Заветы предательства

Поклонился Четверым, так как не желал оскорбить их. И заговорил, не зная, откуда пришли мои слова.

— Вежливо будет отпить немного, — произнес я. — Этого нам достаточно.

Четверо опустили руки. Больше они не приказывали мне. Человек перестал идти, остановился там же, где я впервые заметил его.

Я почувствовал, что разочаровал их всех. Хотя, возможно, Его я разочаровал меньше, чем остальных.

Видение начало рассеиваться, и я ощутил, как твердый осязаемый мир возвращается на привычное место. По залитой солнцем степи пошли круги, как на воде, и я различил темные провалы под нею.

Мне хотелось остаться. Я знал, что возвращение в мир пяти чувств будет болезненным.

Снова взглянув на человека, я попытался разобрать черты Его лица до того, как перестану грезить.

Увидел я только свет, что блистал и вертелся вокруг ярчайшего ядра. В нем не было тепла, одно лишь сияние. Он казался холодным солнцем.

Но, когда Его свет исчез, я испытал чувство потери.

Проснувшись, на сей раз по-настоящему, я затрясся от холода. Руки и ноги покраснели, как сырое мясо, и тупо ныли. Когда попробовал встать, суставы пронзила острая боль. Саднило все тело, казалось, что меня освежевали.

Уже рассвело, степь подо мной затянул молочно-белый туман. Над равниной стремительно несся птичий клин — все наши конные воины передвигались в таком же строю. Сквозь мглу поднимались бледные струйки дыма, последние напоминания о кострах, что пылали в ночи.

Я заставил себя подняться, и через некоторое время муки немного ослабли. Попрыгал, помахал руками, чтобы разработать локти и колени. Упражнения помогли: хотя я по-прежнему сильно мерз, кровь снова побежала по жилам.

Видения не забылись, и я понимал, в чем их смысл. Уйг, старый задын арга нашего хана, предупредил меня об этих грезах. Они и были Испытанием Небес — явившись однажды, видения больше не покидали тебя.

Не знал, как отнестись к этому. С одной стороны, подтвердился мой дар, в который я всегда верил. С другой — успех предрекал мне одиночество.

Задын арга не является воином. Он не странствует по равнинам в лакированной броне, сражаясь за своего хана. Он ведет одинокую жизнь, не покидает геры, его все время охраняют и заставляют гадать по смрадным кишкам или звездам. У задына арга почетная служба, но не самая почетная. А я, как и все мальчишки племени, мечтал скакать по степи, нести войну врагам моих братьев и моего правителя.

Пока я дрожал там, на склоне Улаава, и смотрел, как туман рассеивается над просторами внизу, мне пришло в голову рассказать своим, что я провалил испытание. Что мои золотые глаза оказались всего лишь странным безвредным отклонением.

Я даже вообразил, что увиденное мною было обычным сном, какие случаются у каждого. Попытался заставить себя поверить в это.

А потом взглянул на свои ладони. На кончиках пальцев остались красные пятна.

Не желая смотреть на них, я втянул кисти в рукава кафтана и побрел назад той же дорогой, что и поднимался сюда.

Той ночью я превратился из одного создания в другое. Моя жизнь коренным образом изменилась, и за последующие тяжелые годы я постепенно осознал, насколько. Тогда, впрочем, никаких перемен не ощущалось. Я был еще ребенком и ничего не понимал в силах, что пробудились внутри меня.

Даже сейчас, больше века спустя, я в этом смысле остаюсь ребенком. Как и все мы, имеющие дар: мы знаем очень мало, наше зрение очень ограниченно.

И в том наше великое проклятие и великое благословение. Ведь если бы мы знали больше и видели более совершенно, то обязательно сошли бы с ума.

Спускался я дольше, чем забирался наверх. Часто спотыкался из-за онемевших ног, поскальзывался и катился вниз по каменистым осыпям. Потом, когда солнце полностью взошло, зашагал увереннее. Добравшись почти до самого низа, в устье долины, по которой поднимался днем ранее, я замер.

Издали мне открылся лагерь моих спутников — то, что от него осталось, — и я сразу понял, что начались неприятности. Пригнувшись за пнем, я сощурился и посмотрел вдоль длинного извилистого речного русла туда, где расстался с воинами хана.

Адуун пропали. На земле я разглядел тела в неестественных позах. У меня быстрее заколотилось сердце; двенадцать бойцов пришли со мной в горы, двенадцать трупов лежали вокруг потухшего костра.

Я прижался к пню, не зная, что мне делать. Понимал, что должен вернуться к хану, но и то, что теперь беззащитен в степи. По равнинам нельзя путешествовать в одиночку, во всем Алтаке для тебя не найдется укрытий.

Возможно, я прождал бы там дольше, но услышал, как кто-то приближается ко мне. Где-то наверху раздался треск ломающихся веток и громкие беспечные голоса солдат. Они пели на неизвестном мне языке.

Одно слово вспыхнуло в моих мыслях, и кровь застыла у меня в жилах.

Кидани!

Каким-то образом я разминулся с ними по дороге вниз — наверное, они выслеживали меня ближе к вершинам, и лишь благодаря слепому везению я остался незамеченным.

Враги пробирались через подлесок вблизи от меня. Вполне возможно, там были и другие кидани — ползали по Улааву, словно растревоженные муравьи.

Недолго думая, я выскочил из укрытия среди деревьев и со всех ног помчался туда, где лежали убитые воины хана. Поскальзываясь на крутом уклоне, я слышал крики солдат — они увидели меня и неуклюже бросились следом.

Я бежал что было сил, чувствуя, как пылают легкие и начинается одышка. Бежал, как затравленный зверь, подгоняемый страхом, и не оглядывался.

Думал я только о том, чтобы оторваться от ловчих, достичь открытой местности и найти хана. Он возглавлял мощнейшую военную банду в Алтаке, и она росла с каждым днем. Правитель защитил бы меня даже от сотен кидани.

Но мне нужно было отыскать его. И выживать достаточно долго, чтобы сделать это.

Я знал, что о нем говорят. Знал, что он снимается с места без предупреждения, постоянно перемещается, чтобы запутать врагов. Даже Уйг, которому открыты все пути, называл его беркутом — охотничьим орлом, улетающим далеко, неуловимым.

Такие мысли только вредили. Я заставил себя сосредоточиться на главной задаче и продолжил бежать, перепрыгивая заросли шиповника, огибая валуны. Вопли охотников преследовали меня, я слышал грохот их сапог по земле.

У меня отняли право выбора. Все дороги в грядущее сузились до единственной тропы, и мне оставалось лишь следовать ей.

Спустившись с хребта, я рванулся в степь. У меня не было ни плана действий, ни союзников, я почти утратил надежду. Все, что осталось, — моя жизнь, обогащенная теперь видениями иного мира. Я намеревался драться за нее, пусть пока и не знал, как.

IV. ШИБАН

Мы знали, что в конце концов орки дадут нам бой. Когда чужакам уже некуда было отступать, они повернулись и встретили нас.

Хейны выбрали хорошее место для битвы. Ближе к северному полюсу Чондакса бескрайние белые равнины словно бы морщились, сжимаясь в лабиринт ущелий и зазубренных пиков. Они образовывали на ясном лице планеты шрам, видимый из космоса. Мы никогда не углублялись в ту область, намереваясь сначала уничтожить врагов на открытых участках. В том краю они нашли естественные укрепления: туда было непросто проникнуть, внутри легко удавалось спрятаться.

Наши операторы ауспиков, увидев этот регион с орбиты, назвали его тэхази, «Дробилка». Наверное, так у них проявлялось чувство юмора.

Встав в седле, я посмотрел на первый из множества утесов, что высились на горизонте к северу. Из центра скалистых дебрей поднимались длинные столбы дыма.

Я поднес к глазам магнокуляры и увеличил изображение. Среди камней обнаружились металлические объекты, сверкающие в ярком свете солнц. Орки возводили стены поперек узких ложбин, разбирая для этого собственные машины. Зная, что средства передвижения больше не понадобятся, враги превратили их в средства защиты.

Правильное решение.

— Они хорошо окопались, — заметил я, изучая оборонительные сооружения.

— Верно, — Торгуй, стоя рядом со мной, также смотрел в магнокуляры. Наши братства рассредоточились позади в боевых порядках и ждали приказа о наступлении. — Вижу стационарные орудия и множество противников.

Я оглядел участок вплоть до входа в ближайшую к нам ложбину. Четко различимые стены, расположенные дальше вглубь, перекрывали теснину и дно балки полосой металлических листов, приклепанных к стойкам. На парапетах бродили орочьи патрули. Как отметил Торгуй, выше по склонам размещались орудийные башенки.

— Будет непросто, — сказал я.

— Да уж, Шибан, — рассмеялся терранин.

Прошло несколько дней, как мы объединили силы, но я не до конца разобрался в Торгуне. Иногда он смеялся непонятно над чем. Иногда я смеялся, а он странно смотрел на меня.

Терранин был хорошим воином, и, думаю, мы оба уважали ратные умения друг друга. До прибытия в Дробилку мы уничтожили еще два конвоя, и я своими глазами увидел, как сражается его братство.

Они действовали более организованно, чем мы. Я редко приказывал что-то братьям после начала схватки — верил, что они сами разберутся. Торгуй постоянно отдавал команды подчиненным, и они исполняли их без промедления. Братство Луны, как и мы, полагалось на скорость, но они проворнее занимали позиции для стрельбы, когда бой становился более статичным.

Некоторые приемы они вообще не использовали. Ни разу не отходили, не изображали бегство, чтобы выманить врага.

— Мы не отступаем, — объяснил Торгуй.

— Но это эффективно, — возразил я.

— Более эффективно, когда противник знает, что ты никогда не отступишь, — с улыбкой ответил он. — Когда Лунные Волки начинают войну, их неприятели понимают, что легион будет все время идти вперед, волна за волной, до самого конца. Такая репутация весьма полезна.

Сложно было возразить, учитывая список побед магистра войны. Я видел, как бьются его легионеры. Внушительное зрелище.

Итак, я осматривал укрепления зеленокожих, не догадываясь, что предложит Торгун. Боялся, что он выскажется за то, чтобы дождаться подхода другого мингана, а мне совсем не нравилось спорить с ним. Мне не хотелось терять темп продвижения, поскольку я знал, что прочие братства уже вступают в бой на дальних сторонах огромного лабиринта ущелий. Чтобы удостоиться чести сразиться рядом с Каганом — который, несомненно, будет в самом сердце битвы, — нам следовало оставаться на переднем краю сжимающегося кольца.

— Я не желаю ждать, — твердо выговорил я, опустил магнокуляры и посмотрел на Торгуна. — Мы сможем сокрушить их.

Терранин ответил не сразу. Он продолжал разглядывать далекие обрывы гор, выискивая слабые места. Наконец закончив, он обернулся ко мне.

И ухмыльнулся. Я уже видел такой оскал прежде; это была одна из немногих наших общих черт. Торгун улыбался перед каждой схваткой, точно так же, как и я.

— Думаю, брат, ты прав, — ответил он.

Мы резко налетели на левый фланг неприятеля, быстро набрав скорость для атаки и промчавшись над равниной в тесном строю эскадронов. Приникнув к седлу, я сжимал рукояти управления моего скакуна, чувствовал звериный рык двигателей, жестокую тряску пылающих турбин, свирепые порывы взнузданного машинного духа. Братья, рассредоточившись по обеим сторонам от меня, неслись над белой землей в идеальных боевых порядках.

Вход в теснину, выбранную нами, был узким — двести метров шириной по данным ауспика — и забитым орками. Мы подходили по длинной дуге, прикрываясь от защитников позиции утесами, что выступали по обеим сторонам устья. Мои волосы, заплетенные в косы, стегали по наплечникам брони. Гравициклы поглощали расстояние до цели, сжирали его, раздирали на куски в яростном движении вперед.

Мы подгадали атаку к восходу третьего солнца. Когда оно вспыхнуло серебром за нашими спинами и ослепило противников, я вскричал, приветствуя его.

— За Кагана! — взревел я.

— За Кагана! — донесся громогласный восторженный отклик.

Я наслаждался происходящим — пять сотен братьев в могучем рокоте, на безумной скорости летят в наступление, окруженные сверкающим ореолом из золота и серебра, а гравициклы взбрыкивают и рыскают под нами. Рядом я заметил Джучи, который издавал боевые кличи на хорчине, и глаза его сверкали от жажды убийства. Бату, Хасы, остальные бойцы моего минган-кэшика — все пригибались в седлах и мчались вперед, закусив удила.

Затрещали очереди вражеского огня, вокруг нас засвистел град разномастных выстрелов — сплошных снарядов и примитивных энергетических разрядов. Мы петляли между ними, заставляли гравициклы нестись все быстрее, упиваясь тем, как несравненно они устойчивы, поворотливы и стремительны.

Навстречу нам вырастали торчащие утесы. Заложив резкий вираж, мы обогнули их, царапнули днищами землю и ринулись дальше, в устье ложбины.

Укрытий больше не было, и нас оглушила и ослепила рокочущая и сверкающая буря неприятельских залпов. Ракеты, вихрем летящие со стен, по витым траекториям приближались к братству, взрывались перед нашими лицами, переворачивали гравициклы.

Одна из них врезалась в наездника рядом со мной. Его машина просто исчезла, разорванная на куски в фонтане прометия и осколков металла; остов, безумно промчавшись над ущельем, столкнулся с землей и прочертил на ней полосу из пламени и обломков. Воины, выбитые из седел, с пробоинами в доспехах, вместе с гравициклами ударялись с размаху о скалистые склоны и расцветали громадными огненными шарами.

Никто из нас не замедлил движения. Мы мчались дальше по теснине, поддерживая скорость атаки, пригибались и увиливали от чужацких очередей, поднимались, чтобы не давать им единой большой цели, затем вновь прижимались к земле, пропуская выстрелы над головами.

Я прибавил мощности, и гравицикл затрясся от напряжения. Все вокруг меня обратилось в размытую, уносящуюся назад белизну — только металлические стены впереди остались четкими. Несколько снарядов чиркнули по носовой броне скакуна, едва не выбив меня из построения. Еще несколько братьев рухнули, сбитые шквалом осколочных зенитных снарядов.

Укрепления стремительно приближались. На моих глазах орки взбирались на парапеты, размахивали оружием и вызывающе орали. Стрелки на башнях целились в нас, крутили турели, чтобы успеть дать залп.

Мы открыли огонь. Злобный рык тяжелых болтеров слился в грохочущую какофонию, и ложбину накрыл безжалостный всесокрушающий ураган. Железные стены скрылись за растущими облаками гибельных разрывов. Пластины металла рвались на куски, разлетались вихрем осколков. Зеленокожих, изрешеченных потоком снарядов, подбрасывало высоко над землей.

В этот миг, как и обещал Торгуй, в бой вступила его тяжелая огневая поддержка. Вспомогательные отделения заранее отклонились в сторону и под прикрытием нашей лобовой атаки заняли господствующие позиции на обеих склонах теснины. Они владели орудиями разрушения, которых не имелось у нас: лазпушками, пусковыми установками, многоствольными автопушками и даже секретным лучевым оружием, которое называли «волкитной кулевриной». Прежде мне такое не встречалось.

Под их сокрушительными залпами вспыхнул сам воздух. Обстрел, накрывший укрепления впереди, захлестнул орков могучим приливом яростной энергии. В стенах появились громадные рваные дыры. Скрепляющие балки и стойки, кружась, взлетали на воздух, рассекая по пути завесы пламени. Проворные ракеты, отыскивая цели в истребляющей буре, свистели мимо нас и врезались в горящие орочьи редуты. Неоново-яркие копья энергии с треском и шипением разили врагов, отбрасывая кислотные блики на скалистые склоны.

Выбрав добычу, я направился к окаймленному огнем пролому в стене и помчался к нему через пылающий ад. Языки пламени омывали меня, отражаясь на броне. Резко отклонившись, я поставил гравицикл почти горизонтально и ушел от вражеской ракеты. Вновь задрал нос, в последний раз врубил ускорение и чисто пронесся сквозь неровное отверстие.

Наверное, кто-то попал в меня, когда я прорывался через укрепления. Откуда-то снизу фюзеляжа донесся глухой хлопок, и машину жестко закрутило влево. Борясь с управлением, я едва успел выйти из смертельного штопора.

Вокруг меня вертелся и трясся размытый мир. Было слышно, как другие гравициклы влетают в пробитые бреши и расстреливают защитников стены из тяжелых болтеров. Я мельком увидел дальнюю сторону ущелья, которую усыпали кое-как собранные баррикады с обстреливаемыми проходами между ними. Скалы там кишели целыми бандами ксеносов, полных животного неистовства. Узкую ложбину пересекали непрерывные очереди плотного огня, кое-где расплывались облачка от воздушных взрывов зенитных боеголовок.

Развернувшись, я нырнул под стайку приближающихся снарядов и вновь запустил поврежденный двигатель. Из турбины повалил дым, гравицикл дернулся, взбрыкнул и окончательно сдался. Мы резко спикировали вниз.

Скалы неслись навстречу мне с тошнотворной быстротой. Мощно оттолкнувшись, я выпрыгнул из седла, сильно ударился о землю и откатился в сторону. Машина с громким треском врезалась в каменистое дно теснины, и тут же раздался грохот и свист огня — детонировали топливные баки.

Я вскочил на ноги посреди дождя из обломков, уже с глефой в руках. Стены оказались примерно в двух сотнях метров позади меня. Теперь я видел укрепления с другой стороны: их подмостки рушились, подъемники боеприпасов пылали, словно факелы, все содрогалось под безжалостными дальнобойными залпами Торгуна. Повсюду на скалах валялись тела, которые упали с расшатанного парапета. Ложбину, будто туман, застилал неимоверный шум — крики, вопли, рев ускоряющихся турбин, орудийная пальба.

Ко мне уже подбирались целые отряды зеленокожих. Они неуклюже топали в атаку, стреляя из самодельных карабинов и пистолетов. Сплошные пули со звоном и треском отскакивали от моей брони. Я слышал их гортанные, звериные боевые кличи. Чувствовал смрад их гнева.

Включив силовое поле гуань дао, я ощутил легкую дрожь рукояти — оружие набирало энергию.

Когда орки подошли вплотную, я был более чем готов к встрече.

Крутнувшись в поясе, я выбросил глефу вперед. Потрескивающий клинок глубоко вонзился в морду передового чужака; тот пошатнулся и неловко отступил, размахивая руками и пуская кровавую пену из разрубленной пасти.

Другой бросился на меня и яростно ударил секачом, который проскрежетал по керамитовому наплечнику. Ответным выпадом я пробил ему брюхо и повернул гуань дао, обращая мускулистую плоть в жидкую кашу. На меня навалились новые хейны, и я прорвался сквозь них, вертясь и пронзая тела. Глефа пела в моих руках, порхала вокруг меня, описывая сверкающие искристые восьмерки. Зеленокожие разлетались в стороны с пробитыми доспехами и жестокими ранами.

Я едва слышал грохот битвы, кипящей в ложбине.

Мой разум, словно по глубокой шахте, опустился к корневой сути боя, и я забылся в нем, не обращая внимания на пылающее небо и десятки гравициклов, что проносились мимо, паля из всех стволов.

В быстром развороте я начисто срубил орочью голову, отпрыгнул назад и проломил другому врагу череп навершием гуань дао. Я потрошил, вырывал, раздирал, ломал и ослеплял, всецело используя мою броню, силу и живодерское изящество.

Один из чужаков, огромная клыкастая тварь в ржавых наплечниках, каким-то образом уклонился от глефы, пробил мою оборону и врезался в меня всей тушей. Столкнувшись с громким дребезгом, мы оба рухнули на землю. Чудище упало сверху, от его смрада мне заложило нос. Орк саданул меня лбом в лицо, и моя голова с треском запрокинулась назад. Мир расплылся передо мной, в глаза потекла кровь.

Я не мог подняться. Попытался развернуть глефу, которую по-прежнему сжимал в левой руке, для удара в спину монстра. Тот заметил движение и, извернувшись, отразил выпад своим оружием — шипастой булавой, уже залитой кровью. При столкновении энергополе гуань дао вспыхнуло, и оголовье дубины раскололось в вихре кусочков металла, которые исполосовали нас обоих.

Зеленокожий резко отшатнулся, выпустил меня и схватился за свои глаза, подвывая от боли. Напрягшись, я столкнул его с себя и взмахнул глефой, словно кнутом, целясь в живот. Клинок вошел глубоко между пластинами доспеха и пробил орка до позвоночника. Перехватив рукоять обеими руками, я с силой выдернул оружие. Тварь, рассеченная надвое, превратилась в вязкое месиво рваных мышц, крови и костей.