Гнев Гефеста

— Здесь все выступающие сосредоточили внимание на достоинствах новой катапульты Веденина, на новизне технического решения проблемы спасения. Не скрою, меня подкупает смелость автора, его умение заглянуть в завтра. Я еще раз повторяю: в завтра. Почему — в завтра? Давайте теперь на проблему спасения посмотрим с другой стороны. Сколько в году у нас разбивается самолетов? Недавно на военном совете вы слышали эту цифру. Теперь подсчитайте, сколько это стоит. — Коржов сделал паузу. — Прикинули? — Повернулся к Веденину. — А сколько ваша катапульта вместе с программированной машиной стоит, Юрий Григорьевич? Помножьте эту цифру на количество выпускаемых за год самолетов. Вот теперь и прикиньте, в какую копеечку станет это государству. Это, так сказать, в материальном плане. А в другом, моральном? Что несет с собой думающая катапульта? Бездумность летчика. А зачем нам такие летчики? Дешевле строить управляемые самолеты или сажать в них роботы…

Гайвороненко, как и в прошлый раз, кинулся на защиту своего подопечного, доказывал несоответствие имеющихся средств спасения новому поколению авиации, однако сумма предполагаемых расходов, названная главкомом ВВС, была не в пользу Веденина. На том «думающая» катапульта и прекратила свое существование. Гайвороненко, правда, успокаивал — завтрашний день не за горами. Но доживет ли до него Веденин?..

А необходимость в новой катапульте, обеспечивающей спасение летного состава на скоростях в два и три звука, нарастала. Веденину было поручено разработать отвечающую требованиям такого корабля катапульту.

Казалось, дело несложное: усилить некоторые узлы и детали «Фортуны», поставить более прочный щиток защиты летчика… А провозились с этим усовершенствованием целый год. И вот наконец «Супер-Фортуна» готова. Испытание ее с манекеном дало отличные результаты — перегрузка на всех параметрах не превышала прежних показаний.

Оставалось испытать с человеком…

Измайлов вошел в кабинет, когда Веденин еще не успел до конца просмотреть таблицу испытаний «Супер-Фортуны» с «Иваном Ивановичем». С присущей штатским врачам развязностью начал докладывать от порога:

— Все в порядке, Юрий Григорьевич. Билеты взял. На двадцать один ноль-ноль. Вы поедете провожать или мне одному?

— Поезжайте один. У меня тут еще кое-какие дела. — Он и в самом деле был занят, но выкроить час на проводы жены мог. И ему стало стыдно за свою черствость, он хотел уже сказать, что поедет, но тут же представилось печальное лицо жены, ее нежелание уезжать, оставлять его одного, и он промолчал: так будет лучше — без тяжелых вздохов, без грустных расставаний. Вечером он, разумеется, заскочит домой, поцелует Таю на прощание, и пусть едет, отдыхает, лечится. — Я вот по какому вопросу вас, Марат Владимирович, пригласил: как дела у Арефьева?

— Хорошие дела у Арефьева, Юрий Григорьевич. По утрам по аллее бегает, на турнике солнце крутит, на батуте всякие сальто-мортале вытворяет, — весело ответил Измайлов.

— Значит, можно его на испытание планировать?

— Э-э, — закрутил головой Измайлов, — на испытание лучше пока не надо.

— Почему?

— Видите ли… Поясница — штука серьезная. Ко всему, у него на снимке на одном позвонке трещинка обнаружена. Надо подождать.

— Трещинка? — удивился Веденин и усомнился: Измайлов и раньше отличался чрезмерной осторожностью, при малейшем заболевании испытателей не допускал их к полетам. — А как же он с трещинкой сальто-мортале крутит?

— Ну это ж Арефьев! — усмехнулся Измайлов. — Он и с переломанной спиной будет прыгать, лишь бы допустили его к испытаниям.

— Но из госпиталя-то его выписали и никаких запретов не дали.

— Их дело подлечить. А я еще посмотрю, может, на комиссию его направлю.

— А там, в госпитале, не додумались? Ох, и перестраховщик вы, Марат Владимирович, — с усмешкой пожурил врача Веденин, хотя в душе был на него сердит. Молодой капитан, крепкий здоровяк, напористый, энергичный, когда дело касается личного, но на службе особенно не надорвется, десять раз прикинет, семь переспросит у старших, пока не заручится их поддержкой, лишь после этого примет решение.

— В нашем деле лучше перестраховаться, чем рубить сплеча. Врач, как и сапер, ошибается однажды. Только погибает не сам, а губит доверившегося ему человека. А это, поверьте, не легче.

— Что-то все стали себя с саперами равнять, даже вы, эскулапы. А уж вам-то, Марат Владимирович, здесь, в центре, меньше всех приходится рисковать… В общем, посмотрите Арефьева еще раз, поговорите с ним; если надо, направьте на комиссию. Мне он очень нужен.

— Коль вы просите, Юрий Григорьевич… — Измайлов понимающе улыбнулся, кивнул. — Будет сделано.

Он удалился своей раскачивающейся походкой, как бы подчеркивая несоответствие одетой на него формы с его предназначением, оставив в душе Веденина неприятный осадок. Вроде бы и хороший врач, и человек услужливый, но что-то в нем настораживало. Сдружился со Скоросветовым, который, похоже, на новом посту начальника снабжения окончательно стал дельцом и предпринимателем, частенько на своих машинах мотают по окрестным селам, магазинам, что-то достают, меняют. Хуже того, в свою компанию втянули и Алексеева, по существу еще мальчишку, прибывшего в центр полтора года назад после окончания МАИ, талантливого инженера, на которого Ведении возлагал большие надежды: доверил ему группу из пяти человек по разработке нового скафандра для летчиков и космонавтов — оригинальная дипломная работа, привлекшая внимание Веденина, приглашенного в МАИ прочитать ряд лекций. Появление в центре Студента, как сразу окрестили Алексеева местные острословы, вызвало немало криво-толков и открытого недовольства: что, своих талантов нет? Свои таланты, разумеется, были, и Веденин мог бы не одному своему подопечному доверить создание аппаратов посложнее скафандра, но он был твердо уверен, по себе знал — та искра обладает силой и энергией, способной разжечь пламя, которая аккумулирована собственным зарядом, а не та, которую высекают принудительно; в изобретательстве открытия делают не те, кого посылают на поиски, а те, кто ищет по велению сердца сам. Скафандр Алексеева, как и катапульта Веденина, отличался от своих собратьев простотой изготовления, дешевизной и оригинальностью: он был легче, удобнее, снабжен автоматическим клапаном, регулирующим подачу воздуха и кислорода. И это изобретение родилось в голове двадцатилетнего юноши, мало искушенного авиакосмическими проблемами, потому и обещало его автору больших и светлых высот.

Нравился Алексеев Веденину и своей скромностью, этакой зрелой степенностью, присущей людям вдумчивым, рассудительным: неделю назад Веденин спросил у Алексеева, как идут дела и не нуждается ли он в помощи, на что молодой изобретатель ответил: «Спасибо, Юрий Григорьевич, дела идут не очень здорово и не так плохо, чтобы отчаиваться; в общем, как и должны идти у начинающего инженера (он не назвал себя изобретателем), что же касается помощи, то у вас своих забот невпроворот, да и самому хочется разобраться, на что способен».

— Скоросветов и Измайлов вам не мешают?

— Что вы, наоборот, помогают. Это мои подручные. Особенно Скоросветов — из-под земли достанет нужный материал…

И Веденин оставил молодого конструктора в покое: пусть действительно сам во всем разберется; и неудачи — а их и опытным изобретателям не удается избежать, если он настоящий первопроходец, — только закалят его, научат настойчивости, глубокой аналитичности.

Как у него теперь со скафандром? Обещал к испытанию «Супер-Фортуны» изготовить пробный экземпляр. Пора бы уже и доложить.

Веденин хотел было позвонить Алексееву, но передумал: не стоит торопить, не успеет, пошлем в старом скафандре. А вот поговорить с ним, чтобы не особенно доверялся начальнику снабжения, надо: Скоросветов ничего просто так не делает и из дружбы с молодым конструктором, если не извлекает сейчас, то надеется извлечь свою выгоду. Какую? Козловский рассказывал, что и Скоросветов и Измайлов с помощью Алексеева мастерят к своим легковым машинам какое-то уникальное противоугонное устройство. Если только это, беды большой нет…

3

Веденин закрыл папку с бумагами, собрался было поехать в лабораторию к «Супер-Фортуне», когда секретарша спросила по селектору:

— Юрий Григорьевич, к вам Батуров. Примете?

— Пусть заходит.

Батуров вошел в форме, чаще испытателей Веденин видел в штатском — наглаженный, начищенный, с капитанскими погонами на плечах: недавно его и Арефьева повысили в звании, — легко и красиво вскинул руку к фуражке.

— Здравия желаю, Юрий Григорьевич! Представляюсь по случаю назначения на новую должность и убытия на учебу. Большое вам спасибо за понимание и поддержку. Разрешите по этому поводу пригласить вас на прощальный ужин, который состоится сегодня в девятнадцать ноль-ноль на моей квартире.

— Спасибо за приглашение. — Веденин вышел из-за стола и поздоровался за руку с бывшим испытателем. Сильное пожатие крепких, будто железных пальцев Батурова, его коренастая сбитая фигура, уверенность каждого жеста, движения вызвали у Веденина сожаление — какого испытателя он теряет! И не покается ли позже сам Батуров? И Веденин спросил:

— Значит, бесповоротно?

— Да, Юрий Григорьевич. Бесповоротно.

У каждого поступка есть своя причина. Веденин не знал и не понимал, почему Батуров изменил своей мечте. Все рвутся в испытатели, а вот он… Правда, Веденин в свое время тоже изменил любимому делу, летному, но тому была веская причина. Что же заставляет Батурова?..

— Любовь? — спросил он без обиняков.

— Нет. — Батуров выдержал его пристальный взгляд. — Хотя, может, и любовь…

— Кто она?

— Очень хороший, замечательный человек. Была замужем. Неудачно. Закончила университет, отделение журналистики. Работала нештатным корреспондентом московских газет. В основном «Вечерки». Родители на Дальнем Востоке, в Южно-Сахалинске. Отчим врач, мать домохозяйка. Бывший муж — тоже военный. Компрометирующих данных, как видите, никаких. Если не считать того, как вам уже, наверное, доложили, что познакомился я с ней на курорте, в Крыму.

Батуров отвечал, как на уроке, твердо, ясно, четко.

Может, в этой подготовленности Веденину и показалось решение Батурова необдуманным, поспешным.

— Вы уверены?..

Батуров был все-таки превосходным испытателем. Он ожидал этот вопрос и не дал его закончить.

— Да, Юрий Григорьевич, уверен. Вы, наверное, думаете, у тебя и раньше было так и ты тоже был уверен. Да, было, дважды. Но, поверьте, то было совсем другое. На Антонине я женился по глупости, чтобы удовлетворить свое уязвленное самолюбие. Ольга мне нравилась, не больше. И она сама решила свою судьбу. вернулась к мужу. А с этой… Тут настоящая любовь. Вы любили когда-нибудь, Юрий Григорьевич, по-настоящему?..

— Было, Андрей, было, — в дружеской доверительности не сдержал Веденин глубокого вздоха. — Но меня любовь позвала на подвиг, а тебя?

— Меня тоже, Юрий Григорьевич, — вздохнул и Батуров. — То, что я признался себе и открылся Вите, почему ухожу из испытателей, — это тоже подвиг. Откроюсь и вам: я стал бояться прыгать с самолета.

— Бояться? — не поверил вначале Веденин, но вспомнил, как последнее время Батуров пристрастился к спиртному, особенно перед испытаниями, как бывал раздражительным, несдержанным, понял — Батуров говорит правду: нервная система его доведена спиртным до такого состояния, что сила воли подавлена и уступила место страхам.

— У каждой болезни, Андрей Петрович, — перешел Веденин снова на официальный тон, — есть первопричина. Не кажется тебе, что все дело в коньяке?

— Может, и в коньяке, — не стал отпираться Батуров. — Как бы там ни было, с одним и другим покончено. Бесповоротно.

— Вольному воля, — не стал уговаривать Веденин. — Буду рад, если и в инженерном деле найдешь призвание.

— Постараюсь. Так как с вечером, Юрий Григорьевич?

— Ах да. Спасибо, Андрей. Но извини — не могу. И работы много, и жена сегодня уезжает в санаторий.

— Жаль. — Батуров не уходил, застенчиво переступал с ноги на ногу. — Еще одна просьба к вам, Юрий Григорьевич, — сказал несмело Батуров. — Пусть Вита поживет пока в моей квартире.

— Вы еще не расписались?

— Нет пока.

— Ты же уезжаешь на год? А любовь?

— Любовь есть, а квартиры нет, — скаламбурил Батуров. — Поживем немного друг без друга, проверим свои чувства.

— Ну-ну, — согласился Веденин и пожал на прощание руку капитану.

Не успела за Батуровым закрыться дверь, как позвонил Арефьев.

— Здравствуйте, Юрий Григорьевич.

Он узнал его голос и обрадовался: Арефьев, несмотря на то, что работа над предложенной им катапультой не состоялась, оставался, пожалуй, самым близким после Таи человеком в центре: они часто встречались, дружили семьями.

— Здравствуй, здравствуй, Игорь Андреевич. Что же это ты, выписался из госпиталя и помалкиваешь? Или плохо себя чувствуешь?

— Отлично себя чувствую, Юрий Григорьевич. А помалкивал — не хотел вам надоедать, отрывать от дел. Как там «Супер-Фортуна»? Слышал, «Иван Иванович» остался доволен?

— Вполне. Ты бы зашел, хочется посмотреть на тебя, поговорить.

— Когда прикажете?

— Тебе я не приказываю, а прошу. И рад видеть в любую минуту. Сможешь прийти сейчас?

— Иду…

Он пришел минут через десять в модном вельветовом костюме, в кремовой, с ажурной вышивкой рубашке: Дина ухаживала за ним, как за послушным милым ребенком. Он и в самом деле был мил: худощав, тонок в талии, лицо красивое, бледновато-смуглое, глаза умные, внимательно смотрят из-под густых изогнутых ресниц, пальцы рук длинные, изящные… Даже не верилось, что под этой женственно-нежной внешностью скрывался сильный характер, волевой человек. Веденину захотелось обнять его, но он сдержался — мужчинам не к лицу выставлять напоказ свои чувства. Просто крепко пожал ему руку.

— Выглядишь ты — будто только что с Черноморского побережья. Посвежел, подзагорел.

— Так целый месяц бездельничал. К этим эскулапам только попади, все косточки перещупали.

— Значит, все в порядке?

— В полном, Юрий Григорьевич.

Они сели рядом, продолжая рассматривать друг друга. Веденин догадывался, Игорь пришел с какой-то просьбой, и ждал, когда он ее выложит, но тот почему-то медлил. Спросил о здоровье Таи, о Батурове, и лишь когда Веденин рассказал о последнем разговоре с Андреем, Арефьев сказал:

— Разрешите мне, Юрий Григорьевич, вместо Батурова? Все-таки как-никак «Фортуна» моя крестница.

— Начальство не будет возражать? Даже Измайлов заартачился.

— Измайлов — известный перестраховщик. А начальство, думаю, разрешит: в ближайшее время у меня никакой работы не предвидится.

— В таком случае готовься. Через две недели — испытание.

ОСОБОЕ МНЕНИЕ ИНСПЕКТОРА ПЕТРИЧЕНКОВА

1

Ясноград. Летно-испытательный центр. 2 октября 1988 г.

Петриченков летел к месту происшествия с ясным представлением плана действия и в превосходном настроении: именно ему главком доверил возглавить группу по расследованию серьезного и сложного (он был уверен в этом) происшествия. А он-то уж постарается оправдать доверие. Да, Гусаров, получивший в свои лучшие годы кличку Рентгена, стареет, это ясно всем: стал чрезмерно осторожным, мнительным. «В нашем деле — семь раз примерь, один отрежь…» Вот и меряет по всякому пустяку по семь раз, а дело стоит. Сколько он еще будет возиться с «элкой»? И летчики будут сидеть на земле, терять летные навыки. А причина — яснее ясного, с вещественным доказательством. Другого и быть не могло: так взмыть на посадочном не позволил бы самолету самый малоопытный, самый слабоуспевающий курсант. А оборвалась тяга — тут уж ничего не поделаешь, самолет стал неуправляемым: дашь обороты, самолет полезет вверх еще круче и еще быстрее свалится на крыло; можно было триммером, но разве сообразишь в той ситуации; Мельничнов скорее всего пытался ручкой управления исправить положение, посчитав, что руль высоты попал в затенение от воздушного потока или самолет подбросило порывом ветра — ветер-то был порывистый до восьми, а может, и более метров в секунду.

В общем, ему, Петриченкову, все ясно. А Гусаров пусть сомневается, семь раз проверяет эту версию, ищет новую, зря тратит свое и чужое время…

Что же произошло там, на полигоне, с Арефьевым? Хотя Петриченкову не доводилось самому катапультироваться (тренажеры не в счет), он совсем недавно был свидетелем показного покидания бомбардировщика с различных точек, вверх и вниз; и члены экипажа не получили ни малейшей царапинки. И ранее Петриченков не помнил ни одного случая, чтобы катапульта подвела. Правда, тут совсем другое дело: испытывалась новая, экспериментальная катапульта…

Петриченков, пока летели на полигон, продумал систему расследования. На себя он возьмет участников эксперимента; Гусаров — старая лиса, знал где и с какого конца искать ниточку, — подполковник Малинин займется непосредственно креслом, подполковник Семиженов — аэродинамическими исследованиями, полковник Мордухович — медицинской экспертизой. Кое-кого из специалистов придется привлечь в помощники на месте.

На полигонном аэродроме их уже поджидали, встречал сам главный инженер средств спасения и он же конструктор роковой катапульты, Веденин, совсем еще молодой и симпатичный человек, высокий, худощавый, в светлом штатском плаще, такой же шляпе, спокойный, представительный, вызывающий уважение. Петриченков раньше с ним не встречался, но наслышан был предостаточно: талантливый конструктор, подающий большие надежды; даже кличку слышал — Юный Гефест.

Веденина окружали солидные и пожилые офицеры, полковники и подполковники, один майор и один капитан, фамилии и должности их Петриченков не запомнил. Да в этом и не было необходимости, более глубже познакомится в процессе расследования.

После официального представления друг другу Петриченков дал указание Семиженову собрать всю документацию эксперимента и отвел Веденина в сторону.

— Доложите, пожалуйста, что и как произошло и каково ваше мнение о причине катастрофы.

Веденин рассказывал обстоятельно, подробно, и Петриченков ясно воспроизводил в воображении, как шла подготовка к испытанию катапульты, ее проверка, подготовка испытателя, как происходил полет, отстрел катапульты, снижение Арефьева, приводнение и его гибель. О причине гибели ничего сказать не мог, лишь пожал неопределенно плечами.

— Кинозапись еще не просматривали?

— Нет, разумеется. Самолетные и теодолитные киноленты опечатаны.

— Кресло не пытались разыскать?

— Разве в море найдешь?

— Все равно попытаться надо было. Хорошо, я сам распоряжусь. Подходящее помещение найдется нам для работы? Для просмотра кинозаписи, изучения документов?

— Разумеется. В профилактории.

— Тогда не будем терять времени. Дайте команду, чтобы подготовили киноаппаратуру и экран. После ужина, — Петриченков взглянул на часы, — ровно в двадцать ноль-ноль соберемся для просмотра киноленты.

2