немцам никакой пользы. И скорее напоминало детскую истерику, желание напакостить просто так, без цели и выгоды для себя. Про такие поступки у нас говорят: “Усерусь, но не покорюсь”. Уже было ясно, что немцы покатились назад и что они будут разбиты. Так зачем самому себе усугублять положение? Но таков был немец — враг добра и человечности.

Гитлеру тогда уже надо было капитулировать, чтобы спасти солдат и население и уберечь свои города от бомб и разрушения. Но он действовал как сумасшедший — все добил до ручки, угробил своих же людей, в прах превратил заводы и все такое{33}.

Ну, немецкие вояки так и старались делать, сжигали наши села, вешали и расстреливали людей, все взрывали... А кого не могли сразу убить, тех сгоняли с мест и гнали впереди себя, чтобы там как-то раздробить и по частям уничтожить. Смерть угоняемых была только делом времени.

Мы всё понимали. Конечно, немцы не хотели, чтобы с приходом Красной Армии мы взяли в руки оружие и погнались за ними, за этими паразитами, которых нам хотелось давить даже голыми руками.

Да, я боялся своих, но ненависть к немцам была сильнее этого страха. Это я понял после расстрела. Это не люди были, нет, это были изверги, изуверы, больные ублюдки. Гитлер перед акциями, да и перед атаками тоже, накачивал их наркотиками... Так что мы воевали не против людей, а против озверевших наркоманов, против страшных чудовищ.

Поэтому Гитлер, отлично понимал, почему перед своей кончиной хотел всех их гробануть — чтобы концы в воду, чтобы мир не догадался, в кого он их превратил.

Ну так вот, сгоняли они всех мужчин. А кто пытался уклониться, тех прямо на месте расстреливали. Делали облавы по полям и по посадкам, вылавливали беглецов и тоже расстреливали.

Война — это ужас, это невозможно даже представить, что это. Это за гранью всего человеческого, за гранью здравого смысла и уважения к себе самому.

Первая попытка угона

Что нам оставалось?

Сначала мы малой группой спрятались на Рожновой{34}, это селение такое у нас за колхозным ставком. Нас немцы выкурили оттуда — говорят, езжайте дальше на запад. Мы поехали в Терновку{35}. И оттуда нас выкурили, да еще чуть не расстреляли:

— Fahren Sie zum rechten Ufer des Dnjepr! — орал на нас командир отряда, который вылавливал прячущихся. Это значит — езжайте на правый берег Днепра!

Спрятаться было невозможно! Мы поняли, что дальше с нами шутить не будут...

Значит, надо было увиливать по-другому. Вернулись мы в Славгород.

А там узнали, что за попытку уклонения от эвакуации у нас сожгли несколько хат, в том числе одну по соседству с нами — хату Габбельки, потому что ее сын прятался. Сожгли также хату бабы Арины, не помню за что. Все Ратово{36} также испепелили — чтобы не хитрили с эвакуацией. Ужас, что они творили! И это еще немцы не выполняли то, что велел им Гитлер. Если бы они все так делали, как он требовал, так тут бы голая степь осталась.

Что делать? Деваться некуда... Со всего села собралось уезжать больше 100 человек. Ну, пристали и мы к тому большинству, получилось всего 130 человек, я потом посчитал. Разбились на группы, разместились на нескольких подводах и поехали на Запорожье. Я ехал вместе с Самуилом Григорьевичем, родным братом моего отчима. Нас сопровождало славгородское начальство, в частности, староста колхоза Донец, из Илларионова, здоровый такой дядька, и полиция.

Перешли мы на правый берег Днепра, остановились в селе Новоавгустиновка{37}, в 5-6-ти км от Днепра. Это, грубо говоря, чуть наискосок от Терновки, или от поворота с трассы на Славгород, если брать через Днепр. А дальше решили не торопиться, бойкотировать продвижение и тайно поджидать своих.

Ну что? Разошлись по квартирам, люди помогали нам, пускали к себе. Жил тут понимающий народ, самим недавно пришлось переселяться, еще многие помнили это{38}.

Питались мы тем, что взяли из дому. Но сколько мы так могли продержаться, если нас было слишком много для села? Там же не было какой-то организации, чтобы нам готовили, кормили нас... Это так, немцы выгнали нас и все — иди, скотина, в степь пастись. Фашисты же.

Начали раздумывать, как нам усовершенствовать быт, чтобы можно было готовить нормальную еду, как-то мыться... Когда пошел слух, что сюда приближаются эвакуированные из других мест, а скоро и они сами появились. Но они только проезжали через это село, где мы были.

Спрашиваем у них:

— Откуда вы?

— С Донбасса.

А с более близких к нам районов мужчины еще не уезжали. Ну поэтому и мы тут оставались. Чего же нам спешить шибче остальных? Потом кому-то пришло в голову, что наше родное село еще не взято Красной Армией, а нас полицаи уже выгнали оттуда. Как бы, мол, связаться со Славгородом?

Я предложил:

— А давайте я сейчас найду рыбака, который переправит меня на тот берег? А там я мигом напрямик смотаюсь к своим.

О, всем это понравилось. Начали мужики писать письма домой, приносить мне. Набрал я их полную пазуху, поехал. Повезли меня к берегу Никита Федорович (крестный Прасковьи Яковлевны) и Никита Филиппович (отец учительницы начальных классов Екатерины Никитичны) на своей бестарке.

А тут дождь! Я побежал к бакенщику, говорю, так и так, надо мне попасть на тот берег. Перевези своей лодкой!

— Да ни дай Бог! — перекрестился он. — Немцы меня сразу же расстреляют вместе с тобой. Это же навстречу Красной Армии, понимаешь? Сюда можно, а туда — нет. Запрещено!

Ну, короче, увидел я, что дела не будет... Пересидели мы с мужиками дождь и поехали назад. Дорогу развезло, из-под колес комья грязи летят...

Догоняем по дороге бедку, едет в ней молодая женщина... А конь у нее большущий, а идет медленно-медленно.

— Тебе, может, погонщик нужен? — спросил я.

— А то и нужен! Видишь, еле плетемся.

Я пересел к ней, а мои два Никиты поехали в село без меня. Мы с той молодкой познакомились. Оказалось, что она секретарь в колхозной конторе, везет очередной отчет коменданту. Ну, приехали туда, куда ей надо было. Пока она управлялась у коменданта, я гулял.

Наконец, поехали мы назад. Привезла она меня домой и уехала. Мужики тут же спрашивают:

— С кем это ты приехал?

Я рассказал, что женщина ехала по делам к коменданту и я попал к нему вместе с ней. Мол, поговорил с комендантом, все разузнал... Короче, соврал им.

— Что комендант сказал? — спрашивают.

— Сказал, что мы дураки, что незачем нам было срываться со своего места и слепо покоряться полиции, что из наших краев еще никто не уезжает... — ну и все такое прочее наговорил им.

— Так тогда то... давайте так, — соображают мужики, — Может, будем возвращаться?

— Давайте, — согласился я.

Мы опять запрягли лошадей и поплелись назад. Приехали к переправе, ждем, что будет дальше. Когда немцы ничего... пропустили нас. Видим, там едут их отступающие части: те туда, те сюда... Заехали мы в Запорожье.

Тут начало вечереть. Значит, надо останавливаться на ночлег. Кони устали...

Только распрягли лошадей, сами расположились, как заявляется сюда наш начальник полиции, Андрухов!

— А это что такое?

— Да мы... — говорим, — возвращаемся...

— Нет! Немедленно отправляйтесь на ту сторону Днепра! Немедленно!

Все. Нельзя ехать домой. Мы же хотели... думали опять где-то пересидеть. Ну, значить, будем ночевать тут.

Побег и новый угон

На нашей подводе ехали кроме Самуила Григорьевича Пиваков Александр Григорьевич{39}, Алешка Ермак, это зять Самуила Григорьевича, и я.

Самуил и говорит:

— Соломки бы в поле набрать, я видел там стог... Мы проезжали... — Запорожье тогда маленьким городом было. — Надо вернуться на край, ближе к хуторам, и набрать полные мешки...

Вижу, что он решил бежать в Славгород. Но я же не могу отстать, тем более, что на его бричке мои гуси едут, которых я брал из дому для прокорма. Они остались целыми и невредимыми и сейчас возвращались со мной.

Я Самуилу шепнул, что оббегу квартал и встречу их на углу, чтобы никто не понял, что мы сматываемся отсюда.

Одним словом, мы удрали и на рассвете были уже на месте.

Остановились возле нашей улицы, я со своими гусаками пошел домой, а остальные поехали дальше — они все жили на одной улице, рядом с моей матерью. Я тихонько постучал в окно — жена и ее бабушка были дома. Значит, все.

Зашел я в хату и первым делом их предупредил:

— Я пришел, но вы — ни гугу, молчок! Никто не должен знать, что я дома. Буду сидеть взаперти, пока наши не придут.

И что?

Не успел я раздеться, вдруг стучит в окно Нинка Прядко, или Сулима, если по мужу. Глухая тетеря, говорит громко, сто раз переспрашивает... Как? Откуда? Через четверть часа все уже знали, что я пришел домой.

— Хозяин дома? — орет под окном.

— Та... — Прасковья Яковлевна замялась. — Нет его.

— Как нет? А в центре сказали, что Самуил приехал! А где же наши мужья?

Вот неудача — Самуила увидели! А Нинка продолжала орать:

— А где мой Максим?

Я не выдержал, вышел:

— Ну чего ты орешь? Остался там твой Максим.

Вот так получилось, что не удалось мне затаиться и тихо дождаться своих. Так обидно было! Ну чего в такое опасное время, когда каждый старается в землю зарыться, спрятаться, ходить по хаткам и орать? Я готов был удавить эту заразу...

Тем временем немцы по-прежнему в Славгороде не ночевали. И я решил, пока их нет, зарезать нашего кабанчика, а то иди знай, как оно будет дальше. Кабанчик был уже большой, килограмм на 120-130, давно надо было его прибрать. Я же не знал, когда опять домой попаду... Ведь опять надо было убегать куда-то в такие места, где бы пересидеть без лишних глаз...

Управился я с кабаном, осмолил, сало засолил...

А тут прибегает посыльный с управы, холуй какой-то:

— Борис, иди. Донец сказал, что будем снова эвакуироваться.

Ага, значит, Донец тоже приехал! Тут я повеселел. На следующий день собрались мы все, беглецы... Всего нас оказалось 13 человек. Поехали 2-мя бестарками.

— Куда бежать будем? — спрашиваю. — Опять за Днепр или тут где-то отсидимся?

— Будем пробовать, — решил Донец, — остаться здесь.

Пошли мы... в Терновку{40}, там поселились, разошлись по хаткам, переночевали. А днем приходят местные полицаи, опять с претензиями.

— А это, — обводят нас дулами свих винтовок, — что за банда тут собралась?

— Оно тебе надо? — спрашиваю у него.

— Русские идут! — орет он на меня. — Вы их ждете? Завтра стрелять в нас будете? Убирайтесь отсюда!

Куда дальше? Начали мы выбирать... Задумались наши старшие товарищи — Семен Алексеевич (Прасковьи Яковлевны родной дядя), Никита Филиппович, тот же Донец...

— Едем в хутор Зеленый{41}, — наконец говорит Никита Филиппович, — это недалеко, рядом с Варваровкой{42}. Совершенно глухой уголок. Заедем туда и будем прятаться.

Приехали мы в хутор Зеленый, рассредоточились там, чтоб не стоять бандой. Действительно, никого нет, глухое село. Переночевали. Утром видим — рядом, как и говорили, виднеется Варваровка, а вниз от нее, к Днепру ближе, — колхозный свинарник.

И вдруг крик, пальба... Что такое? Заехала машина с немцами, и немцы начали расстреливать свиней. Ужас! Животные-то при чем... Господи...

Мы, конечно, испугались. Хотя у нас брички, видно, что мы едем — эвакуируемся. И мы дрогнули, решили тронуться с места, выехать в степь... А там спрятаться под посадкой...