Эхо вечности. Книга 2. Багдад – Славгород

— Кто ты, кто? — похоже, он боялся больше меня.

— Я пленный. Бежал из лагеря вместе с вашими земляками...

— С кем? — ну я и сказал ему, Борис... Прости. А он и говорит дальше: — Пошли, я доведу тебя до него.

— Подождите, дядя, я ногу замотаю, — мне же надо было закончить начатое.

— Ладно, — полицай рассказал мне дорогу: — ты иди вон туда и туда, а я пошел по своим делам. Некогда мне ждать тебя.

Он ушел вперед, а я обернул ногу и пошел следом».

Короче, Петро, конечно, поспешил к нам, чтобы удостовериться... Ну а Иван по его подсказке пришел ровно через 5 минут.

А я, как только появился дома, приказывал матери, чтобы нигде никому не говорила о моем появлении. А тут уже полсела знает, что я дома!

— Да не бойся ты, — подбодрил меня Петр. — Тут сколько уже пришло... Боже мой! И ничего. Немцы не трогают.

Но у меня же была своя семья. Жена жила у своих родителей после возвращения из Смушевой, где работала. Там же дочка была. Я ночью к ним не пошел. Но жене с утра люди донесли новость... Ничего тут утаить нельзя было...

Жена прибежала, принесла мне человеческую одежду. Теперь я мог идти через все село к ним. Распрощались мы с Иваном. От матери ему на вокзал гораздо ближе было.

— Ну, Борис, прощай. Я убедился, что ты прибыл и теперь могу спокойно отправляться домой. Спасибо тебе, сам я не решился бы бежать... Неизвестно, какой бы была моя судьба, — на прощанье мы обнялись.

Вот так я остался в оккупации.

Но никому не сказал, что пережил в плену, что мне там сообщили и что за камень я носил в душе».

Никому Борис Павлович не решался открыться с правдой о том, как попал в плен. Когда заходила речь об этом, он говорил, что оборонял Севастополь. И этого достаточно было, ибо слово «Севастополь» символизировало и героическую стойкость самого города, и трагические судьбы его защитников. Слово «Севастополь» действовало на людей магически и ограждало от всяческих любопытных расспросов.

Война — это явление массовое, коллективное. Тут каждый друг у друга на виду. Но пленные, которых брали разведчики для добывания информации, обычно попадали к врагам без свидетелей. И в этом заключается весь трагизм ситуации. Нигде и никто не интересовался и не писал о том, как потом жилось этим «языкам», как приходилось оправдываться перед своими и как жить в дальнейшем под тяжестью остающихся подозрений.

У Бориса Павловича не было алиби, ему нечем было оправдаться в невольном прегрешении. Но со временем и алиби и оправдания появились, они следовали из его поведения. Он выбрал честную и мужественную линию защиты, пассивной защиты, ибо к активной его никто не призывал, — не прятаться, жить открыто в своем родном селе, среди своих земляков, работать старательно и добросовестно. Он безупречно соблюдал этот кодекс чести, так что даже был награжден высшей правительственной наградой за труд — об этом рассказ впереди{29}.

Как было уже сказано, в ситуации с Борисом Павловичем быстро разобрались даже без его объяснений и сняли с него обвинения, навороченные скорым на расправы военным трибуналом. Но он-то этого не знал! И горел душой...

Как ему жилось все это время? И кто возместит ему потерянное в тревоге здоровье?

К нему дошла лишь плохая весть, поскольку разбирательство было публичным. Благая же весть задержалась на 15 лет, и была негласной, почти приватной, кулуарной.

Жизнь Бориса Павловича в эти 15 лет — это ежедневный подвиг мужества, стойкости и веры в справедливость.

Легализация

Около месяца скрывался Борис Павлович у хуторян. Отдыхал там, лечил пораненную при побеге ногу, изживал последствия травм, полученных при задержании немецкими разведчиками. А в сентябре тесть достал документы, позволяющие ему легализоваться и появиться дома.

Оккупация для Бориса Павловича, как и для любого фронтовика, была явлением новым, не знакомым на практике. Так что, попав в конце концов домой, он больше присматривался и изучал происходящее. Приспособиться мешала ненависть к немцам, укрепившаяся в плену. Если до этого нагрянувшая на его страну немецкая армада была для него абстрактным врагом, посягнувшим на богатства всего народа, то после плена, где он столкнулся с немцами непосредственно, они стали его личными, кровными врагами. Он увидел, что это люди другой культуры, другой морали, зараженные равнодушием к миру, к общечеловеческим культурным ценностям. Для них имели значение только сила и удовлетворение собственных интересов. Главное для немцев было — убивать, грабить и жрать, жрать, жрать... Их аппетитам, даже в самом прямом смысле, не было предела. Они могли отобрать у местных жителей гуся, заставить их зажарить его и втроем-вчетвером съесть за один присест. Нашим людям того гуся хватило бы кормиться всей семьей недели две.

Смутно-смутно припоминались Борису Павловичу детские впечатления об изменениях, происходивших в Багдаде, когда там менялась власть в результате политических драк или катаклизмом. Он помнил, например, как на них напали британцы, заняли Багдад и Киркук, и начали распространять свою власть на всю территорию Ирака. Помнил испуганное притихшее население и стариков, гадающих, что теперь будет. Предприимчивые ассирийцы, эти прирожденные полиглоты, срочно кинулись изучать английский язык. В целом для народа это были неприятные моменты, потому что многие законы переставали действовать, вместо них вводились новые законы, обычно ухудшающие его положение. Потом была Бессарабия, тоже живущая под чужим игом, румынским, — там были свои сложности, ощущающиеся в каждой семье.

Казалось, он должен был привыкнуть к политической нестабильности как таковой, словно это был обязательный атрибут государства, и его не должны были удивлять резкие перемены в общественной жизни. Но нигде потеря стабильности и наступление перемен не сопровождались такой страшной войной, смертями и кровью, какие принесли советским людям немцы. Немцы вели себя как звери с нарушенными инстинктами, как изверги. А значит, против них надо было бороться со всей настойчивостью и силой! Надо было не просто изучать новый порядок, проявляя необыкновенную осторожность, но при первой же возможности уничтожить его и вернуть советскую власть, при которой если и были перемены, влияющие на жизнь народа, так только хорошие.

Так рассуждал Борис Павлович, попав в условия немецкой оккупации, которая почти ничем не отличалась от плена. Разница была лишь в том, что люди жили не за колючей проволокой, зато и не могли совершить побег, ибо некуда было им бежать — они тут держали свой фронт, связывая силы немцев на местах.

«Ну что же, после лечения на хуторе побыл я дома несколько дней. Осмотрелся... Понимал, что надо как-то жить, содержать семью. А значит, надо работать. Но к принятию решения прийти не успел — внешние силы снова начали меня толкать в спину.

Нагрянули люди из полиции с сообщением, что мне надо срочно браться у них на учет. Пошел. Другого там бы записал какой-нибудь жандарм — откуда, куда, зачем — и все. А меня нет, меня пожелал видеть начальник полиции — уже ж пошло по селу, что я бежал из плена. И до него дошло.

Должность эту занимал некий Андрухов, пришлый человек, не местный. Посмотрел я на него — молодой, но какой-то вялый, ленивый что ли. Короче, сонный.

— Слушай, — начал он издалека, — ты парень серьезный, много повидавший, переживший. Нам такие люди нужны. Или служить в полицию.

Не, ну мне только этого не хватало! Я свой плен переживал как вину перед всем миром, а тут еще полицию себе на плечи положу! Нет уж! В плен меня затащили силой, с моей стороны — это бессознательный поступок, я туда не по своей воле попал. А в полицию я, находясь в полном сознании, не пойду!

Но что делать? У меня же тут семья, которая может пострадать. Начал я выкручиваться:

— Ваше предложение неожиданное, его надо взвесить. Дайте мне срок.

— Три дня! — с решительностью орет Андрухов. — И чтобы я за тобой не бегал!

Вышел я от него, как из бани. Господи, ну что мне делать?!

Через три дня пришел к нему.

— Ну что? — спрашивает Андрухов.

— Знаете что, — доверительно начал я, — я с вами буду откровенным, можно?

— Давай!

— Раньше я работал на станках, на тутошнем заводе. Другого опыта не имею, и чувствую, что могу вам не угодить на той должности, которую вы мне предложили. У меня просто к этому нет способностей. Я рабочий и могу только руками работать. Вы же будете мной недовольны. Я неподходящая кандидатура.

— О, вижу ты такой же разумный, как твоя теща. А то загоню туда, где Макар овцы пасет... Иди, и думай дальше.

Я кинулся к старосте сельуправы. Сельской управой руководил Григорий Петрович Багнюк, славгородец. Я с его дочкой в мои недолгие школьные годы в одном классе учился. Он меня хорошо с детства знал. Конечно, начальник полиции был главным в селе, но все же...

— Григорий Петрович, вы знаете что, ну так-то и так-то... — пожаловался я с полным рассказом о предложении Андрухова.

— Ну что же, Борис, сейчас время такое... Ты знаешь что... Андрухов — он дурак. Вульгарный мужик, орет, гнет матюги...

Он был, может, и не жестокий, но тупой. Но это тоже опасно! Такие люди — они бессердечные. Они — исполнители чужой воли, им легко это навязать. Но мне от этого не легче.

— Пожалуй, Борис, я тут ничего не сделаю, — в заключение сказал Багнюк.

Я тогда взял бидончик меду и пошел к его сыну Леониду, с которым дружил когда-то. Он был чуть старше и опекал меня.

— Леня, ну ты хоть помоги! — я изложил ему все перипетии дела. — Пойми, мне очень нужна помощь!

Он взял мед. Пообещал что-нибудь придумать. Дня через два вызывает меня к себе Григорий Петрович, его отец.

— Я тебе скажу по секрету, Борис, Андрухов тупой и у него куриная память. Он то, что тебе сегодня говорил, на завтра уже забудет. Не показывайся ему на глаза и все!

И я пошел работать в колхозную кузню, которая была на соседней улице, чтобы не ходить в центр и не натыкаться на Андрухова. К нему больше не пошел — он же мне встречу не назначал, а просто велел думать. Мало ли... вот я до сих пор думаю».

С тех пор Борис Павлович находился в самой гуще людей и событий и имел возможность всему дать свои оценки.

Присмотревшись к новым порядкам, он понял, что навредить врагу без ущерба для мирных жителей никакими стараниями и усилиями одиночек не удастся — слишком хорошо у немцев все предусмотрено и схвачено. Противостоять им можно было только так, как славгородцы и делали. Во-первых, добывали документы для бежавших из плена красноармейцев, благодаря чему те, оказавшись в оккупации, избегали преследований. И во-вторых, с помощью хуторян помогали бежавшим пленным или вышедшим из окружения солдатам залечивать фронтовые раны и поправлять здоровье. На свой страх и риск добыванием документов занимались некоторые старосты, взятые немцами в услужение из славгородцев. А уж с кем они контактировали в управе — это были их тайны. Содержание же своеобразного реабилитационного центра на хуторах целиком лежало на Якове Алексеевиче — рискуя жизнью, он обеспечивал выздоравливающих питанием и даже иногда медикаментами, потому что в его доме жил немецкий врач. Перевозки раненных туда и обратно тоже были на нем, ибо он хранил в тайне от всех те места, где находил поддержку.

Эти люди, по-своему приближавшие победу, не стремились стать героями, не пытались выпячивать свои заслуги после Победы, не писали о себе в газеты и не рассказывали о своих делах пионерам. Об их деятельности многие даже не подозревали, что и помогло им уцелеть — в отличие от партизан, оставленных и действовавших в Славгороде по заданию партийных органов.

Правда, Яков Алексеевич погиб, но это не было связано с тем, о чем сейчас говорится. А хуторянам, прятавшим и выхаживающим красноармейцев, те после войны отблагодарили. Конечно, кто остался живым. Известно, что и Борис Павлович помогал своим спасителям.

Никого из них уже нет в этом мире, но мы должны знать, что это были люди высшей пробы. Они умели по собственному почину организоваться и сопротивляться врагу, им не надо было выдавать задания, ими не надо было руководить. Они любили свою Родину, своих земляков и понимали, что только вместе друг с другом смогут выжить. Это и руководило ими. Тихо и незаметно они делали свое дело, не требуя ни почестей, ни наград, ни даже признания.

Помощь своим людям, скорее всего, не воспринималась ими как серьезная деятельность, как нечто регулярное и носящее партизанский характер. Может, и не имела она в их представлении явно выраженного подрывного характера, но способствовала выживанию красноармейцев, бежавших из плена или выходивших из окружения. А также помогала концентрировать силы сопротивления немцам и ждать удобного момента для выступления против них.

Оставленный для подпольной работы актив, который любым коренным славгородцем легко вычислялся по довоенному членству людей в партии и в комсомоле, на взгляд бывалого бойца, каким был Борис Павлович, не внушал серьезного доверия — люди-то в селе отлично знали друг друга и представляли, кто на что способен. Такому активу доверился бы разве что чужой человек, не местный. Поэтому Борис Павлович осторожничал, полагая, что для совместного «похода в разведку» местные подпольщики не годились, ибо не были проверены лихом.

Наперед забегая, отметим, что в итоге так оно и оказалось — немцам становилось известно все, что делали члены актива и даже что они кому-либо говорили. Характерный пример — судьба несчастного Николая Бачурина. Этот парень не был подпольщиком, ни в чем не участвовал. Он был просто бойким, даже хулиганистым по своему возрасту пареньком. И то из-за случайного разговора с советскими танкистами стал жертвой предателя и после жестоких истязаний погиб на расстреле{30}. Да и всех партизан, которые ничего путного для фронта не сделали, немцам выдал предатель!

Яков Алексеевич, принужденный немцами работать в колхозе, как он и раньше работал, не боялся рисковать ради благородного дела, но очень боялся предателей, вообще дурного человека.

— Вот вернутся наши и спросят за то, что мы на немцев работали, — часто говорил он. — А что нам оставалось делать?

— Вы же не столько немцам пользу приносите, — успокаивал тестя Борис Павлович, — сколько используете их для пользы своим людям. Вы кормите земляков, подкармливаете хуторян, которые выхаживают раненных бойцов. Вы сохраняете тех, кто пополнит ряды Красной Армии и пойдет сражаться с врагом, когда наши погонят его назад.

— Если бы все так рассуждали...

— Мы еще пригодимся своей стране. Просто нам надо уцелеть под немцами, — и дальше Борис Павлович замолкал.

Не мог он подбодрить тестя своим примером и признаться, что ходит под смертным приговором военного трибунала и все равно ждет своих с нетерпением, потому что понимает — фашизм надо уничтожить, а для этой сложной работы потребуются его руки и мужество.

— Хорошо бы уцелеть... — шептал Яков Алексеевич.

Свойство чистой совести

Чтоб стать мужчиной — мало им родиться,

Как стать железом — мало быть рудой:

Ты должен переплавиться. Разбиться.

И, как руда, пожертвовать собой.

Михаил Львов

Казалось, все предусмотрел Борис Павлович, стараясь выжить под пятой врага и научить этому других... Вот только незнание диалектики его подвело, хотя и не его одного — всех это подвело... Но всех обвинять он не мог, поэтому судил только себя.

Он мечтал дожить до прихода наших, чтобы присоединиться к советским войскам. Тем не менее ни разу не заподозрил, не подумал, не предположил, что враг любой ценой постарается помешать этому. Но чтобы понять или предвидеть бесчеловечную, мерзеннейшую суть немцев, надо было самому иметь характер прохвоста. А Борис Павлович был романтиком, человеком искренним, добрым, оптимистичным. Ни на грамм в нем не было ничего злодейского, поэтому и не догадался, что перед отступлением немцы додумаются уничтожить всех мужчин, даже подростков и стариков — чтобы те не взяли в руки оружие и не повернули против них.

Да и не знали люди в оккупации, где находится фронт, насколько приблизился к ним, а значит, не могли рассчитать, когда следует остерегаться, убегать или прятаться. Партизаны тоже не доработали — да и не работали они вовсе, а дым в глаза пускали! — иначе знали бы и про фронт, и про повадки немцев при отступлении, и про приезд в Славгород большого отряда карателей... Именно партизаны не дали славгородцам шанса как-то уберечься, уцелеть, не снабдили их информацией. Зачем они нужны были, если не отвечали перед своей совестью за сохранность советских людей?

Ведь почти месяцем раньше, а именно 13 февраля 1943 года, карательный отряд, направленный захватчиками в село Зайцево Синельниковского района, за подрыв бронепоезда местными патриотами сжег практически все село. Осталось уцелевшими всего 17 дворов из 196-ти. Каратели расстреляли 69 человек мирных жителей, в том числе 9 женщин.

Как славгородские партизаны могли не знать этого, если это произошло рядом, в каких-нибудь 40-ка километрах от Славгорода? Почему не подумали, что та же участь может постичь и их поселок?

О расстреле Борис Павлович не мог говорить спокойно:

«Попал и я на расстрел... Немцы пришли в кузню прямо с утра, едва мы приступили к работе, и забрали нас. Повели...

Ну, я опущу некоторые подробности...

Расстрел производили не немецкие части, а карательные отряды. Там немцы только командовали, которые были из нестроевых. В частности, нас, славгородцев, расстреливали вольнянские и новогупаловские бандиты, предатели... Сначала я не знал кто они, а потом обо всех узнал!

Погнали нас за завод, туда, где Варька Сулима жила. Там была небольшая незастроенная площадка. И я слышу, что конвойные между собой о чем-то говорят, что-то обсуждают. Прислушался и понял, что они ждут приезда машин, которыми нас должны куда-то везти. Но машины задерживались...

И ходят же между нами — конвой... Я присмотрелся, вижу — рожи не немецкие. Форма немецкая и говорят по-немецки, а рожи наши. Я немцев духом чуял!

Я подошел к одному:

— Слушай, ты же не немец? Ты — русский.

— Was? Гав-гав-гав!!! Was ist los? — на меня по-немецки, мол, в чем дело.

— Да нет, не надо, ты не немец и по-немецки говоришь плохо, неправильно. Так куда нас хотят везти?

— Что тебе надо? Увидишь тогда... — прошипел он со злом уже на чистейшем нашем языке.

Ах ты гад, так ты свой! Но вижу, что и немцы тут есть. Я начал раздумывать, как оттуда убежать.

Один мужик опередил меня — попросился сходить в туалет. Его отпустили, причем без конвоя. Он пересек центральную дорогу, что идет на вокзал, прошел по направлению к железной дороге, на поле со старыми кукурузными стеблями, через которое я бежал домой после побега. Ну, думаю... спасется товарищ. Когда он, дурак, сделал там свое дело и возвращается. О, господи!

Я подошел к совсем другому немцу, спрашиваю, можно ли пойти в туалет. А он мне говорит: «Делай в штаны». Ну тут я окончательно понял, что дело плохо, но сделать уже ничего не мог...

А тут свыше команда, переиграли... Они хотели вывезти нас в степь, там расстрелять и зарыть, чтобы то место даже найти никто не мог. Но вот не получилось у них. И нас повели к мосту...

Но районный комендант — наш славгородский мужик, на элеваторе жил, «Заготзерне» — распорядился, чтобы 30% мужчин оставили для работы, потому что забрали всех от старого до малого. Больных, и тех с постелей поднимали.

Ну а кого же оставить? По какому принципу отбирать? Немцы не смогли тут определиться.

Мы для них были заложниками. Они знали, что мы не виноваты. Мы были просто заложниками. Нам мстили за разбитый поезд.

Так кого оставлять? Ну, дали право полиции вывести надежных людей. Пришел полицай Буренко. Ему говорят:

— Выбирай, кого там...

Он зашел в толпу согнанных и начал отбирать всех подряд. Немцы смотрят, они же людей не знают. А потом видят, что тот что-то не то делает, и выгнали его оттуда.

— Sind alle gut? — все хорошие? — рассвирепел немец и его под зад так ударил, что Буренко упал.