Вторая ударная в битве за Ленинград

— Все время, Виктор Александрович.

На минуту я присел передохнуть у вывороченного с корнем дерева и, видимо, задремал. Когда очнулся, кругом никого не было. Рядом спал Саша Летюшкин. Куда идти? В одном месте мы очутились возле какого-то странного нагромождения перекрученных металлических полос. Это оказалась наша узкоколейка на Волхов. Надо ее придерживаться. Только нельзя идти по самой узкоколейке — мины не перестают рваться вдоль нее.

Мы пошли вперед, время от времени приближаясь к железнодорожному полотку, чтобы не потерять ориентировки. В одном месте из-за кустов послышался осторожный свист.

— Кто это?

— Свои, браток! Уж очень страшно одному-то…

Постепенно наша крошечная группа стала обрастать новыми попутчиками. К концу путешествия нас набралось несколько десятков.

В половине третьего мы были у своих. Нас встречали незнакомые бойцы, бросались обнимать, молча совали в руки сахар, сухари, масло. Не только сочувствие или сострадание видели мы в глазах встречавших. Это было удивительное чувство солидарности, сопричастности к общему делу, чувство готовности разделить такую же, а может быть и горше, судьбу в нашей общей бескомпромиссной борьбе с врагом.

Вечером того же дня я рапортом докладывал начальнику отдела пропаганды и агитации политуправления фронта бригадному комиссару Златкину о судьбе редакции. У меня сохранился черновик этого документа и к нему отдельный листочек, в котором перечислены вышедшие и не вышедшие из окружения сотрудники редакции. Два неравных столбца в этом скорбном списке: в левом, очень коротеньком, названы имена вышедших — Холоднов И. Л., Черных В. И., Кузнецов В. А., Каминер И. Я., Летюшкин А., Раппопорт М. М., Левин С. Вначале этот столбец замыкала фамилия Залилова, поставленная, правда, под вопросом: кто-то говорил мне в тот день, что Мусу Джалиля якобы видели вышедшим из окружения. Но это, увы, оказалось не так.

В правом столбце списка указаны и перечеркнуты имена тех, кому не суждено было вернуться. Долг памяти обязывает меня назвать их всех до единого. Вот они: Румянцев Н. Д., Бархаш Б. П., Лихачев Н. Н., Чазов Г., Перльмуттер Л. Б., Разумиенко Е., Ермакович, Желтова Е. Ф., Старченко В. Н., Голубев Н. И., Купорев, Жестов, Смолин, Холодов Н. И., Лычагин, Юлин, Кочетков Н. А., Бритов, Жуликов, Лакин С. М., Елизаров К. Н., Субботин В. А., Ятаев, Ятин, Мачнев Г. В., Корочкин А. И. — наши журналисты, наборщики, печатники, корректоры, шоферы…

Что мне удалось выяснить в тот и несколько последующих дней о судьбе своих несчастных товарищей? Первым из своих коллег я встретил у продовольственного пункта начальника нашего походного издательства Ивана Лаврентьевича Холоднова. Мы бросились друг к другу со слезами. Иван Лаврентьевич рассказал о действиях группы, в составе которой он оказался при выходе из окружения. Он недоволен Румянцевым, который, по его словам, без конца задерживал группу, чтобы переждать обстрел.

Выяснилось, что Перльмуттер Л. Б. был тяжело ранен в дороге и, по-видимому, остался там. Из окружения вышли наши старики-наборщики Левин и Раппопорт. Не было в нашей редакции двух более непримиримых спорщиков, но и более неразлучных друзей. Очевидцы рассказывают, что они шли в этом коридоре смерти, взявшись за руки и поддерживая друг друга.

Зенитчик капитан Смирнов из 100-го ОЗАД, вместе с которым шла вначале редакционная группа, рассказал мне, что они допустили ошибку, уклонившись вправо, и напоролись на противника. Гитлеровцы завопили: «Рус, рус, сдавайся!». Отряд залег и открыл огонь. Гитлеровцы бросились из окопов. Группа Смирнова, заметно поредевшая, выбралась на дорогу.

Парикмахер, вышедший из окружения, рассказывал:

— Я видел Женю раненой. Она шла с каким-то комиссаром, потом упала и заплакала.

— Точно ли это была Женя?

— Я же ее знаю. Да и потом тут говорили, что это Женя из «Отваги». Она была ранена, наверное, в ногу и не могла идти. Около нее была еще одна девушка, кажется, тоже из «Отваги».

Обе наши девушки — Женя Желтова и Валя Старченко…

Полковник Александр Семенович Рогов — начальник разведотдела нашей армии, вышедший из окружения в ту же ночь, говорил, что дзоты, перекрывавшие проход в самом узком месте горловины и смятые ночью выходившими подразделениями, утром снова были заняты противником.

Из состава политотдела армии вышел секретарь парткомиссии батальонный комиссар Александр Федорович Плетюхов, член партии с 1919 года.

— Ну, теперь мы проживем до ста лет, — сказал он.

Через год— 10 июня 1943 года — он подорвался на мине, пытаясь сорвать цветок, который увидел в небольшом кустарнике возле своей землянки.

Столь же печальна судьба и Ивана Лаврентьевича Холоднова, который вскоре после выхода из окружения был командирован в тыл для создания новой походной типографии и уже на обратном пути в армию 5 сентября 1942 года погиб на одной из прифронтовых железнодорожных станций во время вражеского воздушного налета. Печатная машина, которую он сопровождал, прибыла в редакцию без него.

Блокнот мой полнился рассказами очевидцев, когда я бродил в те дни из госпиталя в госпиталь, безуспешно разыскивая своих товарищей. Вот как просто, почти буднично рассказывал старший сержант Рыжов из 59-го отдельного саперного батальона об этой ночи;

— 24 июня получил приказ выйти из «кольца». Я с группой бойцов был придан третьей роте. Рассказал бойцам о задаче и вместе с майором Беловым повел их в наступление. Красноармейцы рвались вперед и кричали: «Погибать, так героями!» Из моего отделения вышли семь человек. Сейчас мы все готовы снова биться с врагом. Мы оккупантам еще покажем…

Рассказ другого бойца (жаль, не записал его фамилии):

— А ведь вот не нашлось таких, которые захотели бы остаться у оккупантов. Все пошли. Я омертвел весь, а шел…

Командир второго батальона 1265-го полка 382-й дивизии лейтенант Пред незадолго до последних боев был принят в партию. Его батальон дважды прикрывал отход дивизии на новый рубеж. 26 мая 85 человек, оставшихся к тому времени в батальоне, остановили несколько сот гитлеровцев, прорвавшихся на станцию Радофинниково. Свыше 200 немцев было убито. Второй раз лейтенант Пред прикрывал отход дивизии на лесопункте. Об этом мы писали в номере «Отваги» за 23 июня. А в ночь на 25 июня лейтенант Пред выходил из окружения вместе со всеми. Рядом с ним была военфельдшер комсомолка Спирина. Должно быть, она была славной девушкой, и лейтенант, наверное, любил ее. Они шли вместе и надеялись победить смерть. Они шли рядом, помогая друг другу. Мина изуродовала их обоих. У лейтенанта оторваны рука и нога. Девушка осталась без ноги. Вероятно, они без слов поняли друг друга. Он вынул из кобуры наган. Вынула свой пистолет и девушка. Один за другим прозвучали почти неслышные в том аду пистолетные выстрелы…

В оргплановом отделе штаба армии работал бухгалтером Скоров-Сабурин. Уже старик. Слабый, больной человек. Когда он добровольно пошел в народное ополчение, жена сказала ему: «Я пойду с тобой, без меня ты пропадешь…» Это была тоже пожилая, довольно полная женщина, с копной рыжих, вечно растрепанных волос. Возражения супруга, конечно, ни к чему не привели, и они оказались на фронте вместе. Она работала в том же отделе машинисткой, опекая больного мужа, как ребенка.

Во время выхода из окружения она ни на шаг не отставала от мужа, подгоняя и подбадривая его. Он шел тяжело дыша и едва передвигая ноги, часто спотыкаясь и падая. Зато ее не покидала энергия ни на минуту. Она еще находила время делать перевязки раненым, используя вместо бинтов разорванные на узкие полосы простыни, оказавшиеся в ее вещевом мешке.

И все-таки получилось так, что они разминулись в пути. Как это произошло, Скоров не знает. Он вышел, о ней ничего неизвестно. Он потерял все, ради чего жил и чем жил. Он сидел понурив голову, потерянный, ко всему безучастный. И вот кто-то сказал ему, что Анну Ивановну, его жену, видели уже за пределами коридора. Она шла и несла крестьянского ребенка. Еще кто-то подтвердил это, сообщив, что он тоже видел растрепанную рыжеволосую женщину с ребенком на руках.

Старик ожил, засуетился, побежал к командиру за помощью и, говорят, поехал к Мясному Бору разыскивать свою подругу. Ах, если бы судьба помогла им встретиться вновь…

Я упоминал о сохранившейся у меня пачке материалов, которые должны были пойти в номер «Отваги» за 24 июня 1942 года. Из этих материалов, по-видимому, наибольший интерес имеет заметка, подготовленная Мусой Джалилем. Почти наверняка можно утверждать, что это — последняя запись, сделанная Мусой Джалилем на свободе, буквально за несколько часов до трагедии, разыгравшейся в Мясном Бору.

Заметка еще не побывала в руках наборщика, она не носит обычных в таких случаях помарок. Она напечатана на машинке, возможно, самим Джалилем: многие из наших корреспондентов в интересах сокращения времени печатали материалы сами или диктовали машинистке. Заметка рассказывает о работе связистов под вражескими бомбежками и пулеметным обстрелом как раз в горловине Мясного Бора. В ней названо много имен: командир подразделения связи майор Айзенберг, старший политрук Темин, старший лейтенант Черкас, красноармейцы Лунев, Пастухов, Стерликов, Швыдкин, Мильцаев, Лосев, Мифтеев. Под заметкой поставлена подпись капитана Кубасова, от имени которого Залилов ведет рассказ.

Обыкновенная газетная заметка. Но как аккуратно перечисляет Джалиль новые для него имена, словно опасаясь оставить кого-то неотмеченным, с каким вниманием присматривается он к тем, кто творит повседневный ратный подвиг. Как знать, может быть, выжил в крошеве войны кто-нибудь из тех, кого называл Джалиль в своей последней заметке, кто в ту трагическую минуту и не подозревал о соприкосновении с человеком, которому суждено было самому превратиться в сверкающую легенду.

* * *

1 июля 1942 года. Только что скрылось за горизонтом солнце, и море красок озарило небо. Потянуло вечерней прохладой и теплой сыростью, какая бывает после летнего дождя. В стороне от дороги расположилась на ночлег группа бойцов. Их вечерний бивак чем-то напоминал цыганский табор. Вблизи костра ходили, пощипывая мягкую от росы траву, стреноженные лошади. Повозки с задранными по-хозяйски вверх оглоблями стояли под деревьями, заботливо прикрытые зелеными ветками и хвоей. В солдатских котелках закипала вода. Бойцы готовили ужин.

Широкие волховские просторы. Отсюда, с высокого берега, хорошо видна река, овеянная древними легендами и сказаниями. Светлую ленту реки перепоясывала понтонная переправа. Возле нее то и дело взлетали вверх султаны воды и медленно падали вниз. Только потом долетали смягченные расстоянием звуки разрывов. Вдали, над синеющей полоской леса, неподвижно висело черное пятнышко. Это вражеский аэростат, с которого корректировался огонь по переправе. Снаряды падали то ближе, то дальше, а по переправе, не обращая никакого внимания на обстрел, беспрерывно сновали кажущиеся отсюда игрушечными груженые автомашины. За рекой вскипала частая пулеметная дробь, хлюпали мины. Время от времени раздавался металлический скрежет, словно какой-то великан пилил тупой пилой кусок железа. Это работали наши «катюши», прозванные противником «дьявольской флейтой».

После кромешного ада в непролазных заволховских хлябях открывавшаяся передо мной картина представлялась почти идиллическим выражением мира и покоя. А между тем фронт продолжал жить своей обычной напряженной жизнью. Война продолжалась. Она продолжалась после этого еще тысячу дней.

Муса Джалиль

Прости, Родина!

МУСА ДЖАЛИЛЬ,

старший политрук,

в 1942 году литературный

сотрудник газеты «Отвага»

2-й ударной армии

Прости меня, твоего рядового, Самую малую часть твою. Прости за то, что я не умер Смертью солдата в жарком бою. Кто посмеет сказать, что я тебя предал? Кто хоть в чем-нибудь бросит упрек? Волхов — свидетель: я не струсил, Пылинку жизни моей не берег. В содрогающемся под бомбами, Обреченном на гибель кольце, Видя раны и смерть товарищей, Я не изменился в лице. Слезинки не выронил, понимая: Дороги отрезаны. Слышал я: Беспощадная смерть считала Секунды моего бытия. Я не ждал ни спасенья, ни чуда. К смерти взывал: — Приди! Добей!..— Просил: — Избавь от жестокого рабства! — Молил медлительную: — Скорей!.. Судьба посмеялась надо мной: Смерть обошла — прошла стороной. Последний миг — и выстрела нет! Мне изменил мой пистолет… Скорпион себя убивает жалом, Орел разбивается о скалу. Разве орлом я не был, чтобы Умереть, как подобает орлу? Поверь мне, Родина, был орлом я,— Горела во мне орлиная страсть! Уж я и крылья сложил, готовый Камнем в бездну смерти упасть. Что делать? Отказался от слова, От последнего слова друг-пистолет. Враг мне сковал полумертвые руки, Пыль занесла мой кровавый след… …Я вижу зарю над колючим забором. Я жив, и поэзия не умерла: Пламенем ненависти исходит Раненое сердце орла. Вновь заря над колючим забором, Будто подняли знамя друзья! Кровавой ненавистью рдеет Душа полоненная моя! Только одна у меня надежда: Будет август. Во мгле ночной Гнев мой к врагу и любовь к Отчизне Выйдут из плена вместе со мной. Есть одна у меня надежда — Сердце стремится к одному: В ваших рядах идти на битву. Дайте, товарищи, место ему! Июль 1942 г.

Геннадий Геродник

У Ольховских хуторов

ГЕННАДИЙ ГЕРОДНИК,

в 1942 году рядовой

172-го отдельного

лыжного батальона,

ныне член Союза писателей СССР

В злополучную июньскую ночь 1941 года я, молодой преподаватель математики и классный руководитель, беспечно веселился на выпускном балу. Домой вернулся уже после восхода солнца с охапкой белых и розовых пионов. Поставил цветы в ведро с водой и сразу же завалился спать. Жена разбудила меня, когда по радио стали передавать сообщение о нападении на нашу страну гитлеровской Германии.

Скоро волны военного цунами забросили меня далеко от белорусского города на Днепре Могилева, где накануне войны жил и работал. Я оказался в Пермской области на берегу Камы. Здесь, в небольшом поселке, формировался и готовился к предстоящим боям 280-й запасной лыжный полк.

В полку были преимущественно уральцы из Перми и Кунгура, из Верещагина и Висимо-Шайтанска. Его ядро составляли лесорубы и плотогоны, охотники и старатели, горняки и геологи. Таких, как я, эвакуированных из западных и южных областей, было совсем немного.

Мы изучали тактику и различные образцы оружия, воинские уставы, совершали марши на большие расстояния и, как манны небесной, ждали снега. Однако и до снега ухитрялись заниматься лыжной подготовкой: имитировали всевозможные движения, необходимые при ходьбе на лыжах, знакомились со спецификой ведения боя лыжными подразделениями.

Наконец ударили крепкие морозы. За ними — обильные снегопады. И мы стали на лыжи.

2 января 1942 года нас отправили на фронт. Я был в то время рядовым и неофициально числился нештатным переводчиком 172-го ОЛБ (отдельного лыжного батальона).

На пути к фронту три наших маршевых батальона дней на десять задержались в Рыбинске. Жили в поселке эвакуированного на восток моторного завода. Получили автоматы, осваивали их. Ходили на лыжах.

5 февраля эшелон разгрузился на станции Малая Вишера. Дальше железная дорога была разбита. На следующей крупной станции по направлению к Ленинграду, в Чудове, сильно укрепившись, сидели оккупанты. Нам предстояло воевать в составе 2-й ударной армии.

В ночь с 7 на 8 февраля наш лыжный батальон прибыл в район Мясного Бора. Здесь левый фланг 2-й ударной вел упорные наступательные бои за расширение ворот, через которые был осуществлен прорыв на запад. Мясной Бор и Теремец Курляндский были уже в наших руках. Но противник продолжал упорно сопротивляться в близко расположенных друг от друга селениях — Любцы, Любино Поле, Крутик, Большое Замошье. Соорудив в погребах дзоты, гитлеровцы почти каждую избу превратили в очаг сопротивления.

Наш ОЛБ получил первый боевой приказ: выбить гитлеровцев из домов на юго-восточной окраине Любина Поля. Командование батальона создало несколько штурмовых групп. Каждая из них — стрелковый взвод, усиленный одним или двумя отделениями саперов. Снаряжение: ножницы для резки проволоки, миноискатели, бутылки с горючей смесью, заряды взрывчатки по 5—10 килограммов для подрывов дзотов, личное оружие.

Но прежде чем взрывать дзот, нужно до него добраться. Попробуй это сделать, если вокруг домов, к которым надо подойти, на сотни метров открытая снежная целина. Слушаем опытных воинов из 24-й стрелковой бригады, в состав которой включили наш батальон. Ночью по направлению к огневым точкам противника нужно прорыть в снегу глубокие ходы-траншеи. По ним подобраться к домам как можно ближе, чтобы для стремительного броска осталось как можно меньше трудных и смертельно опасных метров.

А разве захватчики не заметят нашу подготовку? Заметят, это для них не новость. Они настороже и всю ночь освещают местность ракетами. Они будут обстреливать траншеи из минометов, забрасывать гранатами с длинными, как городошная бита, ручками. Уже во время подготовки неизбежны потери, но иного способа мы не знали.

Все получилось так, как предсказывали наши наставники. Выбив гитлеровцев из трех крайних домов Любина Поля, мы потеряли семь человек убитыми и двенадцать ранеными.

Первый боевой успех батальона показался нам ничтожно малым, а жертвы неоправданно большими. И только впоследствии, когда 2-я ударная оказалась в окружении, оставшиеся в живых поняли, что ворота Спасская Полисть — Мясной Бор действительно надо было расширять любой ценой.

Роем новые снежные ходы, готовимся к следующим атакам. И вдруг офицер связи привозит приказ командарма Н. К. Клыкова примерно такого содержания: 24-й бригаде и 172-му батальону срочно передать свои позиции 111-й стрелковой дивизии и в ночь на 11 февраля форсированным маршем передислоцироваться в район деревни Ольховки. Маршрут следования: Мясной Бор — Кречно — Новая Кересть — высота такая-то юго-восточнее Ольховки.

В Ольховке наш батальон вошел в состав 4-й гвардейской дивизии, которая в то время была усилена рядом частей и отдельных подразделений и по фамилии своего командира именовалась «опергруппой Андреева». Я искренне обрадовался, когда узнал, что 4-я гвардейская — моя близкая землячка. Перед войной в белорусском поселке под Могилевом дислоцировалась 161-я стрелковая дивизия. Я знал некоторых ее командиров, их дети учились в нашей школе. Уже в первые недели войны дивизия отличилась в боях с гитлеровскими захватчиками. 17 сентября 1941 года ей было присвоено почетное звание гвардейской.

4-я гвардейская завоевала высокое звание в трудных боях. А наш батальон стал гвардейским, как нам показалось, без достаточных для того оснований. Мы приняли этот щедрый дар военной службы как аванс, который следовало оправдать.

Нас влили в 8-й гвардейский стрелковый полк, которым в то время командовал подполковник Никитин. Вместе с полком лыжный батальон делил радость побед и горечь неудач до конца Любанской операции. Вместе мы выбивали оккупантов из Ольховских хуторов и Сенной Керести. И здесь, как в Любином Поле, рыли снежные траншеи и ходили в атаки на запрятанные под крестьянскими избами дзоты. Но каждый успех доставался еще труднее, еще большей ценой.

Вместе и голодали, когда 2-я ударная оказалась в западне. Вместе искали занесенных снегом убитых лошадей. И удачливый делился находкой с соседями. Этот деликатес окруженцев мы называли «гусятиной», потому что павшие лошади были преимущественно из кавалерийского корпуса генерала Гусева. Вместе сдерживали яростный натиск гитлеровских дивизий, когда они перешли в наступление с целью растерзать 2-ю ударную. Вместе в мае 1942 года прорубали коридор в кольце окружения и выходили на Большую землю.

В первой половине Любанской операции, когда клин прорыва все глубже и глубже вонзался в территорию, оккупированную фашистами, наш батальон решал боевые задачи, характерные для лыжных подразделений. Мы сопровождали пехоту на марше, выполняя роль боевого охранения, совершали разведывательные рейды в тыл противника, перерезали его коммуникации. Батальон доставил немало беспокойства оккупантам на дороге Сенная Кересть — Чудово.

Когда же наступательные возможности 2-й ударной были исчерпаны, наш батальон спешился. Нам отвели участок обороны восточнее Ольховских хуторов и реки Кересть. К тому времени нас осталось немного, примерно одна треть. Лыжи поломались, белые халаты потемнели от дыма костров, расползлись в клочья от частого продирания сквозь лесные чащобы. Но именно тогда мы стали гвардейцами.

Больше всего мне запомнились два однополчанина из нашего батальона. Расскажу коротко о них.

Во время боев у Ольховских хуторов батальон захватил кое-какие трофеи. В их числе оказались три волокуши для перевозки по снегу раненых. Этакие миниатюрные лодочки-плоскодонки из фанеры. На каждой были надписи по-немецки, означавшие, что волокуши закреплены за первым, вторым и третьим взводами одной из рот.

Трофейная волокуша № 1 досталась санитару третьей роты Саше Вахонину. Этот крепкий коренастый парень из Перми оказался санитаром по призванию. Он отличался неимоверной выносливостью, бесстрашием и был, как шутили лыжники, заговоренный. Я был свидетелем, как друг Вахонина, Андрей Пьянков, выпытывал у него:

— Ты скажи, Сашка, по правде: или над тобой бабка шептала, или в шинелке под подкладкой какая-то чудотворная хреновина зашита?

— Угадал: бабка шептала, — отшучивался Вахонин. — Но заговорила она меня только от пули. От мин и авиабомб нет у нее средства.

Кроме физической силы и отваги, Вахонин обладал и другими качествами, очень нужными для санитара. Он от природы был добрый и участливый к чужой беде и поразительно выдержанный. Никогда не раздражался, не сердился на раненого. Между тем работа ротного санитара, особенно в тех условиях, была исключительно нервная. Надо под обстрелом как можно быстрее перевязать истекающего кровью раненого, затем, прижимаясь к земле, вытащить его с поля боя в укрытое место.

Когда у нас в батальоне вышли из строя все лошади, ротные санитары на себе возили раненых до батальонного медпункта за два, три километра и более. Вахонин никогда не клял свою тяжелую ношу. Наоборот, и накладывая повязки, и по пути в медпункт он по-простецки успокаивал раненого, утешал, обнадеживал. Иначе говоря, занимался психотерапией, хотя о таком медицинском термине не имел понятия.

В первых числах апреля личный состав батальона построили по поводу важного события. Командир 8-го гвардейского полка гвардии подполковник Никитин зачитал приказ о награждении красноармейца Александра Николаевича Вахонина, 1922 года рождения, комсомольца, орденом Красного Знамени. В приказе указывалось, что санитар Вахонин в течение февраля — марта вынес с поля боя 52 раненых бойца и командира вместе с их оружием.

У Ольховских хуторов я подорвался на немецкой противопехотной мине. Пришел в себя уже по пути в батальонный медпункт. Осмотрелся: лежу в волокуше на спине, головой вперед. Под раненую ногу подложен старый валенок, поэтому она у меня на виду. Намотано на нее всякой всячины — и марлевых бинтов, и портянок, и полос разорванной бязевой рубашки. И все это пропитано кровью. Ощупал себя, насколько, не приподымаясь, мог достать руками. Шинель то ли обрезана, то ли оборвана по пояс. А боковые карманы шинели, сшитые из особо прочного материала, уцелели. Санитар тащит волокушу по лесной тропе. В апрельском лесу снегу много, хотя он уже мокрый, ноздреватый. Местами тропа перехвачена полой водой. А на открытых полянах снег уже сошел, и дно волокуши со скрежетом дерет обнаженную землю. Санитар пыхтит, натужно дышит, ему очень трудно.

Волокуша остановилась. Санитар подошел ко мне сбоку. Теперь вижу: Вахонин.

— Где мы? — спрашиваю у него.

— К Трубицкой канаве подъезжаем.

— Как, Саша, дотащишь?

— Да уж как-нибудь. Только бы через Трубицкую перебраться. Вот Пьянков может выбиться из сил. Он следом за нами Мусу Нургалиева тащит. Тебя сдам — и вернусь к ним на подмогу…

Внимательно оглядев меня с головы до ног, Вахонин утешил:

— Однако тебе здорово повезло, старшина! Носком мину тронул, только переднюю часть стопы отхватило. Вот ежели б пяткой, так по сустав отворотило бы. Как Мишке Жирнову на прошлой неделе.

Засунув руку в сугроб, Вахонин достал горсть чистого снегу, дал мне вместо воды, сам тоже утолил жажду. Следующей горстью обтер мне лицо — оно было покрыто копотью от взрыва мины.

Когда Саша опять впрягся в волокушу, я стал помогать ему, то отталкиваясь одной рукой от дерева или пня, то упираясь обеими руками в наледь или землю. Это были мои первые «шаги» на длинном пути от Ольховских хуторов до тюменского госпиталя.

…В запасном полку, когда мы переходили к тренировкам на лыжах, командиром третьей роты нашего батальона назначили совсем юного лейтенанта Сергея Сергеевича Науменко. Он прибыл из Алма-Атинского пехотного училища. Высокий, худой, бледнолицый, молчаливый. Может быть, не столько молчаливый, сколько сдержанный, вежливый.

Поначалу третья рота приняла своего командира настороженно, скептически. «Ему бы пионервожатым в школу, — говорили между собой скептики. — Мягок, тихоня, еще совсем мальчишка. С таким командиром навоюешь!»

Скоро и в роте, и в батальоне всем стала известна несложная биография комроты. Сразу после средней школы он поступил в училище. Война помешала проучиться положенный срок. Заканчивал училище по ускоренной программе, выпущен досрочно.

Опасения скептиков не оправдались. Был Науменко как будто излишне деликатен, но вместе с тем и требователен; выглядел немного робким, но скоро научился брать в оборот самых ершистых нарушителей дисциплины; по сравнению с гвардейцами своей роты выглядел жидковатым, но во время тренировочных лыжных походов не отставал от самых многоопытных бойцов.

На фронте наш батальон попадал в такие переплеты, что даже видавшие виды уральцы впервые по-настоящему узнали, почем фунт лиха. Но и в этой обстановке лейтенант Науменко никогда не терялся, был уравновешенным и вежливым. За месяц непрерывных боев и внешне и по жизненному опыту повзрослел на много лет. Если бойцы по старой памяти и называли его про себя «ускоренным Сережей», то в этих словах звучала уже не ирония, а любовь к своему командиру.

По долгу службы мне ежедневно приходилось общаться с командиром роты. Сергея, недавнего ученика средней школы, очень смущало, что я по гражданской специальности преподаватель. Когда мы оставались наедине, то, отбросив формальности воинской субординации, комроты называл меня по имени-отчеству, а я его — Сергеем. Наши дружеские отношения ничуть не мешали службе.

Однажды комроты признался мне:

— Еще в училище меня очень тревожило одно обстоятельство: как я смогу держать в руках подчиненных, не владея трехэтажным наречием? Наши старшины-сверхсрочники этим искусством владеют в совершенстве. «Попался бы мне удачный старшина! — мечтал я. — Я бы подавал команды и делал разнос нарушителям дисциплины по-своему, а старшина „обогащал“ бы мою дистиллированную речь…»

Однажды — это было во второй половине марта — лейтенант Науменко обходил передовые позиции роты. Его сопровождали командиры взводов, разведчик Урманцев и я. Укрывшись за кустом можжевельника, комроты стал всматриваться через бинокль в лесные заросли, где находились вражеские позиции. Вдруг впереди раздался одиночный выстрел. Упав на дно окопа, лейтенант успел только сказать командиру третьего взвода: «Большаков, примешь роту…» Спустя несколько минут он скончался.

Похоронили мы своего командира в сосновом бору неподалеку от Ольховских хуторов. Насыпали могильный холмик, с большим трудом достали досок на традиционную надгробную пирамидку. Дали прощальный залп из автоматов…

— Вот и не стало нашего «ускоренного Сережи», — незаметно смахнув слезу, сказал сержант Урманцев.

Погиб Сергей Науменко на двадцать первом году жизни.

Отнес я в штаб батальона комсомольский билет и другие документы убитого. А его записную книжку оставил себе на память. Она была заполнена служебными заметками: запасной полк, переезд в воинском эшелоне, марш от Малой Вишеры к Мясному Бору и Ольховке. В конце несколько чистых листков и между ними фотография миловидной девушки с лаконичной надписью на обороте: «Сереже от Вали».

Впоследствии — находясь в госпитале, воюя затем на других фронтах — я часто вспоминал моих однополчан-лыжников. Какова судьба тех, кто остался воевать после меня у Ольховских хуторов? Какая часть извещений о гибели воинов батальона дошла до их родных? Ведь враг несколько раз перерезал коммуникации 2-й ударной.

Знает ли семья Науменко о смерти Сергея? Эх, был бы адрес! Сергей не раз рассказывал мне о своих родных. Отец — железнодорожник, проживал в пристанционном поселке не то в Казахстане, не то в Узбекистане. И станцию называл мне Сергей. Помнится, название как будто вполне русское, но вместе с тем от него отдает чем-то татаро-монгольским. Так я и не вспомнил название родного селения Сергея Науменко. Его напомнили мне другие.

Я демобилизовался в Прибалтике и стал работать директором русской средней школы в эстонском городе Валге. В 1947 году из Казахстана переехала в Валгу на постоянное жительство семья Либертов. Петр Либерт поступил работать учителем в нашу школу. Просматриваю его документы и вижу: до этого жил в Северном Казахстане, в поселке Мамлютка.

— Мамлютка! — чуть было не вскрикнул я от радости. — Ведь это родина Сергея!

Спрашиваю у Петра Михайловича: