Эхо вечности. Книга 2. Багдад – Славгород

Потом вагоны заколотили, они такие были, что снаружи запирались — и все это делалось с таким видом, вроде мы не люди и нам не интересно знать, что происходит. Ладно. Начали мы в вагоне осматриваться. Люки вверху. А окна с помощью скоб забиты решетками, сплетенными из немецкой колючей проволоки. Не такие решетки толстые, из железных прутьев, нет, а проволочные. У нас колючая проволока была двужильная, а у них более толстая одножильная шестигранная. Немного отличалась от нашей.

Дело шло к вечеру, еще светило солнце, когда поезд начал движение и взял направление на Джанкой. Ночью просыпаюсь: куда нас везут? Неужели опять под Севастополь? Хотя не может быть, его судьбу мы уже знали и понимали, что там нам делать нечего. Возможно, разгребать завалы или минные поля разминировать... Куда еще могут? Опять уснул.

Под утро уже просыпаюсь — 2-х человек нет. Прикинул, кто мог бежать, понял, что это крымские ребята домой рванули. Решетка на окне сорвана.

Ой-ой... А нас предупреждали, что за побег одного пленного будут расстреливать каждого 10-го из оставшихся. Кто, кому выпадет быть тем 10-м?

Тут утром рано прибыли мы в Джанкой и поезд остановился, но я не мог понять, куда он повернул нос — на Чонгарский ли мост и на Украину, или, может, опять в Крым, опять на клочок земли, со всех сторон охваченный морем.

Начался осмотр поезда: одни ходили и постукивали молотом по колесам, другие осматривали вагоны, третьи начали отцеплять старый паровоз. Но тут же вот решетка сорвана! Она не полностью сорвана, а подорвана с трех сторон, но все равно видно, что отсюда бежали. Сейчас осмотрщики вагонов это заметят и к нам придут...

Все трясутся, дрожат, понимая, что кто-то из нас сегодня пострадает. А это же не просто там как-то пострадать, а погибнуть, лишиться жизни! Пленные притихли, старались не говорить и даже не смотрели друг другу в глаза.

И вот в вагон заглянули немцы. Увидели сорванную решетку... Мы замерли. Затаили дыхание.

Когда нет, обошлось — эти работники молча подставили лестницу и прибили решетку заново, причем так небрежно, буквально как-нибудь. Мне показалось, что даже подчеркнуто как-нибудь, чтобы мы это заметили, не просто намеренно.

И никого не тронули... Пронесло! На душе стало веселее.

Ходят вокруг поезда железнодорожники, присматриваюсь и вижу, что они — из наших людей. Ага, понятно, что за немцы ремонтировали решетку и почему нас не тронули. Это же наши, советские люди! Они тем временем цепляют паровоз в какую-то сторону.

Я осмелел, спрашиваю у них:

— Куда голова поезда стоит?

— На Чонгарский мост, — со скрытой приветливостью ответили они.

Значит, домой, на Украину!»

Приветливое поведение джанкойских железнодорожников было не таким безобидным, как могло показаться. Ведь оно рождало в настрадавшихся людях иллюзию, что все свои, которые пошли служить к немцам, сделали это просто по необходимости, что на самом деле они на нашей стороне. Да, были такие, много таких было. Но были и уроды, служащие у врага по убеждениям или из личной корысти. Те были гораздо хуже и опаснее немцев! Они не просто служили у немцев, а выслуживались перед ними!

Правда, у нас, на востоке, таких людей было мало, буквально единицы. И то это были просто дурачки, которые вознамеривались с приходом немцев поквитаться со своими местными врагами. Они к немцам пошли ради сведения счетов.

Увы, это известная человеческая психология. Так, когда во Франции велись религиозные войны между католиками и протестантами (гугенотами), многие тоже под сурдинку избавлялись от своих врагов.

Известно, что в Варфоломеевскую ночь, ночь резни гугенотов, граф де Бюсси д’Амбуаз зарезал своего кузена Антуана де Клермона, ибо тот был его конкурентом в получении наследства. А известного философа П. Рамуса убил его коллега Ж. Шаркантье только потому, что они по-разному понимали теорию Аристотеля.

Было такое и на Руси в период феодальной раздробленности, когда князья, будучи близкими родственниками, не могли поделить вотчины и призывали на помощь неприятеля, полагая с его помощью добиться своего и не понимая, что неприятель никому ничем не поможет, а только ослабит дерущихся и потом оберет и тех, и других.

А то еще один пример. Процесс политического дробления Киевской Руси, которая в середине XII века разделилась на независимые княжества, быстро привел ее к монголо-татарскому нашествию (1237–1240), которое она, ослабнув в междоусобицах, не смогла отразить. Это уместно напомнить всем нам именно теперь, когда мы снова встали на этот гибельный путь.

Любые иллюзии опасны, ибо не позволяют реально оценить обстановку и выбрать правильное поведение. Слава богу, Борис Павлович это понимал — сказалась жизнь в политически бурлящем Ираке и в Кишиневе, где шли аналогичные процессы.

Подготовка к побегу

Пленные жили вне времени. Для них существовало четыре состояния суток: утро, день, вечер и ночь. Ну еще солнце служило природными часами и помогало ориентироваться в труде и отдыхе. Но оно гуляло по небу не всегда, особенно хмурыми были осень и зима. Это было не просто неудобно, а губительно для здоровья, потому что организм человека ведет внутренний отсчет времени, тесно связанный с внешним распорядком активности и покоя.

Впрочем, какой покой в рабстве...

«Где-то в обед мы прибыли в Мелитополь, это 115 км от Запорожья. Здесь поезд стал и стоял довольно долго. Бог его знает куда нас везут, никто не скажет. Свои, которые есть среди немцев, не знают, а немцы... Это же немцы. Только сердце мое билось все сильнее — к родным местам подъезжаем.

Я прямо как чувствовал! Обернулся к остальным пленным и говорю:

— Что, если начнут считать? Но окно забито, все чин по чину. В крайнем случае будем говорить, что нас изначально сюда посадили 48 человек, а не 50. Поняли?

— Поняли, — отозвались те хором.

И тут — трах-бах — открывается дверь вагона и заглядывают немцы. Так, туда-сюда посмотрели, все проверили и не стали считать. Потом один из них показывает на меня пальцем:

— Du kommst aus dem Auto — Ты давай выходи из вагона.

Я вышел. Коленки дрожат от страха, ноги подкашиваются... Стою перед ним, а он меня осматривает и ехидно улыбается.

— Будешь всех кушать. Алес! Гут?

Я чуть с ума не сошел! Что значит «всех кушать»? Подумалось, что он приказывает мне следить за всеми или доносить на всех... Или что? Я даже не успел ничего ответить на его «гут», когда он поманил меня пальцем:

— Komm!

Ну, иду я за ним, а сам — ни жив, ни мертв. Только отметил, что вагон за мной закрыли, запоры громыхнули. И вдруг он поворачивается и молча подает мне скомканную плащ-палатку. А я, с тех пор, как на своей позиции шел с такой точно скомканной плащ-палаткой и меня шарахнули по голове, начал страшиться их... Как-то безотчетно. Как люди страшатся крика совы, черной кошки или ворона.

Взял я ее дрожащими руками, и продолжаю ничего не понимать. Подошли мы к переднему вагону, остановились. Читаю надпись на нем — «Lebensmittelauto», то есть «Продуктовый вагон». Ой, я чуть не рассмеялся. Это же немец сказал мне, чтобы я всех накормил!

Выдали мне там по 300 гр хлеба на 50 человек, повило, короче пайки. Вижу, дает суточную порцию. Ага, значит, вот оно что — еще не менее суток будем ехать... Нагрузился я там... опять под присмотром немца вернулся в свой вагон.

— Gib es allen! — это значит: «Раздай всем!»

— Ладно, сделаю, — буркнул я.

Я прикинул, что двоих пленных уже с нами нет. Значит, две порции остаются в запасе.

А со мной ехал парень один из Мелитопольского района, я с ним уже на Таманском полуострове познакомился. Звали его Иван Крамаренко. Такой щупленький, несмелый. Мы были одного возраста, но он то ли еще не обвыкся в плену, то ли с роду был такой небоевой... застенчивый. Не мог постоять за себя. У него из-под носа все забирали, расхватывали, а он только смотрел. Ну я взял его под защиту, как брал и до него некоторых пленных. А я верховодить научился, меня побаивались. Конечно, парнишка привязался ко мне, все время старался находиться рядом.

Короче, я решил, что один лишний паек отдам ему, а другой оставлю для НЗ. Так и сделал.

Наконец, мы управились с продуктами, день подходил к концу и тут поезд тронулся, отошел от Мелитополя, набрал скорость. Перед закатом мы уже были в Запорожье.

Я ж в Запорожье... (Борис Павлович начинает плакать), можно сказать, вырос, родные у меня тут: родной дядя, двоюродный брат и полно двоюродных сестер... Боже мой! Уже вот-вот... Они, наверное, все дома. И знать не знают, не подозревают, что меня мимо везут, содержа за колючей проволокой, с собаками... За что мне такое?!

Смотрю — Запорожье назад проплывает, места мои дорогие... Душа рвется к своим, болит! Куда нас везут? Что со мной будет?

Тем временем начало темнеть. Пока мы доехали до вокзала, потемнело совсем.

Я понял, что не могу расстаться с местами своего отрочества и юности, не могу ехать дальше. Надо бежать! Пусть лучше погибну при побеге, все равно не смогу жить в другой стороне, среди чужих людей.

Иван смотрит, что со мной творится, сочувствует. Я не знаю, как он мог проехать Мелитополь и ехать дальше...

— Ты напиши записку своим, напиши все о себе и брось. Ее люди найдут и обязательно передадут по назначению! — посоветовал он мне, стараясь успокоить. — Твои родные хотя бы будут знать, что ты живой.

— Не буду я ничего писать, Иван.

Иван промолчал».

О своих подвигах Борис Павлович старается говорить поменьше. Поэтому не все упоминает в записанных на пленку воспоминаниях. Но, к счастью, есть его многочисленные устные рассказы, законспектированные тогда же, которыми мы можем дополнить диктофонную запись.

Это произошло сразу после отбытия поезда из Мелитополя. К Борису Павловичу приблизились двое пленных, которые до этого сидели тихо и вели себя незаметно.

— Мы убедились, что тебе можно доверять, товарищ, — один из них улыбнулся, а другой оставался серьезным.

Как потом выяснилось, это были капитан Леонид Иванович Ященко, командир артиллерийского полка, и Захар Кириллович Лактионов, политработник. Последний, к сожалению, свое звание не назвал. А может, и назвал, да Борис Павлович в той суматохе не запомнил.

— Собственно, мы о побеге, — Лактионов продолжал улыбаться. — Мы из здешних мест. Обидно проезжать мимо...

Борис Павлович промолчал, ждал что они скажут дальше.

— В нашем вагоне, — начал говорить капитан Ященко, — есть много людей из Мелитополя и Запорожья. Все они согласны бежать, чтобы организовать партизанский отряд и продолжать борьбу. Но остальные пленные нам попытаются помешать, воспрепятствовать из страха перед обещанным расстрелом.

— А от меня чего вы хотите? — Борис Павлович не сказал им о и своем желании бежать, потому что стремился домой, прежде всего домой, а об остальном согласен был думать потом. — Я мешать вам не стану.

— Да нет! Наоборот, мы надеемся, что вы поможете, как-то отвлечете людей.

— Так, — задумался Борис Павлович. — Отвлечь людей может только сон, а сейчас до сна далеко, еще только вечер начинается. Но ждать вам нельзя, как я понимаю, потому что до ночи мы заедем слишком далеко от вашего дома и возвращаться назад вам будет тяжело. Так?

— Так. Нам надо бежать сразу как потемнеет, на перегоне между Запорожьем и Софиевкой.

— Вы сможете спрыгнуть с поезда? Ведь он несется...

— Да, мы сможем.

— Сколько всего вас человек?

— Много, — наклонил голову Лактионов. — Нас 21 человек, так что для побега нам надо не меньше получаса, сможете так долго сдерживать толпу?

— Да мы постараемся, чтобы толпы не было, — скромно опустил глаза Борис Павлович. — Но если что... то сдержим. Но и вы же поможете?

— Конечно, если надо будет, поможем, — добавил капитан. — И вот что, товарищ... Если кто-то захочет бежать после нас и присоединиться к нам, мы будем в течении недели ждать их по вечерам с 16-00 до 19-00... — и капитан Ященко назвал место встречи. — Передадите им потом, позже...

— Хорошо. А сейчас мы с моими друзьями разработаем свою линию, а вы пока что отдыхайте. Как будете готовы прыгать, скажете.

Договорились.

Борис Павлович переговорил с Иваном Крамаренко, и тот тоже согласился помочь командирам. Нашли еще одного верного человека — Михаила Ивановича Дудина, учителя математики. Он давно был у них на примете, как надежный боец. А тут вот это и пригодилось... Он был из Софиевки, и тоже мечтал о побеге, но не знал, как его в одиночку осуществить.

— А тут такая замечательная оказия! Да я всех порву! Только — чур! — после этих беглецов следом уйду я. Хорошо?

— Договорились, — Иван пожал учителю руку.

Так мало-помалу набралось 5 человек помощников, остальные из которых были из Синельниково или из его окрестностей. С Борисом Павловичем и Иваном их насчитывалось 7 человек.

Когда перед пригорком поезд начал сбрасывать скорость, Лактионов мигнул Борису Павловичу. За окном было уже темно, в вагоне — тем более.

— Товарищи! — громко сказал Борис Павлович, — тут одному пленному плохо с сердцем, ему нужен воздух. Я сейчас открою окно, а вы не волнуйтесь, я потом закрою его. Поняли?

В ответ кто-то промолчал, а кто-то махнул рукой. Где-то в дальнем уголке что-то буркнули.

— На воздух! На воздух его! — негромко покрикивал Иван, пока они всемером окружали немалую толпу беглецов, отрезая от них тех, кто мог помешать. — Просто его голову высунь в окошко.

Охотников помешать побегу не нашлось. Скорее всего, конечно, что пленные верили Борису Павловичу, и не догадались, что там, у окошка, на самом деле происходит. Как бы там ни было, операция прошла успешно, почти половина едущих в вагоне пленных обрели свободу, а то, что в вагоне стало меньше людей, этого в темноте сразу никто не заметил.

Прыжок с поезда

«Все время, с тех пор как попал в плен, я думал о побеге. Как часто я мечтал попасть на материк, выехать из Крыма! Там невозможно было бежать, некуда. Казалось, на материке я непременно убегу.

И вот я еду по родным местам, везет меня поезд, провозит мимо дома... А я все еще в плену... Ведь мне, если бежать, то надо прыгать с поезда. На это надо было решиться и настроиться. Сдерживало меня еще одно: что будет с остальными?

Хотя... пустым делом было заботиться об остальных, если там оставалась только половина из тех, что немцы загрузили в вагон изначально.

Я знал, что следом за мной спрыгнет и Иван. А остальные? Их же могут в конечном пункте просто всех расстрелять!

Но это меня остановить не могло. Многие ушли, значит, я тоже могу и смогу. Я решился — значит, все! Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

— Я в эту ночь убегу, Иван, — тихо сказал я. — Меня уже ничто не остановит.

— Не зря ли собираешься рисковать?

— Нет, не зря! И тебе советую... Как ты мог покорно проехать мимо родных мест? Смотри, как другие...

— Я, Борис, не хочу, чтобы из-за меня людей расстреляли. Меня совесть замучает.

— А другие, думаешь, хотят? Те, что ушли, чтобы драться в партизанах, они хотят? Вот мы сейчас спросим у остальных, — решил я. И крикнул громче: — Внимание! У меня есть что сказать.

Все навострили ушки. И я им рассказал, что в конце пути нас все равно пересчитают и, конечно, обнаружат, что многие бежали. Вот нас всех тогда и расстреляют. Просто всех, ибо немцы побегов не прощают и слово свое всегда держат! Расстреливать заложников — это у них закон такой, как в бандитской шайке. Они его соблюдут.

— Вы обратили внимание, что нам выдали суточный паек?

— Да! Да-а! — послышалось со всех сторон.

— Значит, мы будем ехать без остановок не менее суток. При такой скорости мы за это время проедем 2,0-2,2 тыс. км. Сейчас мы продвигаемся на север. Но где-то обязательно повернем на запад, потому что дальше эта железнодорожная ветка упрется в Москву, куда этому поезду ходу нет. Иначе говоря, у нас есть сутки, чтобы бежать всем вместе, причем немедленно, потому что иначе мы будем все больше удаляться от фронта.

— А если я не хочу бежать? — робко проблеял кто-то.

— Кто еще не хочет бежать, подайте голос, — как можно лояльнее спросил я. В вагоне прозвучало, помню, всего несколько голосов. Я прислушался к этим голосам — обыкновенные усталые мужики, высказались спокойно, с доверием, но растерянно. Ждут, что я скажу. — Нас что, расстреляют из-за вас?

— Нет! — еще чего, подумал я про себя. — Мы этого не допустим. Ну, во-первых, я думаю, вы все-таки последуете примеру большинства. А во-вторых, если не хотите бежать не от страха, а по другим соображениям, тогда пусть товарищи вас свяжут и засунут вам кляпы в рот, чтобы создалось убедительное представление, что вы сопротивлялись, но оказались в меньшинстве и были обезврежены.

— Страшно прыгать... — сказал кто-то.

— Шибко быстро поезд идет, — высказал предположение еще один человек.