Том 1. Часть 2. Владимирский период

Тот же Генрих Латыш, который выше говорил, будто Русские заботились только о данях, а не обращали язычников в христианскую веру, сознается, однако, что у латышей и эстов Унганских были уже начатки православия и что именно встреча его здесь с латинством повела за собой военное столкновение новгородцев с немцами. Главная битва между ними произошла около помянутого Оденпе, который старались захватить и те и другие. В этой войне снова выступает Владимир Мстиславич, бывший князь псковский, но уже не союзником, а противником немцев и предводителем руссской рати вместе с новгородским посадником Твердиславом. В союзе с ними находились и многие эсты из областей Соккалы, Эзеля и Гаррии, ожесточенные против немцев насильственным крещением и опустошением своей земли. Русь при осаде Оденпе, занятого немцами и отчасти эстами, действует не только стрелами, но и метательными снарядами. Тщетно сам магистр ордена Вольквин пришел на помощь осажденным с своими рыцарями, а также с толпами ливов и латышей. Город принужден был сдаться русским. После того, под предлогом переговоров о мире, Владимир Мстиславич призвал в русский лагерь своего зятя Дитриха; тут новгородцы схватили его и увели пленником в свою землю (1217).

Поражение немцев под Медвежьей Головой ободрило эстов, и первым пришлось напрягать все силы, чтобы подавить их восстание. Новгородцы в следующем году нанесли несколько поражений немцам, двинулись вглубь Ливонии и осадили самую столицу ордена, Венден. Но, с одной стороны, недостаток съестных припасов, с другой — известие о нападении Литовцев на их собственные пределы принудили снять осаду и уйти обратно. Стесненное положение, в котором очутились немцы во время этой борьбы с чудью и новгородцами, заставило Альберта искать помощи не только в Германии, но и в Дании. Он отправился к королю Вальдемару II, находившемуся тогда на высшей степени своего могущества, и умолял его защитить ливонское владение Девы Марии. В следующем 1219 г. Вальдемар действительно пристал к берегам Ливонии с сильным флотом и войском. После храброй обороны, он взял приморский городок чуди Ревель и на месте его заложил крепкий каменный замок, а затем вернулся домой, оставив часть войска, которое и продолжало завоевание северной Эстонии. Однако немцы ошиблись в расчете на датскую помощь. Вальдемар вскоре объявил, что завоеванная им часть Эстонии принадлежит Датскому королевству, и назначил в нее епископом датчанина на место убитого при осаде Ревеля епископа эстонского Дитриха. Ливонский орден протестовал; но не имел силы поддержать оружием свои притязания. Тогда произошло любопытное соревнование между немецкими и датскими миссионерами; каждый из них спешил окрестить северную еще языческую часть эстов, чтобы тем закрепить их за своей народностью. При этом немецкие миссионеры ради скорости обыкновенно совершали обряд крещения над жителями целой деревни разом и спешили в другую деревню. А датчане, имея недостаток в священниках, во многие деревни посылали просто служителей с священной водой, которой и окропляли жителей. Случалось иногда, что те и другие крестители сталкивались в какой-нибудь местности, и между ними возникал спор. Или немецкие священники являлись, например, в какое-либо селение, собирали жителей и готовились совершить над ними тень обряда, как из толпы выступал старшина и объявлял им, что накануне датчане их уже окропили. Альберт Буксгевден отправился в Рим и принес жалобу на короля Вальдемара папе Гонорию III. Но он встретил там датское посольство: король признал папу свои верховным ленным владыкою. Потерпев здесь неудачу, Альберт вспомнил, что он когда-то объявил Ливонию леном Германской империи, и потому обратился к императору Фридриху II. Но последний, занятый другими делами, не желал ссориться с сильным соседом. Тогда Альберт покорился обстоятельствам: он отправился опять к Вольдемару и в свою очередь признал его верховным владетелем Эстонии и Ливонии.

Неожиданные события пришли на помощь ливонским немцам. В 1223 году король Вольдемар был изменнически на охоте захвачен в плен своим вассалом Генрихом, графом Мекленбург-Шверинским, чем и воспользовались некоторые покоренные земли, чтобы свергнуть с себя датское иго. В том числе освободилась и Ливония; только в северной Эстонии удержались еще датчане. В то же самое время произошло первое нашествие татар на Восточную Европу; оно несколько отвлекло внимание Руси от Балтийского моря. Новгородцы, призванные эстами против своих поработителей, хотя продолжали войну и доходили до Ревеля, или Колывани, но действовали без последовательности, временными порывами, и нередко оставляли в покое немцев, занятые внутренними смятениями и частыми сменами своих князей, а также отношениями с Суздальскими.

Немцы воспользовались благоприятными обстоятельствами, чтобы отнять у Руси ее владения на Эмбахе, т. е. город Юрьев, или Дерпт. В августе 1224 года епископ Альберт и магистр ордена Вольквин, с немецкими рыцарями и пилигримами, также с ливами и латышами, обступили Юрьев. Незадолго перед тем этот город с окрестной областью был отдан в удел князю Вячку, тому самому, у которого немцы отняли Кокенгузен. Гарнизон состоял с небольшим из двух сотен русских и нескольких сотен эстов. Но это был наилучше укрепленный город в Балтийском крае, и немцы принуждены употребить большие усилия, чтобы им овладеть. Расположась в шатрах вокруг города, они соорудили большую деревянную башню, придвинули ее к стенам и под ее прикрытием начали вести подкоп. В то же время действовали метательные орудия, которые бросали в замок стрелы, камни, раскаленное железо и старались его зажечь. Осажденные мужественно оборонялись, отвечая со своей стороны также стрелами и метательными орудиями. Напрасно епископ предлагал князю Вячку сдать город и удалиться с людьми, оружием и всем имуществом. Князь отверг все предложения, надеясь, что новгородцы не оставят его без помощи. Осадные работы продолжались не только днем, но и ночью при зареве костров, песнях, при звуке труб и литавр. Горсть русских должна была проводить на стенах бессонные ночи, ободряя себя также кликами и игрой на своих инструментах (в том числе, по замечанию Генриха Латыша, на каких-то «тарантах», вероятно, дудках). Выведенные из терпения мужественной обороной и медленностью осады, немцы решили наконец взять город приступом, именно в ту минуту, когда осажденные успели зажечь помянутую осадную башню пылающими колесами и вязанками дров. Приставили лестницы; Иоанн Алпельдерн, брат епископа Альберта, первый взобрался на стену; за ним кинулись рыцари, за рыцарями — латыши. Произошла жестокая бойня. После отчаянной обороны все русские и почти все эсты были избиты. В числе павших находился и доблестный Вячко. Немцы пощадили только одного суздальского боярина, которого отправили в Новгород с известием о случившемся. Забрав коней и всякую добычу вместе с оставшимися в живых женщинами и детьми, немцы со всех сторон зажгли замок и удалились; ибо пришла весть, что приближается большое новгородское войско. Но эта запоздавшая помощь, дошедши до Пскова, узнала о падении Дерпта и воротилась назад. Вслед затем Новгород и Псков заключили с Ригой мир. Хитрый Альберт употребил здесь ту же политику, как и против полоцкого князя: он из собственной казны уплатил новгородцам часть дани, которую они получали с некоторых туземных племен, и тем как бы признавал их верховные права. Но в то же время все земли к западу от Чудского озера поступили в непосредственное владение ливонских немцев. Впрочем, кроме внутренних неурядиц Новгород принужден был к уступчивости теми же внешними обстоятельствами, как и Полоцк, т. е. возраставшей опасностью со стороны Литвы: именно в том же 1224 г. Литва сделала набег на новгородские владения, проникла до города Русы и под этим городом нанесла поражение новгородцам.

После замирения с соседними русскими областями завоевание Балтийского края пошло еще успешнее и вскоре достигло своих естественных пределов. В 1227 году, пользуясь холодной зимой, наложившей ледяные оковы на прибрежную полосу моря, немецкая рать прошла по льду на остров Эзель, последнее убежище эстонской независимости. Немцы, предводительствуемые самим епископом Альбертом и магистром ордена Вольквином, усиленные вспомогательными отрядами ливов и латышей, жестоко опустошили остров и взяли главное укрепление туземцев Моне, причем разрушили святилище их божества Тарапилла, которое представляло изображение фантастической птицы или дракона. Завоеванный остров по обычаю был разделен на три части между епископом, городом Ригой и Ливонским орденом. Вслед затем Вольквин собрал опять сильное ополчение и предпринял поход в Северную Эстонию против датчан. Сами эсты помогали ему при осаде Ревеля, который и был взят немцами; после чего слабые датские гарнизоны изгнаны из целой страны. Орден взял себе провинцию Гаррию, Ервию и Веррию; а епископу Альберту предоставил только Вик, т. е. самую западную окраину Эстонии.

Около того же времени докончено покорение левого прибрежья Двины и страны Земгалов. Оно совершено с большею легкостью, чем покорение других туземных племен. Следуя простой политике разъединения, немцы являлись союзниками этого племени против соседей, особенно против его литовских соплеменников, а между тем успели захватить несколько важных пунктов и в них укрепиться. Немецкие миссионеры также не встретили со стороны местного язычества такого упорного сопротивления, как в других областях. Последним бойцом за это язычество и угасающую независимость был Вестгард, наиболее значительный и храбрый из туземных князей. Видя, как христианство со всех сторон вторгалось в его страну и священные дубы падали под топором немецких миссионеров без всякого мщения со стороны Перкуна, Вестгард под конец жизни сознал бессилие домашних богов. Он умер почти в одно время со своим великим противником епископом Альбертом, и после него Зимгола окончательно подчинилась немецкому владычеству и христианству. За ней наступила очередь ее западных соседей куронов. Там уже действовали немецкая проповедь и немецкая политика. Проповедники в особенности упирали на то обстоятельство, что только добровольно принявшие христианство сохраняют свободу имущества, тогда как упорных язычников ожидает участь эстов. Между прочим ливонским немцам удалось привлечь на свою сторону одного из влиятельных куронских князей Ламехина, с его помощью они в 1230 — 31 гг. заключили ряд договоров с старшинами куронских волостей (называвшихся на местном языке киллегунде). Куроны обязались принять христианских священников, получить от них крещение, платить подати духовенству и выставлять вспомогательные отряды против других язычников; за то они сохранили пока свою личную свободу.

Но уже в предыдущем 1229 г. скончался знаменитый епископ Альберт Буксгевден после тридцатилетнего управления юным Ливонским государством, которое было его созданием. Смерть его случилась во время заключения известного торгового договора между Ригой и Готландом с одной стороны, Смоленском и Полоцком — с другой. Прах Альберта с великой церемонией был положен в рижском соборном храме Богоматери. Капитул этой церкви вместе с епископами Дерптским и Эзельским выбрал ему преемником премонстранского каноника Николая из Магдебурга. Архиепископ Бременский заявил свои притязания на прежнюю зависимость от него Ливонской церкви и назначил другое лицо; но папа Григорий IX решил спор в пользу Николая.

Государство, основанное немцами в Балтийском крае, достигло своих естественных пределов: с севера и запада море, с востока и юга сильные народы, т. е. Русь и Литва. Казалось, для него наступила пора мирного внутреннего развития. Но не так было на самом деле. Внешние враги грозили со всех сторон. Датский король нисколько не думал покинуть своих притязаний на Эстонию; Новгородская Русь ждала только удобного случая воротить свои потери; на юге возникало опасное для немцев литовское могущество; покоренные племена сдерживались от восстаний только страхом жестокого возмездия. А между тем прилив крестоносцев из Германии постепенно уменьшался, и ливонские немцы должны были довольствоваться почти одними собственными средствами в борьбе с окружающими врагами. Со смертью же епископа Альберта сошел с исторической сцены тот ум и та железная воля, которые еще держали в единении разнообразный состав нового государства. После Альберта орден Меченосцев уже явно стремился стать выше своего ленного господина, Рижского епископа, и обратить завоеванный край в свое непосредственное владение, т. е. поставить Ливонию к себе в те же отношения, в каких находилась тогда Пруссия к Ордену Тевтонских рыцарей. Отсюда естественно, почему Ливонский орден начал искать опоры с этой стороны. Едва Альберт успел отойти в вечность, как магистр Вольквин отправил послов к гроссмейстеру Тевтонского ордена Герману Зальца с предложением тесного союза и даже слияния двух соседних орденов.

Завоевание Пруссии поляками, когда-то начатое Болеславом Храбрым и некоторыми из его преемников, было утрачено во время раздробления Польши на уделы и внутренних неурядиц. Мало того, сами польские области начали страдать от вторжений и грабежей соседних пруссов, и князья польские, выступавшие против язычников, нередко терпели от них поражения. Вместе с тем долгое время оставались тщетными попытки миссионеров продолжать дело, начатое Войтехом и Бруном; некоторые из них нашли в Пруссии также мучительную смерть. Только два века спустя после этих двух, апостолов, т. е. в начале XIII столетия, удалось одному монаху из Данцигского цистерцианского монастыря, по имени Христиану основать христианскую общину в прусской Кульмии, которая лежала на правой стороне Вислы и вдавалась клином между славянами Польши и Померании. Этот Христиан до некоторой степени имел для Пруссии то же значение, какое Альберт Буксгевден для Ливонии. Знаменитый папа Иннокентий III возвел его в достоинство прусского епископа, поручил его покровительству архиепископа Гнезненского, а также князей Польши и Померании, и вообще оказал утверждению католической церкви в Пруссии такую же деятельную, искусную поддержку, как и в Ливонии.

В соседней польской области Мазовии княжил тогда Конрад, младший сын Казимира Справедливого, не отличавшийся никакими доблестями. Пользуясь его слабостью, пруссы усилили нападение на. его земли. Вместо мужественной обороны Конрад стал откупаться от их набегов. По этому поводу рассказывают даже следующую черту. Однажды, не имея средств удовлетворить жадности грабителей, он зазвал к себе на пир своих вельмож с женами и детьми, во время пира велел гайком забрать коней и верхние одежды гостей и все это отослать пруссакам. При таких обстоятельствах малодушный Конрад охотно последовал совету епископа Христиана и добровольно водворил в своей земле злейших врагов славянства, немцев. Мысль о том подали успехи только что основанного в Ливонии ордена Меченосцев. Сначала Конрад и Христиан, с разрешения папы, попытались основать свой собственный орден для борьбы с язычниками. Их орден получил во владение замок Добрынь на Висле и право на половину всех земель, которые завоюет в Пруссии. Но он оказался слишком слаб для такой задачи и вскоре потерпел от пруссов столь сильное поражение, что не смел более выступать за стены своего замка. Тогда Конрад, по совету с Христианом и некоторыми из польских епископов и вельмож, решил призвать для укрощения свирепых соседей орден Тевтонский.

Этот орден был основан немцами незадолго до того времени в Палестине, в честь Богоматери, по примеру итальянских иоаннитов и французских тамплиеров. Он принял на себя монашеские обеты с обязательством ходить за больными и сражаться с неверными. Правда, его подвиги в Палестине мало помогли Иерусалимскому королевству; зато он был наделен разными владениями в Германии и Италии. Значение его много поднялось, благодаря в особенности гроссмейстеру Герману Зальца, который умел снискать одинаковое уважение и Фридриха II Гогенштауфена, и противников его, т. е. римских пап. В 1225 году прибыли к нему в Южную Италию послы князя Мазовецкого и предложили Ордену переселиться в области Кульмскую и Любавскую под условием войны с прусскими язычниками. Такое предложение, конечно, не могло не понравиться гроссмейстеру; но он не спешил своим согласием, наученный опытом. Около того времени угорский король Андрей II точно так же призвал тевтонских рыцарей для борьбы с Полозцами и дал ордену во владение Область Трансильвании; но потом, заметив опасность, которая грозила от водворения военной и властолюбивой немецкой дружины, он поспешил удалить тевтонов из своего королевства. Очевидно, угры обладали большим инстинктом самосохранения, нежели поляки.

Тевтонский гроссмейстер не столько заботился о крещении язычников, сколько имел в виду основать собственное независимое княжество. Он начал с того, что испросил ордену у императора Фридриха грамоту на полное владение Кульмскою землею и всеми будущими завоеваниями в Пруссии; ибо по тогдашним немецким понятиям и самая Польша считалась леном Германской империи. Зальца хотел поставить будущее княжество под непосредственное верховенство империи, а никак не Польши. Затем он вступил в продолжительные переговоры с Конрадом Мазовецким об условиях перенесения ордене в Кульмскую область. Плодом этих переговоров был целый ряд актов и грамот, которыми недальновидный польский князь предоставил тевтонам разные права и привилегии. Только в 1228 году впервые на границах Польши и Пруссии явился значительный отряд тевтонских рыцарей под начальством провинциального магистра Германа Балка, чтобы принять Кульмскую землю во владение ордена. Прежде нежели приступить к борьбе с язычниками, немцы и тут продолжали свои переговоры с Конрадом, пока договором 1230 года не получили от него подтверждения на вечное, безусловное владение данной областью. В то же время они постарались обеспечить себя от притязаний помянутого епископа прусского Христиана, который думал, что Тевтонский орден будет находиться к нему в таких же отношениях, в каких Ливонский — к епископу Рижскому. На первое время орден признал ленные права епископа на Кульмскую землю и обязался платить ему за нее небольшую дань. Благоприятный для ордена случай вскоре помог ему совсем освободиться от этих ленных отношений. Епископ Христиан с небольшой свитой неосторожно углубился в землю язычников для проповеди Евангелия и был захвачен в плен, в котором томился около девяти лет. Ловкий Герман Зальца, остававшийся в Италии и оттуда управлявший делами ордена, склонил папу Григория IX признать прусские владения Тевтонов непосредственным духовным леном папского престола, чем устранялись притязания Кульмского епископа. Кроме того, с согласия папы остатки Добрынских рыцарей и их имения были включены в Тевтонский орден. В этом краю, так же как в земле балтийских и полабских славян, католическая церковь явилась главной союзницей германизации.

Верховный покровитель ордена папа усердно призывал крестоносцев из соседних стран, Польши, Померании, Гольштинии, Готланда и др., к общей борьбе с прусскими язычниками и даровал этим крестоносцам такие же привилегии и отпущение грехов, как и тем, которые отправлялись в Палестину. Его призыв не остался без ответа. В Западной и Средней Европе того времени еще была сильна вера, что ничто так не угодно Богу, как обращение язычников в христианство, хотя бы посредством меча и огня, и что это самое верное средство смыть с себя все прошлые грехи. Тевтонские рыцари начали завоевание и насильственное крещение Пруссии с помощью соседних католических государей, приводивших крестоносные дружины, особенно с помощью славянских князей Польши и Поморья, которые более, чем немцы, работали в пользу германизации. Каждый свой шаг рыцари закрепляли построением каменных замков и, прежде всего, конечно, постарались завладеть нижним течением Вислы. Здесь первой орденской твердыней явился Торунь, за ним последовали Хельмно (Кульм), Мариенвердер, Эльбинг и т. д. Пруссы оборонялись упорно, но не могли устоять против новой силы, пользующейся превосходством военного искусства, вооружения, единства действий и вообще отлично организованной. Чтобы еще более упрочить свое владычество, вместе с построением крепостей орден деятельно водворял немецкую колонизацию, вызывая для того переселенцев в свои города, наделяя их торговыми и промышленными льготами и, кроме того, раздавая участки земли на ленных правах переселенцам военного сословия. Для утверждения новой веры Немцы особенное внимание обращали на юное поколение: они старались захватывать детей и отправляли их в Германию, где последние и получали воспитание на руках духовенства с тем, чтобы, воротясь на родину, быть усердными миссионерами католичества и германизации. При завоевании Пруссии повторялись почти те же жестокости, опустошения и закрепощение туземцев, какие мы видели при завоевании Ливонии и Эстонии.

К этому-то Тевтонскому, или Прусскому, ордену обратился ливонский магистр Вольквин с предложением соединить свои силы и отправил для того послов в Италию к гроссмейстеру. Но первое предложение было сделано еще в то время, когда Тевтонский орден едва водворился в Кульмской области и только начинал свою завоевательную деятельность. Ливония отделялась от него еще независимыми литовскими племенами; соединение двух рыцарских орденов могло повести за собою и соединение их врагов для общего отпора. Герман Зальца пока благоразумно отклонил предложение, но не отнял надежды. Спустя несколько лет переговоры о соединении возобновились, и в Марбурге — главном германском приюте тевтонов — происходило совещание орденского капитула в присутствии послов Вольквина. Здесь большинство тевтонов высказалось против соединения. Их орден состоял преимущественно из членов старых дворянских родов, из людей закаленных, благочестивых, гордых своими обетами и суровой дисциплиной; тогда как ряды Меченосцев наполнялись сыновьями бременских и других нижненемецких торгашей, разнообразными искателями приключений и добычи, людьми лишними у себя на родине. В Германию уже проникла молва об их распутной жизни и таком деспотическом обращении с туземцами, которое делало для последних ненавистным само христианство и заставляло иногда возвращаться к язычеству. Тевтоны свысока смотрели на Меченосцев и опасались унизить свой орден таким товариществом. Из Марбурга дело перенесено опять в Италию на рассмотрение гроссмейстера. Герман Зальца на этот раз оказался более расположенным к соединению и представил вопрос о нем на разрешение папы Григория IX.

Между тем случилось событие, которое ускорило это дело. Магистр Вольквин с сильным войском предпринял поход в глушь литовских земель. Литовцы скрытно собрались в окрестных лесах, откуда выступили внезапно и окружили немцев со всех сторон. Отчаянная битва произошла в день Маврикия в сентябре 1236 г. Тщетно рыцари восклицали: «Вперед, с помощью св. Маврикия!» Они потерпели полное поражение. Сам магистр Вольквин, сорок восемь орденских рыцарей и множество вольных крестоносцев остались на месте битвы. Орден спасся только тем, что Литва не воспользовалась своей победой и вместо движения в Ливонию обратилась против Руси. После того Меченосцы усилили свои просьбы о соединении, которое наконец и было совершено их послами с соизволения Григория IX в его резиденции Витербо, в мае 1237 года. Ливонские рыцари приняли устав Тевтонского ордена; они должны были переменить свой орденский плащ с красным мечом на тевтонскую белую мантию с черным крестом на левом плече.

Наместник Зальца в Пруссии Герман Балк назначен первым областным магистром (ландмейстером) в Ливонию. Одним из первых его деяний здесь было заключение договора с Вольдемаром II. В споре между орденом й Датским королем за Эстонию папа склонился в сторону короля, и гроссмейстер уступил. По заключенному договору орден возвратил Дании прибрежные Финскому заливу области Веррию с городом Везенбергом и Гаррию с Ревелем. В последнем городе Вальдемар поставил особого епископа для своих эстонских владений. Но он уже не был в силах вытеснить отсюда немецких рыцарей, получивших от ордена земли и разные привилегии. Напротив, чтобы привлечь на свою сторону это военное сословие, он старался удовлетворить его жадность и властолюбие новыми привилегиями и правами на закрепощение туземцев. Вообще датское владычество просуществовало в том краю еще около столетия, но не пустило глубоких корней. Герман Балк восстановил значение Меченосцев удачной войной с соседней Новгородской Русью. Но вскоре и он, и сам гроссмейстер Зальца скончались (1239 г.).

Дела соединенного ордена пошли хуже. Он должен был бороться в одно время с Русью, Литвой и бывшим своим союзником — поморским князем Святополком. Особенно чувствительные поражения понес новый ливонский ландмейстер Фон Хеймбург от русского героя Александра Невского. К этим поражениям присоединилось еще отчаянное восстание куронов и земгалов. Оба племени, как мы видели, довольно легко подчинились немецкому владычеству и приняли к себе священников. Но скоро они убедились, что обещания миссионеров оставить в покое их имущество и личную свободу были только пустыми словами, что немецкое владычество и немецкое христианство означали всякого рода поборы и притеснения. Пользуясь стесненным положением ордена, Куроны восстали; они умертвили своего епископа и тех священников, которых успели захватить в свои руки, прогнали или перебили поселившихся между ними немцев и заключили союз с литовским князем Миндовгом. За ними восстали и земгалы.

Подавить это восстание удалось Дитриху фон Грюнингену, которого новый тевтонский гроссмейстер Генрих фон Гогенлоэ назначил ландмейстером в Ливонию и снабдил значительными военными средствами. Суровый, энергичный Грюнинген с огнем и мечом прошел землю куронов и страшными опустошениями принудил их просить мира. Они уже успели было воротиться к своим старым богам, но теперь принуждены были выдать заложников и вновь совершить обряд крещения (1244). В следующем году война возобновилась, когда на помощь угнетенным пришел с литовским войском Миндовг. Однако в решительной битве на высотах Амботенскйх он потерпел поражение.

Покорив вновь Куронию и Земгалию, немцы утвердили здесь свое владычество укреплением старых туземных городов и построением новых каменных замков на окраинах и внутри страны во всех важнейших пунктах. Таким образом, возникли: Виндава, на устье реки того же имени, Пильтен, выше на правом берегу той же реки, еще выше — Гольдинген на левом берегу ее, против того места, где она образует живописный водопад; далее Донданген и Ангернминде на северной окраине Куронии; Газенпот, Гробин и вновь укрепленный Амботен на юге, на пределах с Литвой и пр. Некоторые из этих замков сделались резиденцией комтуров и фогтов, т. е. орденских или епископских наместников, снабженных достаточной вооруженной силой для поддержания покорности в своих округах. В Земгалии около того времени являются немецкие крепости Зельбург на левом прибрежье Двины и Бауске — на пограничье с Литвой, при слиянии Муса с Мемелем. Это слияние образует реку Аа (Семигальскую, или Куронскую), на левом берегу которой, среди низменной местности, вскоре положено основание Митавского замка. При новом завоевании Куронов и Земгалов они уже были лишены тех прав, которые обещаны им первоначальными договорами. Немцы воспользовались восстанием, чтобы поработить их окончательно, т. е. обратить в такое же крепостное состояние, какое уже было водворено в Ливонии и Эстонии. Таким образом, Ливонский орден благодаря соединению с Тевтонским успел упрочить бывшее дотоле шатким немецкое владычество в Балтийском крае, отбить враждебных соседей и совершенно закрепостить туземные народы. С помощью того же соединения он почти достиг цели и других своих стремлений: стал в более независимые отношения к епископской власти и вообще к духовенству, признавая над собой только верховную, весьма отдаленную власть императора и папы. Но его борьба с епископами, затихшая во время внешней опасности, впоследствии возобновилась из-за спорных ленов, доходов и разных привилегий.

В этой борьбе весьма видное место получил город Рига. Благодаря выгодному положению на большом торговом пути, а также тесным связям с Готландом и нижненемецкими городами, Рига быстро начала расти и богатеть. Епископы рижские, вскоре получившие архиепископский титул, награждали значительных граждан за разные услуги ленами, или поземельными участками, в окрестной области, а самый город наделяли такими привилегиями, что он получил почти полное внутреннее самоуправление. Это городское самоуправление Риги устроилось по образцу ее митрополии, Бремена, и сосредоточилось в руках двух гильдий, большой, или купеческой, и малой, или ремесленной. Рядом с ними возникла еще третья гильдия, под именем Черноголовых; в нее первоначально принимались только неженатые граждане, отличившиеся в войнах с туземными язычниками, и это учреждение сделалось ядром собственной вооруженной силы города. Кроме своей гражданской милиции, он нередко держал у себя и наемные отряды. Располагая значительными военными средствами, Рига имела возможность оказывать своему архиепископу весьма действенную помощь в его борьбе с орденом и до некоторой степени уравновешивать силы этих двух соперников. Значение ее поднялось еще более, когда она вступила в знаменитый Ганзейский союз[14].

X

ФИНСКИЙ СЕВЕР И НОВГОРОД ВЕЛИКИЙ

Северная природа. — Финское племя и его подразделение. — Его быт, характер и религия. — Калевала. — Ильменские славяне-кривичи. — Избрание князей и развитие народоправления. — Борьба с Суздалем. — Политические партии. — Мстислав Удалей в Новгороде. — Посадник и другие власти. — Народное вече. — Боярство. — Выборный владыка. — Иоанн-Илия и его преемники. — Ильменская область. — Великий Новгород. — Св. София и Софийская сторона. — Двор Ярославов и Торговая сторона. — Городище. — Юрьев и другие окрестные монастыри. — Руса, Псков, Ладога и другие пригороды. — Карелия, Заволочье, Югра. — Вятская община

От Валдайского плоскогорья почва постепенно понижается на север и северо-запад к берегам Финского залива; а далее снова возвышается и переходит в гранитные скалы Финляндии с их отрогами, идущими к Белому морю. Вся эта полоса представляет великую озерную область; она когда-то была покрыта глубоким ледяным слоем; вода, в течение тысячелетий накопившаяся от таяния льда, наполнила все впадины этой полосы и образовала ее бесчисленные озера. Из них Ладожское и Онежское по своей обширности и глубине могут быть незваны скорее внутренними морями, нежели озерами. Они соединяются между собой, а также с Ильменем и Балтикой такими многоводными протоками, как Свирь, Волхов и Нева. Река Онега, озера Лаче, Воже, Белое и Кубенское могут считаться приблизительно восточной гранью этой великой озерной области. Далее к востоку от нее до самого Уральского хребта идет полоса низких, широких хребтов, или «увалов», которую прорезывают три величественные реки, Северная Двина, Печора и Кама, с их многочисленными и иногда весьма большими притоками. Увалы составляют водораздел между левыми притоками Волги и реками Северного океана.

Неизмеримые сосновые и еловые леса, покрывающие обе этих полосы (озерную и увалов), чем далее на север, тем более сменяются мелким кустарником и наконец переходят в дикие бесприютные тундры, т. е. низменные болотистые пространства, подернутые мохом и проходимые только в зимнее время, когда они скованы морозами, Все в этой северной природе носит на себе печать утомительного однообразия, дикости и необъятности: болота, леса, мхи — все бесконечно и неизмеримо. Русские обитатели ее издавна сообщили меткие прозвания всем главным явлениям своей природы: темные леса «дремучие», ветры «буйные», озера «бурные», реки «свирепые», болота «стоячие» и т. п. Даже и в южной половине северного пространства скудная песчано-глинистая почва при суровом климате и полном раздолье для ветров, дующих с Ледовитого океана, не могла способствовать развитию земледельческого населения и прокормить своих обитателей. Однако предприимчивый, деятельный характер Новгородской Руси сумел подчинить себе эту скупую суровую природу, внести в нее жизнь и движение. Но, прежде нежели Новгородская Русь распространила здесь свои колонии и свою промышленность, вся северо-восточная полоса России была уже заселена народами обширной Финской семьи.

Когда начинается наша история, мы находим финские племена на тех же самых местах, на которых они живут и доселе, т. е. главным образом от Балтийского моря до Оби и Енисея. Северной границей служил им Ледовитый океан, а южные пределы их приблизительно можно обозначить линией от Рижского залива к средней Волге и верхнему Уралу. По своему географическому положению, а также по некоторым наружным отличиям своего типа финское семейство издавна распадалось на две главные ветви: западную и восточную. Первая занимает ту великую озерную область, о которой мы говорили выше, т. е. страну между морями Балтийским, Белым и верхней Волгой. А страна восточных финнов обнимает еще более обширную полосу увалов, средней Волги и Зауралья.

Древняя Русь имела для финнов другое общее имя; она называла их Чудью. Различая ее по отдельным племенам, некоторым она присвоила название Чуди по преимуществу, а именно тем, которые обитали по западную сторону Чудского озера, или Пейпуса (эсты), и по восточную (водь). Кроме того, была еще так наз. Чудь Заволоцкая, обитавшая около озер Ладожского и Онежского и простиравшаяся, по-видимому, до реки Онеги и Северной Двины. К этой Заволоцкой Чуди примыкала и Весь, которая, по словам летописи, жила около Белоозера, но, без сомнения, распространялась на юг по течению Шексны и Мологи (Весь Егонская) и на юго-запад до верхнего Поволжья. Судя по ее языку, эта Весь и соседняя с ней часть Заволоцкой Чуди относилась к той именно ветви Финского семейства, которая известна под именем Емь и жилища которой тянулись до берегов Ботнического залива. Северо-западную часть Заволоцкой Чуди составляла другая близкая Еми ветвь, известная под именем Карелы. Один карельский народец, живший на левой стороне реки Невы, носил название Ингров или Ижоры; а другой, продвинувшийся также к самому Ботническому заливу, называется Квены. Карелы оттеснили далее на север в тундры и скалы соплеменный себе, но более дикий народ бродячих Лопарей; часть последних, впрочем, осталась на прежних местах и смешалась с Карелами. Для этой западной Финской ветви существует общее туземное название Суоми.

Трудно определить, в чем заключались отличительные черты финнов западных от восточных, а также где кончались первые и начинались вторые. Можем только сказать вообще, что первые имеют более светлый цвет волос, кожи и глаз; уже Древняя Русь в своих песнях отметила западную ветвь прозванием «Чудь Белоглазая». Средину между ними, по своему географическому положению, занимало когда-то значительное (теперь обрусевшее) племя Мери, жившее по обеим сторонам Волги, в особенности между Волгой и Вязьмой. Часть этого племени, обитавшая на нижней Оке, называлась Мурома. А далее к востоку, между Окой и Волгой, находилось многочисленное племяМордовское (Буртасы арабских писателей), с его подразделением на Эрзу и Мокшу. Там, где Волга делает крутой поворот на юг, по ту и по другую ее сторону жили Черемисы. Все это Финны собственно Поволжские. На север от них широко расселилось племя Пермское (Зырянеи Вотяки), которое охватило речные области Камы с Вяткой и верхней Двины с Вычегдой. Углубляясь далее на северо-восток, встречаем Югру, т. е. Угорскую ветвь восточных Финнов. Часть ее, жившая между Камой и Печорой, русская летопись называет именем последней реки, т. е. Печоры; а собственная Югра обитала по обе стороны Уральского хребта; потом она стала известна более под именами Вогулов и Остяков. К этой Угорской ветви можно отнести и Башкирское племя (впоследствии почти отатарившееся), кочевавшее в Южном Приуралье. Из башкирских степей, по всей вероятности, вышли предки той Угорской, или Мадьярской, орды, которая турецкими кочевниками была вытеснена из своей родины, долго скиталась в степях Южной России и потом с помощью немцев покорила себе славянские земли на Среднем Дунае. Народ Самоедский, который в этнографическом отношении занимает средину между семействами финским и монгольским, в древности жил южнее, чем в наше время; но другими племенами он постепенно оттеснен на Крайний Север в бесприютные тундры, простирающиеся вдоль прибрежьев Ледовитого океана.

Древние судьбы обширного финского семейства почти недоступны наблюдениям истории. Несколько отрывочных и неясных известий у писателей классических, в средневековых летописях, византийских, латинских и русских, у арабских географов и в скандинавских сагах — вот все, что мы имеем о народах финского Севера, вступивших в состав Древней Руси и с давних времен подвергшихся постепенному обрусению. Наша история застает их на низких бытовых ступенях, впрочем, далеко неодинаковых по разным племенам. Более северные народцы живут в грязных шалашах, в землянках или пещерах, питаются травой, тухлой рыбой и всякой падалью или скитаются за стадами оленей, которые их кормят и одевают. Между тем другие их соплеменники, поволжские и эстонские, уже имеют некоторые признаки довольства, занимаются звериным промыслом, скотоводством, пчеловодством и отчасти земледелием, живут большими селами в бревенчатых избах, добывают себе разные предметы утвари и украшений от торговцев, которые посещали их земли. Эти торговцы приходили отчасти из Камской Болгарии, но главным образом из Руси, Новгородской и Суздальской, и меняли свои и иноземные товары у жителей преимущественно на шкуры пушных животных. Вот почему в могильных чудских курганах нередко находим не только изделия туземные, русские и болгарские, но даже монеты и вещи, привезенные из таких далеких стран, как мусульманская Азия, Византия, Германия и Англия. При всей грубости и дикости финские народы издревле были известны своим кузнечным ремеслом, т. е. обработкой металлов. Скандинавские саги прославляют финские мечи, которым приписывают волшебную силу, так как сковавшие их кузнецы вместе с тем слыли за людей искусных в колдовстве. Впрочем, язык финнов и памятники, находимые в их стране, показывают, что слава их ковачей должна быть отнесена к «медному веку», т. е. к искусству обрабатывать медь, а не ковать железо. Последнее искусство принесено на Север народами более одаренными.

Прирожденные Финскому племени черты всегда резко отличали его от славян, Литвы и других арийских соседей. Оно непредприимчиво, необщительно, не любит перемен (консервативно), наклонно к тихому семейному быту и не лишено плодовитого воображения, на которое указывают его богатые содержанием поэтические вымыслы. Эти племенные качества вместе с северной угрюмой природой и отдалением от народов образованных и были причиной того, что финны так долго не могли подняться на более высокие ступени общественного развития и почти нигде не создали самобытной государственной жизни. В последнем отношении известно только одно исключение, именно Угро-Мадьярский народ, получивший примесь некоторых прикавказских племен, попавший на Дунай в соседство латинской и византийской гражданственности и основавший там довольно сильное государство благодаря вражде немцев к славянам. Кроме того, из среды финских народцев выдается Пермское, или Зырянское, племя, более других отличавшееся способностью к промышленным, торговым занятиям. Можно было бы к нему отнести скандинавские легенды о какой-то богатой цветущей стране Биармии, если бы ее приморское положение не указывало скорее на Чудь Заволоцкую.

Языческая религия финнов вполне отражает на себе невеселый их характер, ограниченное миросозерцание и лесную или пустынную природу, их окружавшую. Мы почти не встречаем у них светлого, солнечного божества, игравшего такую видную роль в религиозном сознании, в празднествах и преданиях арийских народов. Грозные, недобрые существа здесь решительно преобладают над добрым началом: они постоянно насылают разные беды на человека и требуют жертв для своего умилостивления. Это религия первобытного идолопоклонства; преобладающее у арийских народов человекообразное представление о богах было мало развито у финнов. Божества являлись их воображению еще в виде или неясных стихийных образов, или неодушевленных предметов и животных; отсюда поклонение камням, медведям и т. п. Впрочем, у финнов уже в древние времена встречаются идолы, имевшие грубое подобие человека. Все более важные события жизни у них опутаны множеством суеверий, откуда почитание шаманов, т. е. колдунов и гадателей, которые находятся в сношениях с воздушными и подземными духами, могут вызывать их дикими звуками и бешеными кривляниями. Эти шаманы представляют род жреческого сословия, находящегося на первых ступенях развития.

Поклонение. грозному недоброму божеству наиболее господствовало у восточных Финнов. Оно преимущественно известно под именем Керемети. Этим именем стало называться и самое место жертвоприношений, устроенное в глубине леса, где в честь божества закалывали овец, коров, коней; причем часть жертвенного мяса откладывается богам или сожигается, а остальное служит для пиршества вместе с приготовленным на тот случай одуряющим напитком. Понятия финнов о загробной жизни весьма незатейливы; она представлялась им простым продолжением земного существования; почему с покойником, как и у других народов, зарывалась в могилу часть его оружия и домашней утвари. Несколько менее мрачное религиозное настроение встречаем у западных финнов, которые издавна находились в сношениях с германскими и славянскими племенами и подвергались некоторому их влиянию. У них преобладает почитание верховного стихийного существа Укко, впрочем, более известного под общефинским именем Юмала, т. е. бога. Он олицетворяет видимое небо и повелевает воздушными явлениями, каковы облака и ветер, гром и молния, дождь и снег. Скандинавские саги сообщают любопытный рассказ о святилище Юмалы в легендарной Биармии. В первой половине XI века (1026 г.), следовательно, во времена Ярослава I, норманнские викинги снарядили несколько кораблей и отправились в Биармию, где наменяли у туземцев дорогих мехов. Но этого им показалось мало. Слухи о близ находившемся святилище, наполненном разными богатствами, возбудили в них жажду добычи. У туземцев, как им сказали, был обычай, чтобы часть имущества покойников была отдаваема богам; ее зарывали в священных местах и сверху насыпали курганы. Таких приношений особенно много скрывалось вокруг идола Юмалы. Викинги пробрались к святилищу, которое было огорожено деревянным забором. Один из них, по имени Торер, хорошо знавший финские обычаи, перелез через забор и отворил ворота товарищам. Викинги разрыли курганы и набрали из них много разных сокровищ. Торер захватил чашу с монетами, лежавшую на коленях идола. На шее у него висело золотое ожерелье; чтобы снять это ожерелье, разрубили шею. На происшедший отсюда шум прибежали сторожа и затрубили в рога. Грабители поспешили спастись бегством и успели достигнуть своих кораблей.

Рассеянная на обширных равнинах Северо-Восточной Европы, Финская семья жила отдельными родами и племенами в глуши первобытных лесов на ступенях патриархального быта, т. е. управлялась своими старшинами, и, по-видимому, только в некоторых местах старшины эти получили такое значение, что могли быть приравнены к славянским и литовским князьям. Несмотря на свой непредприимчивый невоинственный характер, финские народцы, однако, нередко находились во враждебных между собой отношениях и нападали друг на друга, причем более сильные, конечно, старались обогатиться добычей на счет более слабых или отнять у них менее бесплодную полосу земли. Например, летопись наша упоминает о взаимных нападениях Карел, Еми и Чуди. Эти междоусобные драки, а также необходимость защищать себя от соседей иноплеменников порождали своего рода туземных героев, подвиги которых становились предметом песен и сказаний и доходили до позднейших поколений уже в образах весьма фантастичных. При сем вполне обнаруживается народная финская черта. Между тем как у других народов их национальные герои по преимуществу отличаются необыкновенной физической силой, неустрашимостью и ловкостью, причем элемент волшебства хотя и встречается, но не всегда играет главную роль, финские герои совершают свои подвиги преимущественно с помощью колдовства. Замечательны в этом отношении собранные в недавнее время отрывки западно-финского и собственно карельского эпоса, названные Калевала (страна и вместе потомство мифического великана Калева, т. е. Карелия). В песнях или рунах Калевалы сохранились, между прочим, воспоминания о прежней борьбе Карелов с Лопарями. Главное лицо этого эпоса — старый Вейнемейнен — есть великий чародей, в то же время вдохновенный певец и игрок на «кантеле» (род финской бандуры или арфы). Товарищи его тоже обладают даром волшебства, именно искусный купец Ильмаринен и молодой певец Леминкейнен. Но и противники их также сильны в колдовстве, хотя, конечно, не в равной степени; с той и другой стороны постоянно борются вещими словами, заклятиями и другими чарами. Кроме наклонности заниматься колдовством и слагать руны в этом эпосе отразилась еще любимая черта финнов: влечение к кузнечному ремеслу, олицетворением которого является Ильмаринен. Нельзя, однако, не заметить, что подобные вымыслы при всей плодовитости воображения страдают недостатком живости, стройности и ясности, которыми отличаются поэтические произведения арийских народов.

Хотя финны умели иногда упорно оборонять свою независимость от иноплеменных завоевателей, как это мы видели на примере Эстонской Чуди, но большей частью при своем дроблении на мелкие племена и владения, при недостатке военной предприимчивости, а следовательно, и военно-дружинного сословия они постепенно подпадали зависимости более развитых соседних народов. Так, уже в первые века нашей истории мы находим значительную часть западных и северо-восточных финнов или вполне подчиненными, или платящими дань Новгородской Руси; часть поволжских и поокских народцев входит в состав земель Владимиро-Суздальской и Муромо-Рязанской, а еще часть поволжских и покамских туземцев находится в подчинении у Камских Болгар[15].

Когда-то в незапамятные времена поселения славянских кривичей, распространяясь далее и далее на север от верховьев Днепра и Западной Двины, отчасти потеснили, отчасти подчинили себе туземные финские народны. Одна часть этих поселений по реке Великой направилась к Чудскому озеру; другая продвинулась на северо-восток в область верхней Волги; главным же их средоточием сделались прибрежья озера Ильменя. Исток сего последнего, Волхов, послужил славянам прямой дорогой в Ладожское озеро; а отсюда широкая Нева приводила их уже к самому морю. Эта большая дорога к морю навсегда определила в общих чертах дальнейшую историю ильменских славян, много способствуя развитию их торговой предприимчивости. С другой стороны, неизмеримые земли, простирающиеся на север и северо-восток со своей сетью озер и судоходных рек, представляли обширное поприще, где их подвижность и предприимчивость нашли себе свободное поле. Там до самых Уральских гор не встретили они ни сильных народов, ни естественных преград, которые могли бы остановить распространение их господства.

По всей вероятности, довольно значительное развитие общественной жизни и деятельности, с которым ильменские кривичи являются в истории, наступило в ту пору, когда к ним пришли южные их соплеменники, т. е. энергичное племя Руси со своим княжеско-дружинным строем, со своими объединительными стремлениями и торговой предприимчивостью. История знает Новгородскую Русь в политическом единении с Киевом и находит киевских князей и посадников как в ее стольном городе, так и в областях. Но это было уже такое время, когда славянорусское племя здесь достаточно окрепло, имело обширные владения, значительную торговлю, сознавало свою силу и начало стремиться к более самобытной жизни, т. е. к ослаблению киевской зависимости и развитию народоправления. Стремление это выражалось главным образом в сокращении даней, платимых великому князю Киевскому, в расширении прав народного веча и в выборе князей и посадников, излюбленных самим народом. Благоприятные для таких стремлений обстоятельства начались особенно со времен Ярослава I, который, как известно, за оказанные ему услуги предоставил новгородцам некоторые льготы именно в помянутом выше смысле. По крайней мере впоследствии в своих договорах с князьями новгородцы постоянно ссылались на льготные Ярославовы грамоты.

После Мстислава Мономаховича соперничество разных ветвей княжеского дома, постепенный упадок великого княжения Киевского и возраставшая самостоятельность областных княжений представляли для Северной Руси полную возможность Приобретать все большую независимость от великого князя Киевского и развивать свое народоправление. Новгородцы, смотря по обстоятельствам, получали князей то из рода Черниговских Ольговичей, то из какой-либо ветви Мономаховичей, Волынской, Смоленской или Суздальской. Между тем как в других русских областях княжеские семьи все более принимали характер местных династий, Новгород постоянно выбирал между ними и потому не получил собственного княжеского дома. Но такой широкий выбор князей в свою очередь послужил источником смут и раздоров в самом Новгороде, как это обыкновенно бывает при избирательном правлений, когда избрание не ограничено строго определенными порядками. А подобные смуты и раздоры задерживали укрепление политического строя и давали возможность каждому сильному властителю вмешиваться во внутренние дела новгородцев, иметь у них приверженную себе боярскую партию и давать им князя из своих рук.

Частая смена князей началась в XI веке; а в XII она усилилась до того, что в одном этом столетии переменилось их в Новгороде до тридцати. Редкому князю удавалось оставаться здесь более трех лет сряду; а некоторые были призываемы и изгоняемы по нескольку раз. Рядом с избирательным началом шло стремление стеснить круг княжеской власти во внутренних делах Новгородской земли; поэтому, сажая на свой стол нового князя, вече обыкновенно издавало договорную грамоту и заставляло его присягнуть на исполнение заключенных в ней условий, что и означало принимать к себе князя «на всей воле Новгородской».

При таком стремлении к народоправлению, казалось бы, и самое достоинство княжеское становилось излишним для Новгорода. Однако мы видим, что, наоборот, граждане не любили оставаться без собственного князя даже и на короткое время. Очевидно, понятие о княжеском достоинстве было издревле так присуще всему русскому племени и так укоренилось, что никакая часть этого племени не могла представить себе существование без князя и, прибавим, без княжеской дружины, без его двора. Кроме того, отношения к другим частям Руси также не дозволяли думать об устранении княжеского достоинства. Потомство Владимира Великого все-таки смотрело на Новгородскую землю как на свою прирожденную волость, приобретенную потом и великими трудами своих предков, и не потерпело бы совершенного изгнания отсюда своего рода. Принимая к себе того или другого князя, новгородцы на время его княжения состояли в союзе или под покровительством той ветви, к которой он принадлежал, и союз этот противопоставляли притязаниям других князей. Наконец, для каждой области князь почитался необходимым как верховный судья, а главное, как предводитель войска и защитник земли от внешних врагов; причем его собственная дружина, как военное сословие, составляла ядро земской рати. Русская рать в те времена не могла представить себя без предводителя-князя; ему одному она подчинялась безусловно («а боярина не все слушали» — замечает летопись). Следовательно, издревле установившиеся понятия, привычки, отношения к соседям и весь склад Русской земли того времени не допускал мысли об устранении княжеского достоинства в Новгороде, при всем стремлении его к народовластию, при всех сменах и обидах, которые претерпевали там князья. И не только в самом Новгороде князь почитался необходимой властью; но в некоторых важнейших пригородах его замечается стремление иметь своих особых князей. Таковых встречаем иногда во Пскове, Торжке, Великих Луках и Волоке Ламском; города эти лежали на пограничье Новгородской земли и более других нуждались в присутствии князя для защиты от соседей. Вследствие стеснений, которые терпели князья в Новгороде и пригородах, они иногда сами покидали Новгородскую землю; но всегда находились другие, которые охотно заступали их место. Кроме чести быть князем богатого и славного Новгорода, их привлекали сюда большие доходы, получаемые от судебных и торговых пошлин, от земельных угодий и прочих статей, назначенных на содержание князя и его дружины. Едва только Новгородская Русь после Мстислава I почувствовала ослабление своей зависимости от Киевского стола и вообще от Южной Руси, как эта зависимость начала сменяться другой, более суровой: со стороны Суздальского княжения. Уже Юрий Долгорукий начал теснить Новгород и изъявил притязание сажать от себя князя, т. е. держать там своего подручника, или наместника. Суздальский князь, как сильный сосед, имел в своих руках весьма действенное средство смирять строптивых вечников. Он перехватывал новгородских даныциков, или сборщиков дани, с инородцев в Заволочье. Он не давал пути новгородским купцам через свои земли и тем прерывал их торговые сношения с востоком, особенно с Камскими Болгарами. Он мог прекратить подвоз хлеба из Низовых, или Поволжских, областей и тем произвести в Новгороде дороговизну, а в неурожайные годы и страшный голод. Ему легко было составить себе в Новгороде преданную партию из бояр, имевших земельные владения по соседству с его волостями, из купцов, торговавших с восточными странами, и т. п. Понятен отсюда гордый тон Андрея Боголюбского, который в 1160 г. послал сказать новгородцам: «Ведомо буди, хочу искати Новгорода добром и лихом». «И с того времени, — замечает летописец, — начались в Новгороде смятения и частые веча».

Новгородцы искали защиты от Суздальского князя в союзе с волынскими и смоленскими Мономаховичами или с черниговскими Ольговичами. Известно, как в 1169 г. они с юным князем своим Романом Мстиславичем Волынским отразили многочисленную рать Андрея Боголюбского; но уже в следующем году смирились и приняли князя из его рук. Смуты, наступившие в Суздальской земле после убиения Андрея, на некоторое время дали Новгороду вздохнуть свободно с этой стороны. Но едва во Владимире на Клязьме утвердился младший брат Боголюбского Всеволод III Большое Гнездо, как он еще с большей настойчивостью пошел по следам отца и старшего брата и начал теснить Новгород, чтобы привести его в полную от себя зависимость. Он особенно гневался на новгородцев за то, что те приняли к себе двух его племянников, сыновей старшего брата Ростислава, которые были его соперниками в Суздальской земле. Вскоре потом новгородцы призвали на свой стол одного из смоленских Ростиславичей, Мстислава Храброго, известного в особенности отражением полков Боголюбского от Вышгорода.

В 1178 году новгородские бояре приехали в Южную Русь просить Мстислава к себе на стол. Он не желал расстаться с братьями и с отчиной своей. Но его побуждала собственная дружина; старшие братья также сказали ему: «Тебя зовут с честью, ступай; разве там не наша отчина?» В этих словах ясно высказывается общий взгляд русских князей на Новгородскую землю, как на неотъемлемое владение своего рода. Мстислав послушал совета и отправился, хотя ему очень не хотелось покидать Южную Русь. Новгородцы устроили ему торжественную встречу. Архиепископ Илия, игумены и прочее духовенство встретили его с крестами, окруженные большой толпой народа; ввели его в собор св. Софии и там посадили на стол. Но недолго пришлось ему здесь княжить. В то время западные новгородские волости подвергались нападениям и грабежу своего исконного врага, Эстонской Чуди. Мстислав созвал вече и предложил поход на «поганых». «Если Богу угодно и тебе, князь, то мы готовы» — получил он ответ. С двадцатитысячною ратью Мстислав вступил в Чудскую землю, пожег и попленил ее и воротился со славой и добычей. На обратном пути он усмирил псковитян, схватил сотских, которые волновали народ и не хотели принимать к себе его племянника Бориса. Мстислав не любил сидеть сложа руки. На следующую весну он уже правил поход на полоцкого князя Всеслава: новгородцы вспомнили, что прадед его Всеслав пограбил их город и отнял у них один погост. Но известно, как заступничество старшего брата, Романа Ростиславича Смоленского, заставило Храброго от Великих Лук повернуть назад. Недаром ему не хотелось сменять благодатный южнорусский край на суровую северную природу; вероятно, он имел какое-то предчувствие. Вслед за полоцким походом Мстислав крепко заболел и скончался (1180). Его с великой честью погребли в Софийском соборе и положили в той самой каменной гробнице, где покоился Владимир, сын Ярослава I. По словам летописи, все новгородцы плакали и причитали над ним, прославляя его труды и благодеяния. Он замечает, что покойный князь был среднего роста, красив лицом и благонравен, любил свою дружину, не жалел для нее имения, равно прилежал к церкви и к духовному чину. «Плакали по нем его братья и вся земля Русская, памятуя его доблести, и все Черные Клобуки не могли забыть его приголубления». Он скончался еще в средних летах и оставил на попечение братьям и боярам своих несовершеннолетних сыновей, Владимира и Мстислава. Первого из них, бывшего, по-видимому, отцовским любимцем, мы видели неудачным князем Псковским во время утверждения немцев в Ливонии. Зато другой сын, Мстислав, прозванный Удалым, вполне поддержал славу своего рода.

После Мстислава Храброго новгородцы против Суздальского князя искали опоры в Святославе Всеволодовиче Черниговском, который в то время утвердился на Киевском столе; они выпросили у него сына к себе в князья, с которым и участвовали в походе Святослава на Всеволода III и в битве 1181 года на реке Влене. В следующем году Всеволод отомстил им внезапным нападением на пограничный их пригород Торжок, который он взял после пятинедельной осады и сжег; а много жителей увел в плен. Любопытно, что столкновения Новгородской Руси с Суздальской в то время успели принять несколько народный характер. Суздальская дружина в этой борьбе стоит вполне на стороне своих князей и враждебно относится к строптивым вечникам за их измены, непостоянство, за их союзы с Ольговичами и другими южными князьями, вместе с которыми они иногда совершали разорительные нашествия на Суздальскую землю. Так, когда Всеволод осаждал Торжок, то граждане предлагали заплатить ему за себя окуп; однако в назначенный срок не заплатили. Князь медлил приступом; но дружина его начала роптать: «Мы не целоваться с ними приехали; они, князь, лгут перед Богом и перед тобою». Тогда сделан был приступ, и город взят на щит, т. е. попленен, разграблен и даже сожжен. Суздальцы поступили так жестоко с новоторами «за новгородскую неправду, за то, что в один и тот же день и крест целуют, и клятву преступают».

Ввиду подобного разорения в самом Новгороде суздальская партия взяла верх. Граждане выпроводили от себя Святославова сына и просили себе князя у Всеволода. Он дал им свояка, безудельного Ярослава Владимировича. Последний был внуком Мстислава I и новгородской боярыни, сыном того «вертлявого» Владимира Мстиславича, которого мы встречали в борьбе дядей с племянниками за Киевский стол. Сидя в Новгороде, Ярослав, конечно, находился в послушании у суздальского князя; но он, по-видимому, не имел недостатка в уме и мужестве и предпринимал с новгородцами несколько удачных походов на внешних врагов; между прочим, отвоевал у Эстонской Чуди города Юрьев и Медвежью Голову. Он и его княгиня строили в Новгороде храмы и успели составить себе преданную партию. Однако трудно было ладить с непостоянными новгородцами и в то же время угождать Суздальскому князю. В течение семнадцати или осьмнадцати лет Ярослав Владимирович три раза был призываем на Новгородский стол и три раза удаляем из Новгорода; место его заступал кто-либо из смоленских или черниговских князей, смотря по изменчивости новгородских отношений и по тому, какая партия брала верх, суздальская или южнорусская. В последний, третий раз сам Всеволод отозвал его в 1199 г. На его место он послал сначала малолетнего сына Святослава с суздальскими боярами; но спустя несколько лет воротил его домой; причем велел сказать новгородцам: «В земле вашей рать ходит; а сын мой Святослав мал, даю вам сына своего старейшего Константина». Отпуская последнего, Всеволод вручил ему меч и крест с таким словами: «Сыну мой, Константине, на тебе Бог положил старейшинство в братье своей, а Новгород Великий имеет старейшинство княжения во всей Русской земле». Таким назначением и такою лестью Всеволод как ловкий политик угодил новгородцам. Архиепископ Митрофан со всем городом встретил Константина и торжественно в Софийском соборе совершил обряд его посажения на стол (1206 г.). Вместе с тем вече сменило посадника Михаила Степановича и дало посадничество Дмитру Мирошкиничу; а богатая семья Мирошки была главой суздальской партии.

Влияние Всеволода на Новгород достигло своей высшей степени. Пользуясь обстоятельствами, он хотел навести страх на людей противной партии; по его наказу суздальские приверженцы убили боярина Алексу Сбыславича на самом вече, без объявления вины, с нарушением всех новгородских прав, и однако народ попустил это убийство безнаказанно. Только пущен был слух, что на другой день в церкви Иакова в Неревском конце показались слезы на иконе Богородицы. Вскоре потом новгородская рать участвовала в походе Всеволода на рязанских князей. По окончании похода он отпустил новгородцев домой, причем щедро одарил их, подтвердив их вольности и уставы, данные старыми князьями, и прибавил на словах: «Кто до вас добр, того любите, а злых казните». Но сына своего Константина удержал при себе, также и посадника Димитрия Мирошкинича, тяжело раненного стрелой при осаде Пронска. Очевидно, в политику суздальского князя входил и тот расчет, чтобы один князь недолго заживался в Новгороде и не слишком усвоивал интересы новгородские. Он опять назначил туда сына Святослава. Но прежде чем последний успел прибыть в Новгород, граждане воспользовались отсутствием князя и слишком буквально поспешили применить на деле слова Всеволода.

Долго накоплявшееся негодование на посадника Димитрия и на всю семью Мирошкиничей за их дружбу с Суздалем и лишние поборы с купцов и волостей вдруг вспыхнуло с дикой силой. Против них собралось вече, и прямо с него народ пошел грабить их дворы; после чего дома самого Дмитрия и покойного Мирошки были зажжены; имущество их захвачено, села и челядь распроданы. Все это вечники разделили между собой; награбленного богатства было столько, что пришлось по три гривны на человека; «а кто захватил тайно, о том единый Бог весть и многие с того разбогатели», — прибавляет новгородский летописец. Когда же привезли вскоре тело посадника Димитрия, умершего от своей раны во Владимире, то город хотел совершить над мертвым свою обычную казнь, т. е. бросить его с моста в Волхов. Но архиепископ Митрофан уговорил толпу, и посадника погребли в Юрьеве монастыре подле отца. Захваченные при грабеже его двора «доски», или записи о деньгах, розданных в долг, народ отдал князю Святославу, когда тот прибыл в Новгород. Двух братьев покойного Димитрия и еще некоторых бояр новгородцы поклялись не держать у себя в городе; князь отправил их к отцу во Владимир. Посадником был поставлен любимый народом Твердислав, сын выше упомянутого Михаила Степановича. Но дело на том не остановилось: взрыв против своих бояр, друживших Суздалю, скоро перешел в открытую вражду и к самому суздальскому князю, который только на словах уважал новгородскую вольность. Всеволод прибег к обычным мерам, т. е. стал задерживать в своих волостях новгородских гостей и их товары. Тогда новгородцы тайком вошли в сношение с торопецким князем Мстиславом Удалым.

Зимой 1210 года Удалой внезапно явился в Торжке, схватил Святославовых дружинников и заковал в цепи торжковского посадника; а в Новгород послал сказать: «Кланяюсь св. Софье, гробу отца моего и всем Новгородцам; я пришел к вам, слыша о насилии от князей; жаль мне стало своей отчины». Новгородцы тотчас засадили Святослава и его бояр под стражу на Владычнем дворе «до управы с его отцом»; а с Мстиславом отправили большое посольство. Он приехали с торжеством сел на Новгородском столе. Недолго думая, Мстислав воспользовался одушевлением граждан, собрал значительную рать и пошел на Всеволода. Последний хорошо знал противника и не любил рискованных войн. Он вступил в переговоры и получил мир на таком условии, чтобы новгородцы отпустили его сына с боярами, а он отпустил задержанных гостей и товары.

Вскоре Всеволод III умер, и Новгород мог опять свободно вздохнуть с этой стороны, тем более что в Суздальской земле снова произошли смуты и междоусобия. Соревнуя своему отцу, мстившему новгородские обиды на Эстонской Чуди, Мстислав Мстиславич предпринимал на нее два похода: сначала на Чудь Торму к стороне Юрьева и Медвежьей Головы, а потом на Чудь Ереву; причем прошел и попленил Чудскую землю до моря. Но по обыкновению новгородцы не брали городов и не укреплялись в этом крае, ограничиваясь одним разорением, а иногда наложением дани. Захваченную в походе добычу Мстислав разделил на три части: две отдал новгородской рати, а третью дворянам, или собственной дружине (1214 г.). Но в этом же году двоюродные братья прислали к Мстиславу с жалобой на свои обиды от киевского князя Всеволода Чермного, который теснил их из Южной Руси. Мстислав собрал вече на Ярославском дворе и стал звать новгородцев с собой в поход на Чермного. Новгородцы отвечали ему: «Куда, князь, позришь своими очами, там головы свои повергнем». Новгородское ополчение с Мстиславом дошло до Смоленска и соединилось с смоленским; но тут оба эти ополчения повздорили между собой; причем один смолянин был убит. Новгородцы заволновались и не хотели идти далее. Они быстро забыли свой ответ Мстиславу и даже не пришли на вече, куда он их звал. Тогда этот добродушный князь, вместо упреков, простился с ними, перецеловал старших людей, низко поклонился войску и продолжал поход. Такой поступок тронул впечатлительных новгородцев, чем и воспользовался их посадник Твердислав. Собрав вече, он начал их уговаривать, прибавляя: «как наши деды и отцы страдали за Русскую землю, так и мы, братья, пойдем за своим князем». Вече решило идти. Ополчение догнало Мстислава и усердно помогало ему в удачной войне со Всеволодом Чермным.

По возвращении из этого похода недолго оставался на севере неугомонный Мстислав. Бранные тревоги Южной Руси влекли его к себе сильнее, нежели торговый, вольнолюбивый Новгород. В следующем 1215 году Мстислав собрал вече и объявил гражданам: «Есть у меня дела в Руси; а вы вольны в своих князьях». И, поклонясь народу, уехал из Новгорода.

Второе место после князя занимал в Новгороде посадник, а третье — тысяцкий. Первоначально эти сановники назначались князем из своих собственных бояр или из местных новгородских. Посадники здесь, как и везде на Руси, были княжескими наместниками. Но с того времени, как Новгород начал стремиться к самоуправлению, вместе с выборными князьями он хотел иметь собственных, излюбленных вечем посадников и тысяцких, чего и достиг в первой половине XII века. Посадник и тысяцкий наряду с князем заведовали судебной частью и начальствовали над войском. В отсутствие князя посадник заменял его. Он по преимуществу был председателем народного веча. По возвышенному помосту, или «вечевой степени», устроенной на дворе Ярослава при церкви Св. Николая, состоявшие в должности посадник и тысяцкий назывались «степенными». Покидая ее, они навсегда сохраняли свое звание и переходили в число «старых посадников» и «старых тысяцких», которые пользовались особым почетом перед другими боярами и принимали участие в важных делах, т. е. были воеводами, судьями, справляли посольства и заключали договоры, так что иногда наряду со степенным посадником и тысяцким скрепляли договорные грамоты собственными печатями. Кроме власти и почета с должностями посадника и тысяцкого связаны были значительные доходы и даже возможность наживать себе огромное состояние, разумеется, с помощью разных неправд и вымогательств, как это показывает пример посадника Мирошки и сына его Дмитрия. Отсюда понятно, что эти должности сделались главным предметом искательства со стороны новгородской знати, которой и удалось захватить их исключительно в свои руки, так что не можем указать примера не только простого человека, но и купца, который бы достиг посадничьего сана. И даже из боярских семей выделились немногие, которые приобрели как бы право доставлять Новгороду посадников. Их соперничество по этому поводу служило одним из главных источников смут и раздоров, наряду с выбором князей. Так как не выработалось определенного срока для высших должностей, то, естественно, каждый посадник должен был бороться с ухищрениями своих соперников, старавшихся его низвергнуть и сесть на его место. Отсюда такая же частая смена посадников, как и князей, притом находившаяся в непосредственной связи с последними; так что торжество Суздальской или другой партии при выборе князя часто вело за собой и перемену посадника в угоду этой партии. Только некоторым, умевшим приобрести народную любовь или заручиться внешней поддержкой, удавалось не раз возвращаться к должности степенного посадника или занимать ее значительное количество лет. Большей частью из тех же семей посылались посадники и в новгородские пригороды.

Вот самые известные в летописях боярские роды, доставлявшие Новгороду посадников в эпоху дотатарскую.

Во-первых, потомство Гюряты Роговича (которого рассказами пользовался наш первый летописец Сильвестр Выдубецкий). Его сын Мирослав Гюрятинич и внук Якун Мирославич по нескольку раз были выбираемы в посадники. На дочери Якуна Мирославича был женат один из внуков Юрия Долгорукого, Мстислав Ростиславич. Во-вторых, семья Мирошки Нездилича, который посадничал более десяти лет; причем два года содержался под стражей у Всеволода III во Владимире-на-Клязьме. Он умер монахом Юрьева монастыря в 1203 г. Его сыновья являются уже вожаками Суздальской цартии в Новгороде; из них Дмитрий, будучи посадником, получил смертельную рану под Пронском. Мы видели взрыв народного неудовольствия против Мирошкиничей, сопровождавшийся разграблением имущества и изгнанием их из Новгорода в начале XIII века. Однако впоследствии, в 20-х годах того же века встречаем любимого народом посадника Иванка Дмитровича, вероятно, внука Мирошки; а еще позднее — его правнука Твердила Иванковича. Последний является посадником во Пскове; но изменой и сообщничеством с немцами он окончательно уронил значение своего рода. Третья и наиболее любимая народом фамилия была та, главой которой является посадник Михаил Степанович; по всем признакам она соперничала с фамилией Мирошки и держалась партии народной, противусуздальской. Михалко умер монахом Аркажьего монастыря в 1206 г. Сын его Твердислав Михалкович избирался в посадники три раза и скончался монахом того же Аркажьего монастыря. А внук Степан Твердиславич посадничал целых тринадцать лет. За посадником и тысяцким следовали сотские и старосты, тоже выбираемые народом. Их значение и круг власти нам не вполне известны. Сотских, по-видимому, было десять. Это деление на сотни, как мы сказали, утратило уже свой старый военно-численный характер и означало деление земское; в особенности ему подлежало торговое сословие. Старосты представляют также весьма древнее славянское учреждение; каждый конец, каждая улица, каждое сословие имели своего старосту. Надзор за сбором податей и исполнением повинностей, а также избирательство менее важных дел и управление волостями, по всей вероятности, составляли круг деятельности сотских и старост. Собирание граждан на вече и другие сходки, вызов к суду и исполнение приговоров принадлежали биричам, шестникам и подвойским; следовательно, они представляли род исполнительных чиновников. Однако, по некоторым признакам, биричи и подвойские занимали видное общественное положение и иногда играли роль в военных походах и посольствах.

Но самую высшую власть в Новгороде составляло народное вече, которое после упадка княжеской власти все более и более забирало силы. Оно приобрело себе право избирать и сменять сановников, служа для них верховным судилищем, далее: объявлять войну и заключать договоры, установлять подати и повинности, отменять и выдавать всякого рода постановления. Обычное, или правильное, вече собиралось на Торговой стороне, на так наз. «Ярославовом дворище», по зову вечевого колокола, висевшего подле церкви св. Николая. Созывал вече и председательствовал на нем посадник. Приговоры его и вечные грамоты писал и хранил особый вечный дьяк со своими помощниками и подьячими. Другим местом для веча служила иногда площадь у Софийского собора. Недостаток строгой определенности в отправлении вечевого совещания нередко подавал повод к отступлениям от общего правила. Решения, конечно, поставлялись большинством голосов. Но голоса, по-видимому, не считались; а усвоился обычай решать дела огульным криком или большинством на глазомер. Меньшинство иногда не соглашалось, шумело. В случаях смут и раздоров вече становилось орудием в руках какой-нибудь партии; созывалось без соблюдения должного порядка, даже не всегда в обычном месте, и, заключая в себе представителей только от некоторых концов и улиц, постановляло решения от имени всего народа. Бывали и такие случаи, что в одно время с правильно созванным вечем противное ему меньшинство собирало другое вече, и происходила борьба.

В вечевых собраниях участвовали все свободные сословия Новгорода, которые составляли три главные степени: «бояре», «купцы» и «черные люди». Сословие боярское здесь, как и в других областях Руси, возникло отчасти из древней туземной знати, отчасти из старшин — дружинников, пришедших с русскими князьями на север. В Новгороде они ранее, чем в других землях сделались оседлым землевладельческим сословием; а подчиняясь промышленному характеру Новгородской Руси, начали принимать участие и в торговых делах. То же надобно сказать и о младших дружинниках, или гридях, примкнувших к туземному помещичьему классу; но, по всей вероятности, за ними еще сохранялась военная обязанность, так что они по преимуществу составляли гарнизоны в городах и лучшую часть земского ополчения. Сословие купцов, или гостей, в Новгороде было многочисленно и влиятельно. Хотя торговлей мог заниматься каждый гражданин, но в течение времени выделился особый купеческий класс со своими обычаями, уставами, со своим особым судом. Настоящий (или так наз. «пошлый») купец должен был принадлежать к известной сотне, т. е. к известной купеческой общине, и сделать свой вклад в общинный капитал. Подобно боярам, купцы участвовали в посольствах, судебных и других общественных должностях, а также не были избавлены от военной повинности, и в случае надобности входили в состав земской рати. Как бояре новгородские встречаются иногда под именем огнищан, так купцы, или гости, особенно наиболее богатые, имеют еще название житьих людей. Как бояре занимались иногда торговыми предприятиями, так и многие купцы были землевладельцами и имели большие вотчины в новгородских областях. Все остальное свободное население — мелкие торговцы, промышленники, ремесленники и земледельцы — носило общее название черных, или меньших, людей, а также смердов. Эти люди, конечно, и составляли ту народную толпу, которая наполняла вечевые собрания.

Нам неизвестно, чем определялась правоспособность граждан участвовать своим голосом в верховном правительстве, т. е. в народном вече. Судя вообще по древнеславянскому родовому строю жизни, такое право принадлежало не каждому взрослому человеку, а только главе семейства, следовательно, отцу, дяде или старшему брату. Но уже самый недостаток строгой определенности этого права и возможность участвовать в совещаниях стольного города жителям областей и пригородов немало препятствовали вечу выработать надлежащую степень правильности и устойчивости. Как и во всех государствах с народоправлением, знатные люди, или бояре, благодаря своим богатствам и связям, успевали составить себе партию из черных людей и с их помощью влияли на постановления веча. Главные их усилия, конечно, направлялись на то, чтобы исключительно захватить в свои руки высшие должности; в чем они и успели. С этой стороны новгородская община может быть названа общиной аристократической. Высшие должности, конечно, помогали некоторым боярским фамилиям увеличивать свое богатство, связи и влияния. Но в то же время подобные должности служили постоянным яблоком раздора в их среде. А это обстоятельство в свою очередь давало другим сословиям (демократическому началу) средство сдерживать слишком большое усилие боярства и иногда напоминать о себе слишком энергичным способом, т. е. расправляться с боярином как с последним людином, казнить его, грабить, изгонять и вообще громко заявлять о своей, народной воле. Таким образом, внутренняя жизнь Новгорода или развитие его народоправления представляет постоянную борьбу двух начал исторической жизни: аристократического и демократического, впрочем, при явном преобладании последнего. Аристократическое начало вообще туго прививалось к славянским народам; оно не совсем для нас симпатично, хотя и встречается в довольно развитой форме там, где разные обстоятельства ему благоприятствовали.

Рядом с князем и посадником в Новгороде является еще высшая выборная власть, и притом самая влиятельная. Это епископ, или владыка. Будучи главою местного духовенства, он в то же время принимал непосредственное участие в важнейших политических делах Новгорода, между прочим, в переговорах и договорах с русскими князьями и иноземными правительствами; а борьба разнообразных партий открывала широкий путь его влиянию на внутренние отношения. Мало-помалу установился такой обычай, что новгородцы не предпринимали никакого важного общественного дела без благословения владыки.

Первоначально, как и все русские архиереи, новгородский епископ назначался киевским митрополитом, и преимущественно из греков. В случае какого обвинения он ездил в Киев на судебное разбирательство митрополита, и как последний строго обходился с епископами, видно из примера новгородского владыки Луки Жидяты, который по доносу его собственного холопа Дудика был подвергнут заточению в первой половине XI века. Но стремление новгородцев к политической самостоятельности не замедлило повести за собой и желание самостоятельности церковной: как народное вече выбирало своих князей и посадников, так желало оно выбирать и своих епископов. С другой стороны, политический упадок Киева естественно повлек за собой и ослабление его церковного авторитета. Мы видели, как новгородский епископ Нифонт, происхождением грек, не хотел признавать митрополитом Клима Смолятича, поставленного собором епископов, за что подвергся преследованию и был заключен в Печерский монастырь. Но и тут вражда князей из-за Киевского стола помогла ему: Юрий Долгорукий, завладев Киевом, освободил Нифонта. Это был один из самых энергичных и деятельных владык новгородских; между прочим, он много трудился над украшением св. Софии и построил каменные храмы св. Спаса в Пскове и св. 'Климента в Ладоге. В начале 1156 г. он прибыл в Киев навстречу новому митрополиту, греку Константину, назначенному от Византии вместо изгнанного из Киева Климента Смолятича; но не дождался его, скончался и был погребен в Киево-Печерской обители.

Новгородцы воспользовались этими замешательствами митрополичьей кафедры и сами выбрали себе епископа из среды собственных игуменов, по имени Аркадия. Народ с князем Мстиславом Юрьевичем, весь Софийский клир, игумены и священники отправились в монастырь Богородицы, взяли оттуда Аркадия и торжественно ввели его во «двор св. Софии», т. е. в епископские палаты. Он вступил в управление Новгородской церковью, а в Киев на посвящение митрополиту Константину ездил уже через два года. Это был первый выборный владыка Новгородский. Преемником Аркадия является знаменитый Илья, более известный под своим монашеским именем Иоанна. Он с лишком двадцать лет управлял Новгородской церковью (1165–1186) и приобрел такую народную любовь, что в потомстве личность его окружилась легендарными рассказами. Так, предание связало отражение войск Андрея Боголюбского от Новгорода с молитвами Иоанна и с чудесным знамением от иконы Богородицы, которую владыка по гласу свыше взял из церкви Спаса и вынес на городскую стену. Далее известна легенда о том, как Иоанн, заключив беса в умывальный сосуд, съездил на нем в Иерусалим в одну ночь и как потом бес пытался отомстить святителю, являясь людям в виде девицы, выходящей из келий владыки. Народ осудил святого мужа на изгнание и с «великого» Волховского моста спустил его на плот, отдавая на волю течения; но плот чудесным образом поплыл вверх, против быстрины, и остановился у Юрьева монастыря; при виде чуда люди раскаялись и умоляли святителя о прощении. Иоанн-Илия был первый новгородский владыка, получивший от киевского митрополита титул архиепископа. Глубокое уважение к нему народа основывалось не только на его личных достоинствах, но главным образом на том, что, будучи сам новгородцем, Иоанн явился патриархом и усердным поборником новгородской самобытности против притязаний сильных суздальских князей. Народное уважение выразилось и в том, что преемником ему назначили его родного брата по матери Гавриила, в иночестве Григория. Последний правил церковью до 1193 года, в котором скончался; он был погребен в Софийском соборе рядом с братом.

По смерти Григория новгородцы приступили к выбору владыки. В этом выборе вместе с народом и князем (Ярославом Владимировичем) принимали участие духовенство, т. е. игумены и священники и, кроме того, «Софьяне»; так, вероятно, назывались причетники Софийского храма и мирские чиновники, состоящие при особе владыки (стольники, чашники и пр.). Самое вече происходило подле св. Софии. Здесь голоса разделились; одни хотели поставить игумена Мартирия из Русы, другие — Митрофана, а третьи по прежнему обычаю — какого-то «гречина» или монаха из греков. По случаю такого разногласия впервые встречаем в Новгороде употребление жребия, по образцу Византии. На соборной трапезе положили три свитка с именами, и с веча послали слепца, который вынул жребий Мартирия. Тогда привезли его из Русы и водворили во владычних покоях; а потом, снесясь с митрополитом, отправили вновь выбранного владыку на поставление в Киев, в сопровождении «передних мужей». Щедрые дары от богатого Новгорода, конечно, имели немалое участие в том, что киевские митрополиты из греков так легко отступились в пользу народного избрания от своего права назначать владыку.

Эти выборы, однако, не всегда были свободны от постороннего влияния. Так, в 1201 году, по смерти Мартирия, на архиепископскую кафедру возведен помянутый выше Митрофан, очевидно, по указанию суздальского князя Всеволода, и когда он отправился в Киев на поставление, то его сопровождали не одни новгородские, но и суздальские бояре. Зато сей владыка не пользовался народной любовью и являлся одним из немногих примеров свержения архиепископов. Строптивые новгородцы часто меняли своих князей и посадников; но единственную сколько-нибудь прочную власть в их истории представляет духовный владыка. Десять лет Митрофан правил церковью. Но когда новгородцы рассорились со Всеволодом III и приняли к себе на стол Мстислава Удалого, тогда Митрофан был лишен своего сана; и на его место Новгород возвел бывшего боярина Добрыню Ядрейковича, который постригся монахом в Хутынском монастыре. Этот Добрыня был муж книжный, известный своим странствованием в Царьград, откуда он привез «гроб господень», т. е. киот, заключавший в себе изображение сего гроба. Кроме того, он составил любопытное описание цареградских святынь. Киевский митрополит не воспротивился даже такому народному своеволию, как свержение владыки, и посвятил Добрыню, который в архиерействе назван Антонием. Это был один из наиболее любимых владык; но ожесточенная борьба партий, как увидим впоследствии, и его не оставила в покое.

После владыки важнейшими лицами новгородского духовенства были игумены монастырей, лежавших в самом городе и его окрестностях. Число их уже в XII веке простиралось до двадцати. Первое место между ними занимали Юрьев, Антониев и Хутынский. Многочисленность монастырей объясняется тем, что в Новгороде не одни князья и княгини, как в других областях, но вообще богатые и знатные люди усердствовали к основанию обителей. Редкая из важнейших боярских фамилий не имела монастыря, ею основанного или ею особо чтимого и наделяемого от своих избытков. Глава подобной фамилии обыкновенно желал после смерти найти успокоение в такой обители, а иногда под конец жизни принимал в ней иноческий сан. Жены и дочери боярские в свою очередь любили основывать женские обители, а также занимать в них место игуменьи[16].

Ядром Новгородской земли была область озера Ильменя, которое лежит именно там, где оканчиваются северо-западные склоны Валдайского плоскогорья и начинается низменная полоса, которая простирается к Финскому заливу и Ладожскому озеру. Треугольное озеро Ильмень представляет неглубокую впадину с иловатым, отчасти каменистым дном и пологими, болотистыми берегами. Оно служит водоемом для многочисленных рек и ручьев, стекающих по упомянутым склонам. Наиболее значительные из этих притоков суть: Мета, Пола, Ловать, Полист и Шелонь; верховьями своими они образуют широкий полукруг с южной стороны озера. Вообще их верхнее течение имеет каменисто-песчаное русло, обрывистые берега, нередко заграждено порогами и отличается довольно быстрым течением. Только в нижних частях своих они судоходны. Впрочем, из них Ловать во время весенней воды составляла часть Великого, или Греческого, пути из Южной Руси в Северную. Стоком для всех этих вод, наполняющих Ильменскую впадину, служит только одна река, знаменитый Волхов; он почти в прямом направлении течет на север в Ладожское озеро, посреди отлогих равнин, обильных лугами. Течение его тихое; но в нижних частях Волхов катит свои мутные воды в довольно крутых берегах, изрезанных оврагами и долинами, по которым струится в него множество потоков и речек. Тут дно реки на протяжении нескольких верст представляет плитяные уступы, или пороги, которые делают судоходство по ней свободным только при весенней воде, а против течения (взводное) — возможным только с помощью бечевы.

У самой вершины Волхова, верстах в четырех от ее истока, широко раскинулся Великий Новгород, на обоих низменных берегах реки. Где находилось древнейшее поселение, зерно этого города, на правобережной Торговой стороне или на левобережной Софийской, о том не сохранилось никаких свидетельств. По всей вероятности, он составился постепенно из нескольких соседних селений. В историческое время он является уже разделенным на части и концы, число которых в эпоху предтатарскую простиралось до пяти: два на Торговой стороне, Славянский и Плотницкий, и три на Софийской, Людин, Загородский и Неревский. Последние три конца были расположены полукругом около Софийского кремля, или детинца, который составлял средоточие Великого Новгорода. Детинец расширен и укреплен новыми стенами еще во время княжения Мстислава Мономаховича. Стены эти уже в то время могли быть каменные, и в особенности их башни. Некоторые из башен заключали проездные ворота, над которыми, согласно благочестивому обычаю, устраивались церкви или часовни. По таким церквам обыкновенно назывались и самые ворота; таковы: Богородицкие, выходившие на большой Волховский мост, Спасские, Покровские, Владимирские и пр. Новгородский детинец, или собственно город, заключал в себе главную святыню Великого Новгорода, соборный храм во имя св. Софии или Премудрости Божией, с находящимся подле него Владычним двором.

Новгородская София, подобно Киевской, имеет двойные портики по сторонам главного нефа, с массивными четырехгранными столпами, на которых утверждены арки и верхи храма. Внутри его господствует тот же таинственный полусвет; кровля и куполы также обиты свинцом. Но он несколько менее объемом, имеет всего три основных алтарных полукружия, пять куполов и одну крупную вежу, ведущую на хоры, в правом углу нартекса, или западного притвора (над этой вежей возвышается шестая глава собора). Внутренность храма покрыта фресковой стенной иконописью; а мусия ограничилась только немногими украшениями в алтаре по сторонам горного места. Наиболее знаменитую и величественную икону представляет написанное в главном куполе изображение Спасителя, отличающееся строгим ликом и наполовину сжатой десницей. По поводу последней сложилось потом следующее сказание. Цареградские иконописцы по повелению епископа Луки Жидяты написали Спасителя с рукой благословляющей; на другой день она оказалась сжатой. Три раза они исправляли десницу, но тщетно. На четвертый день услышали голос: «Писари, писари, не пишите мне благословляющую руку, но пишите сжатую; аз в сей руце моей Новгород держу; а когда сия рука моя распрострется, тогда будет граду сему окончание». Главные, или Западные, врата храма известны под именем Корсунских. Они состоят из двух деревянных половин, которые с наружной стороны покрыты литыми бронзовыми дощечками, представляющими лики и сцены из Священной истории с латинскими и славянскими надписями. Эти доски, очевидно, немецкой работы, и, судя по изображению на них магдебургского архиепископа Вихмана, были сделаны не ранее второй половины XII века в саксонском городе Магдебурге, который славился своими литейщиками. Когда и какими путями они попали в новгородскую Софию, доселе остается неразъясненным. Точно так же не вполне известно происхождение южных врат храма, называемых Сигтунскими, или Шведскими. Они обложены металлическими листами с изображением крестов, листьев, звезд, работы более изящной, нежели на Корсунских вратах. По словам предания, Шведские врата во второй половине XII века вывезены из шведского города Сигтуны в числе добычи, взятой при морском набеге на этот город новгородцами вместе с эстами и карелами.

Притворы Софийского храма с самого его основания сделались местом погребения для некоторых князей и многих святителей новгородских; например, здесь покоятся: сам строитель собора Владимир Ярославич с матерью своей Анной, Мстислав Ростйславич Храбрый, Иоаким Корсунянин, первый новгородский епископ, Лука Жидята, св. Никита (бывший затворник Киево-Печерской обители), архиепископы св. Иоанн и Мартирий Рушанин. По имени последнего южный притвор храма назван «Мартирьевской папертью». Сияние святости, окружающее память этих мужей в местных преданиях, увеличивало славу соборного храма и народную к нему привязанность. Софийский собор сделался не только главной святыней Великого Новгорода, но и символом его гражданской жизни: «постоять за св. Софию» означало на языке новгородцев оборону своей политической самобытности.

К соборному храму примыкали архиепископские покои, которые назывались «домом св. Софии». Они служили местом церковного управления и владычного суда. Наиболее просторная палата этого дома по обычаю именовалась «сенями». Отсюда и произошло выражение «возводить на сени»: новоизбранного владыку вводили в эту палату, и тем самым он уже вступал в управление Новгородской церковью; хотя полными своими правами пользовался только после хиротонии, или своего посвящения митрополитом. Софийский собор с принадлежащими к нему или придельными храмами имел многочисленный причт священников, дьяконов, клирошан и прочих церковнослужителей. Большие расходы на содержание владыки и причта покрывались отчасти десятиной из княжеских доходов (даней, вир и продаж), установленной грамотами старых князей. Святослав Ольгович во время своего новгородского княжения установил вместо десятины выдавать владыке и соборному храму определенную сумму во сто гривен из княжих доходов. Кроме того, они получали пошлины с церковных судов, а также с торговых мер и весов, с соляных варниц и пр. При объездах по своей епархии владыка получал еще особую дань от каждого погоста. Но главный источник доходов владыки и Софийского собора поставляли те земли и разные угодья, которые не только князья, но и другие богатые люди жертвовали в пользу церкви, преимущественно на помин своей души. Поземельные владения архиепископские вскоре можно было встретить почти во всех краях Новгородской земли, и притом населенные; на них сидели не только отдельные села, но впоследствии и целые волости. Следовательно, Новгородский владыка имел полную возможность удовлетворять расходам, соответственным его сану и его высокому политическому положению. Кроме Софийского храма, в детинце было еще несколько храмов, и между ними каменный в честь Бориса и Глеба, построенный богатым новгородским гостем Сотко Сытиничем на месте первоначального, деревянного храма св. Софии, который сгорел в 1045 году. Борисоглебский храм стоял над самым Волховом на конце «Пискупдей» (т. е. епископской) улицы, на которой, вероятно, жил софийский, или архиерейский, причет.

На юго-западной, или Ильменской, стороне к детинцу примыкал конец Людин со своими улицами Редятиной и Волосовой, На последней стояла деревянная церковь св. Власия, которая, по преданию, была основана на месте Волосова капища; в этой церкви священствовал знаменитый Илья (св. Иоанн) до своего избрания в епископы. Северозападную часть Софийской стороны занимал конец Неревский, простиравшийся до речки Гзени, впадающей в Волхов; а его улица, ближайшая к детинцу, называлась Разважа. Между этой улицей и соседней, Ширковой, стояла каменная церковь Федора Тирона, подобная Борисоглебской, построенная богатым купцом Войгостом. Кроме нее, из многих церквей Неревского конца замечательна церковь св. Якова, от которой и самая улица называлась Яковлевой; она была прежде деревянная, но во время священника Германа Вояты переделана в каменную. По известию Новгородской летописи, этот Герман Воята служил у св. Якова сорок пять лет и скончался в 1185 г. (Едва ли он не был первым составителем самой Новгородской летописи.) Между концами Неревским и Людиным находился еще третий конец Софийской стороны, Загородский. Он был меньше других по объему и, кажется, заключал только две значительные улицы, Чудинцеву и Прусскую; но обитатели его имели в своей среде много богатых и знатных семей. Особенно подобным, так сказать, аристократическим, населением отличалась Прусская улица. К ее жителям принадлежала семья знаменитого посадника Твердислава Михалковича. Отец его Михалко Степанович в 1176 году построил деревянную церковь в честь своего ангела, т. е. архистратига Михаила; а спустя сорок три года Твердислав вместо деревянного соорудил каменный храм со стенною и фресковою иконописью. Его современник, другой богатый новгородец, Милонег на той же Прусской улице построил каменную церковь Вознесенья, также украшенную фресковою иконописью.

Как детинец составлял особую часть Софийской стороны, не принадлежавшую ни к какому концу, и служил религиозным средоточием Великого Новгорода; так на Торговой стороне Ярославов двор с прилежащим к нему торгом был средоточием управления и торговли и имел свои особые власти, хотя и занимал часть Славянского конца. Эта часть лежала на правом берегу Волхова, насупротив детинца. Здесь стоял княжий терем, вероятно, основанный или распространенный Ярославом I; а подле него находился каменный храм, сооруженный Мстиславом Мономаховичем во имя Николая Чудотворца, которого мощи в его время были перенесены из Мир Ликийских в итальянский город Бар. Княжий двор, как известно, служил в Древней Руси местом главного судилища, а также местом собрания городских мужей, которых князь призывал на совет в важных случаях. С ослаблением княжеской власти в Новгороде и усилением народоправленйя этот двор приобрел по преимуществу вечевое значение. Тут, около храма Николая, стояли звонница с вечевым колоколом, изба для вечевых дьяков и помост, или так наз. «вечевая степень», на которой помещались посадник, тысяцкий и другие власти и откуда они обращались к народу.

От Ярославова двора по берегу Волхова шла широкая площадь, известная под именем Торговища. Здесь в особенности сосредотачивалась торговля Новгорода с иноземными гостями; подле стояли дворы Немецкий и Готский с различными строениями, в которых жили иноземные торговцы и находились склады их товаров. На одной стороне Торговища, рядом с Никольским собором, возвышался храм Параскевы Пятницы, сооруженный «заморскими» купцами, т. е. теми новгородцами, которые посылали свои товары за море. А с другой стороны Торговище простиралось почти до церкви Иоанна Предтечи на Опоках, или на Петрятине дворище. Эта каменная церковь была заложена Всеволодом-Гавриилом Мстиславичем в 1127 г. и наделена от него особыми льготами и доходами. Так, в ее пользу предоставлены пошлины с воску, и при ней находились самые весы, на которых взвешивали воск; ей принадлежали пошлины с товарных складов на соседнем Волховском побережье (буяне). При этом храме состояло особое купеческое товарищество, или артель, члены которой вносили по пятидесяти гривен серебра в свою общую казну. По-видимому, главная привилегия этой артели заключалась в оптовой торговле с немцами и готландцами. Она избирала из своей среды старост, которые заведовали доходами Предтеченской церкви и присутствовали на суде тысяцкого. Этот суд совершался при храме Иоанна Предтечи, и главным образом состоял в разборе спорных дел, возникавших между туземными и иноземными гостями. Готский двор имел свою католическую церковь («варяжскую божницу», как ее называли русские) во имя св. Олава, а немецкий — свою особую, во имя св. Петра. Последняя была построена на месте православного храма Иоанна Крестителя, который перенесли несколько далее (1184 г.). По этому поводу сложилась позднее такая легенда. Немецкие гости просили позволения поставить свою церковь; владыка новгородский сначала отказал им. Тогда немцы стали грозить, что и в своей земле не дозволят строить православные церкви. Посадник Добрыня, подкупленный ими, склонил народное вече не только согласиться на просьбу немцев, но и отдать им то место, на котором уже стояла церковь Иоанна Крестителя. Вслед затем Добрыня подвергся небесной каре: когда он переправлялся в лодке через Волхов, внезапно поднялся вихрь, опрокинул лодку, и посадник утонул. Волховское побережье Торговища, наполненное торговыми складами и лавками, служило главной пристанью для торговых судов; вообще это было самое оживленное, самое многолюдное место в городе. Тут же находился и «великий мост», который с Ярославова двора вел через Волхов прямо в детинец.

Славянский конец, которого главная улица называлась Славно, простирался до Федорова ручья, впадающего в Волхов с правой стороны. А за этим ручьем до следующей речки Витки лежал конец Плотницкий. Самое название его показывает, что первоначально он был поселением ремесленников, особенно плотничьих мастеров, которыми в древности славился Великий Новгород. Что здесь селились не одни плотники, указывают названия старинных улиц: Молоткова, Котельницкая, Щитная и др.

Пять означенных концов с внешней своей стороны были окопаны рвом и валом и укреплены деревянными стенами, т. е. срубами, засыпанными землей, а также огорожены тыном, или частоколом; но башни или костры, заключенные в этих валах, могли быть сооружены из камня, по крайней мере некоторые. Впрочем, незаметно вообще, чтобы новгородцы прилагали большое старание об укреплении своего города. Самой надежной защитой от неприятельских нападений служили им топкие болотистые окрестности и дремучие леса. Кроме топей и болот, окрестности эти изрезаны целой сетью речек, ручьев, волховских протоков и озер; из последних самое большое Мячино, которое тянется налево от Волховского верховья почти вплоть до Софийской стороны. Направо Волхов по выходе из Ильменя отделяет рукав Волховец, а под самой Торговой стороной — другой рукав Жилотуг, который потом соединяется с Волховцем. Между истоками этих двух рукавов правый берег Волхова образует небольшое возвышение; здесь-то и находилось так называемое Городище, или загородный княжий двор, расположенный верстах в трех от города. Князья новгородские с XII века редко жили в самом Новгороде и приезжали на Ярославов двор только в случаях надобности.

Обычным же их пребыванием было село Городище, где около княжего терема и гридницы помещались жилища его дружины, его охота и разные хозяйственные принадлежности. Здесь усердием князей сооружено несколько придворных храмов и, между прочим, церковь Благовещения, построенная Мстиславом Мономаховичем. Этой церкви было подарено им богато украшенное Евангелие, сохранившееся до нашего времени и известное под именем «Мстиславова» (хранится в Московском Архангельском соборе). Кроме Городища, окрестности Новгорода обиловали другими селениями и поселками. Особенно многочисленны были поселки монастырские. Великий Новгород количеством своих храмов превосходил все другие города Древней Руси (по одним летописям их можно насчитать более пятидесяти); точно так же ни один город не мог поспорить с ним числом окрестных монастырей. Почти все места, наиболее удобные для поселения вокруг Новгорода, т. е. более сухие и возвышенные, были заняты обителями.

Древнейшим и знаменитейшим из новгородских монастырей был Георгиевский, или Юрьев, на левой стороне Волховского верховья, насупротив Городища. Основание его возводится преданием ко времени Ярослава-Георгия. Но строителем каменного Георгиевского храма и щедрым покровителем этой обители был все тот же любимый новгородцами Мстислав Владимирович с своим сыном Всеволодом-Гавриилом. Известна грамота, данная ими Юрьеву монастырю на некоторые земли и судные пошлины. В числе главных вкладчиков в эту обитель, очевидно, была богатая семья посадника Мирошки Нездилича; сам он умер здесь монахом; а подле отца погребен и сын его посадник Дмитрий. Игумен Юрьевского монастыря занимал первое место между другими игуменами и, судя по летописи, назывался «новгородским архимандритом». Избрание его почиталось настолько важным, что в нем принимали участие все новгородские власти. Так в 1226 г. игумен Савватий, чувствуя приближение кончины, призвал к себе владыку Антония, посадника Иванка и другие почетные лица и просил их сообща с юрьевскою братиею выбрать своего преемника. Выбор пал на какого-то гречина, священника из церкви Константина и Елены, которого немедленно постригли в иноки; а затем владыка соборне поставил его игуменом.

Ближайшие к Юрьеву обители были: Перынский, у самого истока Волхова из Ильменя, основанный, по преданию, на холме, где стояло капище Перуна, и Пантелеймонов, на берегу озера Мячина, основанный, вероятно, Изяславом II — Пантелеймоном; по крайней мере сохранилась его грамота этому монастырю. Несколько далее от Юрьева на берегу того же Мячина озера находился монастырь Благовещенский, учрежденный святым владыкой Иоанном и его братом Григорием. Построение каменного храма в этой обители народ украсил такой легендой. Когда у братьев-строителей недостало денег на окончание здания, они обратились с молитвой к Богородице. На другой день у ворот монастыря явился конь, навьюченный двумя мешками, с серебром и золотом; мешки сняли, и конь исчез. Подле Благовещенского стоял другой монастырь в честь Богородицы, Аркажский, названный так по име ни игумена Аркадия, первого выборного владыки Новгородского. В этом монастыре, подобно своему отцу Михалку, постригся и погребен знаменитый посадник Твердислав; тогда как жена его постриглась в женском новгородском монастыре св. Варвары. Кроме последнего известны еще древнейшие женские монастыри: Воскресенский, на берегу озера Мячина, и Покровский-Зверин, на берегу Волхова за Неревским концом. Судя по названию, надо полагать, что вблизи его находился княжий зверинец.

Переходя с левого волховского берега на правый, у самого Плотницкого конца встречаем Антониев монастырь, основанный в начале XII века в честь Рождества Богородицы. Антоний Римлянин является одним из первых местночтимых святых Великого Новгорода. Житие его красноречиво повествует о том, как Антоний чудесно приплыл на камне из Рима в Новгород, как он соорудил богатый храм Рождественский на том месте, где пристал камень, и основал при нем обитель. Но летопись Новгородская ограничивается только коротким упоминанием о заложении «игуменом Антонием» каменного храма Богородицы в 1117 году, о сооружении им каменной монастырской трапезницы и его кончине, последовавшей в 1147 году. Далее, верстах в десяти вниз по Волхову, на возвышении правого берега красуется монастырь Хутынский, основанный в конце XII века другим местным святым, Варлаамом. Он в миру назывался Олекса Михалевич, был уроженец Великого Новгорода, сын достаточных родителей. Подобно Феодосию Печерскому и другим угодникам, он с юных лет имел влечение к иноческой жизни и долго ходил по разным пустыням, пока не основал собственной обители на месте, называемом Хутынь. Летопись Новгородская под 1192 годом занесла известие о сооружении на Хутыне храма в честь Спаса Преображения чернецом Варлаамом. Владыка Гавриил освятил и храм, и основанный при нем монастырь; а в следующем году Варлаам уже скончался. Покровительствуемый некоторыми боярскими семьями, одаренный землями, рыбными ловлями и другими угодьями, Хутынский монастырь вскоре занял важное место в числе новгородских святынь, наряду с монастырями Юрьевым и Антоньевым; а основатель его сделался одним из самых любимых героев новгородских легенд.

В окрестностях Славянского конца и Городища, на правом берегу Волховца, на пригорке Нередица находился монастырь Спас-Нередицкий. Основателем его был тот самый безудельный князь Ярослав Владимирович, который три раза сидел на Новгородском столе. Летом 1198 года он построил здесь храм Спасо-Преображенский, который уцелел до нашего времени в первобытном своем виде и служит одним из самых любопытных памятников Новгородской старины. Это небольшой квадрат с тремя обычными алтарными полукружиями, с узкими окнами и голосниками, т. е. глиняными кувшинами, вделанными в своды и стены. Замечательна особенно фресковая стенная иконопись в довольно строгом византийском стиле с полугреческими, полуславянскими надписями. Между прочим, тут на южной стене под хорами изображен сам основатель храма князь Ярослав. По обычаю византийскому, он стоя держит в руках сооруженную им церковь; а перед ним сидит Спаситель благословляющий. Ярослав изображен в обычной княжеской одежде: на нем большой клобук с меховым околышем и верхний плащ, или корзно, из дорогой шелковой ткани с разноцветными узорами. Князь имеет продолговатое лицо с крупным носом, большими глазами, довольно длинными темными волосами и бородою. Вообще это портретное изображение есть почти единственный в таком роде и потому очень драгоценный для нас памятник русской домонгольской старины.

Далее заслуживают упоминания из окрестностей Новгорода: Рождественский монастырь в соседстве Плотницкого конца с своими скудельницами, или кладбищем; поле Волотово на правом берегу Волховца с сопкою, или могильным курганом, который позднейшие книжники назвали могилой мифического Гостомысла; а также монастырь Николы на Липне посреди топких болот, около впадения реки Меты в озеро Ильмень. Основание его, по словам предания, принадлежит Мстиславу Мономаховичу: в память своего исцеления от тяжкой болезни действием чудотворной иконы Св. Николая, князь соорудил в его имя, во-первых, соборный храм на Ярославовом дворе, а во-вторых, монастырь близ того места, где обретена икона. Насупротив этого монастыря по другую сторону озера Ильменя лежит княжее село Ракома, в котором живал еще Ярослав I, когда сидел на Новгородском столе[17].

Отлогие Ильменские прибрежья заняты были не одними пустынными пространствами; они пестрели также лугами, рощами, монастырскими поселками, рыбачьими слободами. Из последних наиболее известна Взвадь, или Озвад, на устье Ловати; в летнюю пору здесь производилась и княжая охота на зверя. Этот южный берег, заключенный между устьями Шелони и Ловати, возвышеннее и круче других берегов, и местами состоит из плитяных утесов. На той же южной стороне Ильменя лежит один из главных новгородских пригородов, Руса, по обеим сторонам Полиста, в который впадает в самом городе речка Порусья. Расположенная в открытой ровной местности Руса по обычаю состояла из внутренней крепости, или детинца, и внешнего города, или посада. Здесь находился Спасо-Преображенский монастырь, в котором игумен Мартирий построил каменный храм Спаса; вскоре затем этот игумен был избран на владычнюю кафедру Новгородскую. Руса замечательна в особенности своими соляными источниками, из которых уже с давних времен жители вываривали соль. Несколько ниже города Полист соединяется с Ловатью, недалеко от ее впадения в Ильмень; таким образом, Руса в летнее время имела с Новгородом судовое сообщение. Река Ловать, впадающая в озеро несколькими рукавами, представляет одну из главных водяных артерий Новгородской земли. Она была частью великого водного «пути из Варяг в Греки». Имея тихое, спокойное течение в нижней своей части, она быстра и порожиста в средней; однако была сплавною и даже судоходного во время весенней воды, начиная от самых Лук. Этот город (после Великие Луки) лежит уже в южном краю Новгородской земли, на пограничье с Полоцкой и Смоленской, в местности волнистой и покрытой густыми лесами. Вследствие своего пограничного значения Луки были довольно хорошо укрепленным городом. С конца XII века, когда упала сила Полоцкого княжения и оно начало подпадать Литовскому влиянию, Луки почитались оплечьем Новгороду от Литвы, и в княжение Ярослава Владимировича здесь, для охранения границ, сидел сын его Изяслав, который тут и скончался летом 1198 г. А осенью того же года полочане вместе с Литвой уже воспользовались смертью князя, напали на Луки и сожгли посад, но не могли взять самого города.

Как Луки с конца XII века служили оплечьем с юго-запада, от Литвы, так и другой еще более важный пригород, Псков, или Плесков, около того же времени явился главным оплотом Новгородской земли с запада, от немцев, утвердившихся в Прибалтийском крае. Этот город расположился на правом берегу реки Великой, в нескольких верстах от ее впадения в Чудское озеро, посреди низменной ровной области, изобилующей озерами, болотами и песчаными холмами. Ядро города, или детинец (Кром, т. е. Кремль), стоит на возвышенном мысу, который образуется впадением речки Псковы в Великую; тут красуется главная псковская святыня, каменный собор Св. Троицы, с гробницей своего строителя Всеволода-Гавриила. Посад, примыкавший к этому детинцу, впоследствии получил название Застенья, хотя в свою очередь он был тоже укреплен каменной стеной. На другой стороне Псковы возникла часть города, называемая Запсковьем; а слобода, расположенная за рекой Великой, называлась Завеличьем; там был монастырь и каменный храм Св. Спаса, построенный владыкой Нифонтом. Известняковая плита, залегающая под глинистой и песчаной почвой окрестной местности, доставляла обильный материал для каменных храмов и стен Пскова.

Предприимчивый, промышленный дух, войны-с соседями, латышами и чудью, и дани, с них собираемые, содействуя обогащению жителей, рано возбудили в них стремление к политической самобытности. Уже в XII веке псковитяне пытаются стать в независимые отношения к Великому Новгороду. Первая попытка, как известно, произошла при Всеволоде-Гаврииле, который, будучи изгнан из Новгорода, нашел убежище в Пскове. После его смерти Псков снова является новгородским пригородом; но нередко получает отдельного князя, особенно с началом опасного соседства немцев, когда усилилась потребность в обороне Новгородской земли с этой стороны. В то же время усилилось и торговое значение Пскова: он сделался главным посредником в сухопутных сношениях Северной Руси с Ригой и другими немецкими городами в Ливонии. Псковское же судоходство принуждено было ограничиться протяжением длинного Чудского озера и нижними частями некоторых его притоков. Принимая в себя множество рек и речек, озеро имеет своим стоком реку Нарову, впадающую в Финский залив. Неподалеку от своего устья эта река преграждается плитяным уступом, или известным Нарвским порогом, который запирал доступ к морю судам, плавающим по Чудскому озеру. Верстах в тридцати к западу от Пскова на самом пограничье с Ливонией стоял древний Изборск, когда-то главное русское поселение в том краю. Находясь в стороне от речных путей, он с возвышением Пскова начал терять свое прежнее значение.

Из всех новгородских пригородов в эпоху дотатарскую только один мог поспорить с Псковом своим торговым и политическим значением. Это Ладога. Она лежала на левом берегу Волхова, верстах в десяти от впадения его в Ладожское озеро; была крайним северорусским узлом того торгового движения, которое совершалось по Великому водному пути, и служила пристанью, куда издавна приходили варяжские корабли. Далее вверх по Волхову эти морские суда не могли следовать; ибо в нескольких верстах уже встречались Волховские пороги. Около последних товары обыкновенно перегружались на более мелкие суда и только в вешнюю пору могли с помощью бечевы пройти пороги против течения; а в другое время товары перевозились на телегах мимо порогов до пристани Гостиного Поля, где снова нагружались на лодки; или же товарное сообщение Ладоги с Новгородом совершалось обозами по санному пути. Богатство и важное значение Ладоги привлекали из-за моря не одних торговцев, но также пиратов и завоевателей. Шведы не раз приплывали с войском и пытались захватить в свои руки этот город, как ключ к Великому Новгороду. Ладога, кроме того, служила опорным пунктом новгородского господства над соседней Чудью и Карелою. По всем этим причинам об ее укреплении прилагались особые заботы. Во время великого княжения Мономаха и новгородского княжения сына его Мстислава ладожский посадник Павел заложил вокруг детинца каменные стены, вместо прежних деревянных (1116 г.). Сохранившиеся доселе остатки ладожских стен показывают, что они были построены из булыжных камней и плитняка с дубовыми связями; по углам возвышаются круглые башни с узкими продолговатыми отверстиями для метания стрел. Здесь, так же, как во Пскове, каменным постройкам способствовали в изобилии рассеянные по окрестной стране породы плитняка. Владыка Нифонт построил в Ладоге каменный храм во имя св. Климента, Внутри детинца была еще каменная церковь св. Георгия, которая, подобно помянутой выше Спасо-Нередицкой церкви, служит в каше время любопытным образцом древних новгородских храмов и их стенного фрескового расписания. В Ладоге, как и в Новгороде, проживали при своих складах купцы готландские; в XIII веке находим здесь латинскую церковь во имя св. Николая; она, вероятно, находилась на той улице, которая называлась «Варяжскою». Новгородские суда, отправляясь из Ладоги в Готланд, переплывали бурное озеро Нево, или Ладожское, и потом широкой, многоводной Невой выходили в море. Любопытно, что в эту эпоху мы не видим со стороны Северной Руси стремления какой-либо твердыней закрепить за собой этот конец Великого водного пути и стать прочной ногою на самом устье Невы; хотя там и собирались дани с окрестных ей чудских народцев. Только впоследствии (в XIV веке) новгородцы как бы спохватились и построили укрепление на Ореховом острове, при выходе Невы из Ладожского озера. Следовательно, и на этой главной водной ветви мы видим то же явление, как и на Двине. Медленно, постепенно распространяла Русь свои поселения на северо-запад и не особенно стремилась к морским берегам, сохраняя стародавнюю привычку к излюбленному судоходству по многочисленным и многотрудным речным путям Восточной Европы.

На другом краю Новгородской земли, на пограничье с Суздальскими владениями находилось также укрепленное и вместе торговое новгородское поселение, известное под именем Нового Торга, или просто Торжка. Он лежит на Тверце, левом притоке Волги. Верховьями своими Тверца сближается с Мстою или собственно с озером Мстино, из которого вытекает последняя. Только небольшой волок (на который указывает название Вышнего Волочка) разделял тут Ильменско-Ладожский водный путь от Волжского, и потому, естественно, Торжок получил весьма важное торговое значение. Это был один из тех пригородов, где новгородцы держали не только посадника, но и особого князя для обороны от соседей. Торжок служил приманкой для сильных суздальских князей и вообще занимал видное место в их отношениях к Великому Новгороду. Другим узлом, соединявшим Ильмень с Волгой, служило многоветвистое, обильное островами и рыбой озеро Селигер; с одной стороны оно дает начало Волге, а с другой — небольшим волоком отделяется от реки Полы, притока Ильменя. От озера Селигер шел рубеж Новгородской земли с Смоленскою по верхнему течению Волги. Миновав смоленский пригород Ржеву и суздальский Зубцов, новгородские владения переходили на правую сторону Волги, и здесь посреди широкого волока, или сухопутья, стоял пригород Волок, от речки Ламы прозванный Ламским. Отсюда рубеж с Суздальской землей круто поворачивал на север к Белому озеру. В той стороне самым значительным пригородом были Бежичи, на верхнем течении Мологи, средоточие новгородских поселений в области Веси.

Все означенное пространство вокруг озера Ильменя составляло собственно волю Новгородскую. Здесь славянорусское население преобладало над инородческим, за исключением северной полосы, то есть прибережьев Финского залива и Ладожского озера, где чудские племена еще вполне сохраняли свою народность. Эта Новгородская земля исстари делилась на многие волости и погосты. Но уже в дотатарскую эпоху встречается более крупное деление на так наз. сотни и «ряды»; последние являются предшественниками позднейших пятин. Так, в уставе князя Святослава Ольговича 1137 года видим «Обонежский ряд» и «Бежецкий ряд». То же свидетельство указывает, как рано новгородская колонизация направилась на северо-восток: уже в первой половине XII века пространство между Волховом и Онежским озером, и даже за озером, составляет часть собственной Новгородской земли. А между тем на западной стороне Ладожского озера, в Карелии, Новгород ограничивался собиранием дани, и если он имел там свои поселения, то очень немногие. Зато видны некоторые заботы о водворении христианства в том крае. В 1227 году князь новгородский Ярослав Всеволодович после удачного похода на Емь, по свидетельству летописи, послал крестить Карелу, которая и была крещена в большом числе.

С северо-западной стороны, т. е. со стороны Финляндии, новгородцы встретили разные препятствия для распространения своего владычества. Во-первых, сама природа не благоприятствовала их движению. Бесчисленные озера хотя и соединены друг с другом протоками, но эти протоки большей частью загромождены скалами и порогами, и потому не представляют удобных водных путей. Во-вторых, туземные чудские племена более, чем другие их соплеменники, отличались бедностью и свирепостью. Ближайшее к новгородцам племя карельское еще без особого труда подчинилось их господству; но следующие за ним племена Еми и Суми занимались морским разбоем и сами производили набеги на Новгородскую землю, а также и на Карелу; так что иногда надобно было предпринимать трудные походы только для их обуздания. В-третьих, новгородцы рано встретились в этом краю со смелыми, предприимчивыми скандинавами, именно со шведами, которые издавна стремились распространить свое владычество по морским побережьям Финляндии и в XII веке начали основывать здесь укрепленные поселения. Вместе с тем они не раз пытались завладеть и самым ключом к Великому водному пути, т. е. берегами Невы и устьями Волхова. Известно, что отсюда они были отбиты новгородцами, которые в течение XII века иногда вступали в битвы со шведскими кораблями в открытом море или вместе с подвластной Карелою нападали не только на берега Финляндии, но и на самые берега Швеции. Однако, как мы заметили, открытое море не было любимой стихией славянорусского племени, и потому новгородцы вообще слабо поддерживали борьбу со шведами в Финляндии; а заботились главным образом о свободном торговом пути в Балтийское море. Таким образом, распространению новгородского господства по обеим сторонам Финского залива почти одновременно был положен предел: на южной — немцами, на северной — шведами.

Заморским иноземцам немало помогло то обстоятельство, что главное внимание новгородцев в те времена было отвлечено на юго-восток, то есть на отношения к сильным князьям суздальским, и на северо-восток, куда их колонизация распространилась широкой полосой по великим судоходным рекам, почти не встречая себе достойных соперников. Новгородские удальцы достигали западных берегов Белого моря, которое они называли Тре (Терский берег), и здесь облагали данью дикую Лопь. Но главное движение повольников и колонистов направлялось в так наз. Заволочье, т. е. в область Северной Двины и ее притоков. Что туземная, или Заволоцкая, Чудь не без борьбы подчинилась новгородцам, на это указывает судьба князя Глеба Святославича, убитого в том краю, конечно, при наложении, или при сборе, дани (1079 г.). Кроме туземцев новгородские отряды, собиравшие дань, иногда должны были вступать в борьбу с дружинами суздальских князей, которые также имели притязания на тот край и старались подчинить его себе. Новгородцы, однако, сумели пока отстоять Заволочье с этой стороны. Оно в особенности привлекало их обилием пушного зверя, который составлял одну из главных статей новгородской торговли. Не ограничиваясь сбором дани и торговыми сношениями с туземцами, новгородцы скоро завели свои поселения, или погосты, на Северной Двине и ее левых притоках, особенно на Емце, Ваге, на притоке последней, Вели, а также на Сухоне, каковы: Вологда, Тотьма, Шенкурск, Емец и др, чем и положили начало обрусению Заволоцкой Чуди.

На восток от Северной Двины начинались неизмеримые пространства, которые благодаря таким судоходным рекам, как Вычегда, Кама и Печора, издавна посещались новгородскими торговцами и повольниками. Эти земли, известные тогда под названиями Пермь, Печера и Югра, новгородцы причисляли к своим владениям. Их дружины время от времени ходили туда и вооруженной рукою собирали дань, где могли; но тем и ограничивались подчиненные отношения того края к Великому Новгороду. Еще в конце XI века новгородские торговцы достигали Северного Урала, и здесь вели меновую торговлю с Югрою. По известию начальной летописи, записанному со слов боярина Гюряты Роговича, торговля эта сопровождалась самыми первобытными приемами. Новгородцы привозили сюда наиболее необходимые в домашнем быту железные орудия, в особенности ножи и топоры, и раскладывали свои товары; туземцы являлись с пушными шкурами и молча, объясняясь знаками, обменивали их на вещи, которые хотели приобрести. Высокие горы и пропасти, покрытые снегом и лесом, заграждали дальнейшие пути предприимчивым новгородцам. Однако уже в то время они, кажется, переваливали за Уральский хребет и доходили до берегов Оби. Из северовосточных окраин Европы привозились не только драгоценные меха пушных зверей, но и дорогие металлы, т. е. золото и серебро, которые благодаря меновой торговле приходили из уральских и алтайских рудников, когда-то подвергавшихся разработке. Торговые сношения, конечно, подготовляли между туземцами новгородское влияние, особенно между промышленными зырянами, в области речки Вычегды. Но сбор дани нередко встречал ожесточенное сопротивление со стороны туземцев, преимущественно Угорского племени, которое не было чуждо воинственного духа, имело укрепленные селения и жило под управлением собственных родовых князей, ревнивых к сохранению своей власти и своей народности.

Под 1187 годом Новгородская летопись заносит краткое известие об избиении на Печере и за Волоком новгородских сборщиков дани; причем их пало до ста человек. В XII и XIII веках новгородские князья, лично совершавшие походы на Чудь Эстонскую и Ливонскую, обыкновенно не ходили сами в отдаленные северо-восточные края. Сюда Великий Новгород посылал или своих воевод, или ватаги повольников; последние собирались охотою, ради добычи и удальства, вокруг какого-нибудь прославившегося своими подвигами боярского или купеческого сына, который и становился их ватаманом. Вероятно, в связи с помянутым избиением новгородских данников на Печере спустя пять или шесть лет был предпринят большой поход для усмирения возмутившейся Югры.

Новгородская рать под начальством воеводы Ядрея (отец архиепископа Антония) вошла в Югорскую землю, взяла один город и подступила к другому, более крепкому, в котором заперся какой-то из наиболее сильных туземных князьков. Югра прибегла к хитрости; она завязала переговоры, соглашалась уплатить дань и просила только подождать, пока соберут назначенное количество серебра, соболей и других припасов. А в самом деле князек собирал воинов. Когда их набралось достаточно, он послал звать в город воеводу с двенадцатью лучшими людьми. Тот действительно отправился и взял еще с собою священника Ивана Легина. Все они были избиты накануне праздника св. Варвары (следовательно, 3 декабря). Таким же образом заманили еще тридцать лучших людей; потом пятьдесят. Летопись обвиняет какого-то изменника Савку, который вошел в заговор с югорским князем и, между прочим, посоветовал ему непременно убить Якова Прокшинича; а иначе последний опять придет с войском и опустошит его землю. Этот Прокшинич принадлежал к знатной новгородской фамилии и, вероятно, отличался воинскими доблестями. Новгородская рать уже стояла шесть недель под городом и начала изнемогать от голоду. На Николин день Югра внезапно напала на нее и избила большую часть; осталось только восемьдесят человек. Целую зиму в Новгороде не было вести об этой рати, к великому сокрушению князя Ярослава Владимировича, владыки Мартирия и всего народа. Только следующим летом, 1194 года, воротились оставшиеся в живых. Тут начались перекоры и обычная новгородская расправа. Очевидно, в новгородской рати не было единодушия; распри и соперничество знатных людей проявились даже в виду неприятеля. Кроме Савки, погибшего на походе, воротившиеся обвиняли в измене и других людей. Трое из них были убиты; а прочие откупились от смерти большими деньгами. Затем в течение довольно долгого времени не слышно о походах в Югру, хотя Великий Новгород и продолжал считать ее в числе своих данников.

От подобных походов, снаряжаемых самим Великим Новгородом, надобно отличать предприятия повольников, или ушкуйников, которые спускались по рекам, заходили в их притоки, зимою перетаскивали свои лодки, или ушкуи, в соседние реки и далеко проникали в земли инородцев, промышляя себе добычу и открывая новые пути для новгородской торговли и господства в дальних краях. Иногда они оставались там, заводили поселения и таким образом распространяли новгородскую колонизацию. Одна из таковых вольных дружин положила основание особой Вятской земле, или самостоятельной Хлыновской общине.

Вот как рассказывает об этом событии местная (Хлыновская) летопись.

В 1174 году дружина ушкуйников спустилась по Волге до Камы. Часть их осталась на берегу сей последней и вздумала здесь поселиться. Другие отправились далее на север и начали воевать встречных вотяков. Рекой Чепцой они вошли в реку Вятку, и тут на левом берегу последней увидали селение, укрепленное рвом и валом. Место это понравилось новгородцам, и они решились взять его силой. Несколько дней воины говели, молились; наконец сделали приступ, и 24 июля, в праздник Бориса и Глеба, овладели городком. Первоначально его назвали «Балванским»; но, основавшись здесь и построив храм во имя Бориса и Глеба, переименовали городок в Никулицы н. Между тем оставшиеся на Каме товарищи нашли свое поселение неудобным и двинулись вверх по реке Вятке, на которой воевали черемисский городок Кокшаров, впоследствии переименованный в Котельнич. Потом обе части соединенными силами между Никулицыным и Котельничим основали третий город на высоком левом берегу Вятки при впадении в нее Хлыновицы и назвали его Хлынов (ныне губерн. город Вятка). Этот последний и сделался средоточием новгородских поселений в Вятской земле, то есть старшим городом, к которому остальные относились как пригороды и погосты.

Усиленные новыми выходцами из Новгородской и Двинской земли, вятчане не только с успехом отражали нападения соседних черемис и вотяков, но налагали на них дани, и постепенно распространяли свои поселения. Затерянные посреди глухих лесов и чудских народцев, они образовали особую вечевую общину, которая не признавала над собой власти Великого Новгорода, т. е. не платила ему даней и не принимала от него посадников, а управлялась своими выборными властями; причем, однако, сохраняла обычаи и строй новгородской жизни. Это была единственная самобытная русская область, которая обходилась без князя. Отдаленность и затруднительные сообщения (так как Волжский путь шел через Суздальские земли) препятствовали Великому Новгороду силою смирить непокорных колонистов; но он не оставлял своих притязаний на господство. Отсюда возникла продолжительная вражда между ним и Вятскою землею[18].

XI

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ. ВСЕВОЛОД БОЛЬШОЕ ГНЕЗДО И ЕГО СЫНОВЬЯ

Славяно-русская колонизация в Суздальском крае и деятельность Юрия Долгорукого. — Андрей Боголюбский. — Предпочтение Владимира-на-Клязьме, стремление к единовластию и самовластию. — Походы на Камских Болгар. — Подвижники и епископы Суздальской земли. — Сооружение храмов. — Отношения к дружине. — Кучковичи. — Убиение Андрея. — Беспорядки. — Борьба дядей с племянниками и соперничество старших городов с младшими. — Михаил Юрьевич. — Всеволод Большое Гнездо. — Его земская и внешняя политика. — Боярство. — Болгарский поход. — Пожары и постройки. — Семейные дела. — Племянник. — Размолвка с старшим сыном. — Спор Константина и Юрия. — Участие Мстислава Удалого. — Липицкая битва. — Константин, великий князь. — Юрий II. — Новые походы на Болгар и Мордву. — Суздальско-новгородские отношения. — Поведение псковичей. — Смены новгородских посадников и владык

Земли Суздальская и Рязанская, занимавшие пространство между верхней Волгой и средней Окой с притоками, суть младшие члены великой семьи древних русских областей. В эпоху Владимира Великого и Ярослава I они составляли еще глухие, далекие страны с редким населением. Вот почему при раздаче уделов они или отдавались младшим сыновьям Киевского князя, или служили прибавкою к другим уделам. Так, Суздальская область придана была к Переяславскому княжению Всеволода Ярославича, а Рязанская — к Черниговскому Святослава Ярославича. Когда же потомство их разветвилось, эти области сделались уделами младших ветвей. Ростовско-Суздальский край, как известно, достался меньшому сыну Владимира Мономаха, Юрию Долгорукому.

Древнее население этого края составляло финское племя Меря, когда-то многочисленное и довольно зажиточное, но давно уже обрусевшее, так что о нем мы можем приблизительно составить себе понятие только по родственным и соседним ему народам, каковы с одной стороны Весь, с другой — Мордва и Черемисы. Согласно с мирным предприимчивым характером племени, мерянские поселения не выдвигались на берега великих судоходных рек как Волга, а уединялись в лесную глушь. По свидетельству русского летописца, средоточием их поселений были места около озер Неро и Клещина, в области незначительных рек Которосло, Большой и Малой Нерли. Здесь встречаем мы старинные города Суздальской земли: Ростов — на озере Неро, Суздаль — на Малой Нерли и Переяславль — на озере Клещино. Вероятно, это были важнейшие мерянские поселения, в которых пришлая Русь издавна утвердилась, т. е. построила детинцы и заняла их своими дружинниками, чтобы отсюда владеть окрестной землей. Славяно-русское движение направлялось в ту сторону двумя путями: с запада из области смоленских и новгородских кривичей, с юга — из земли северян и вятичей. Переяславль-Залесский, лежащий при впадении речки Трубежа в озеро, своим названием напоминает Переяславль-Русский на Трубеже, следовательно, указывает на переселенцев из Южной Руси. Некоторые другие суздальские города своими именами также свидетельствуют о прямом участии русских князей в этой колонизации; таковы: Ярославль на Волге, основанный Ярославом, и Владимир-на-Клязьме, построенный или Владимиром Великим, или Мономахом. Последний, по его собственным словам (в Поучении), несколько раз предпринимал поездки в Ростовский край, конечно, для устроения земских дел. Главным же устроителем края почитается Мономахов сын Юрий Долгорукий. Ему приписывают построение Юрьева-Польского, получившего его имя, далее Коснятина, Москвы и Дмитрова, названного в честь его младшего сына Всеволода-Димитрия. Может быть, он же основал заволжские города Кострому и Галич, прозванный Мерским, или Мерянским, в отличие от Галича-на-Днестре.

Кроме построения новых городов и обновления старых, Юрий Долгорукий был также усердный храмоздатель, и вообще он много заботился об утверждении христианства в своих инородческих волостях. Из его сооружений доныне существуют соборные храмы в Переяславле и Суздале. Последний город пользовался его предпочтением; он имел свое пребывание в нем, а не в старейшем Ростове. Но едва ли справедливо приписывать Юрию главную честь русской колонизации в том краю. Он уже не имел в своем распоряжении таких обширных чисто русских уделов, как его отец Мономах или дед Всеволод, а тем более прадед Ярослав, и действительно не мог в таком количестве, как они, переводить дружинников и смердов с юга на север. Надобно полагать, что он нашел здесь уже значительное русское поселение, судя по той сравнительной скорости, с какой пошло обрусение туземцев. (Археологические раскопки курганов также свидетельствуют, что славяно-русская колонизация направилась в этот край еще во времена языческие.) Не лишено вероятности одно известие, которое говорит, что Юрий старался привлекать к себе переселенцев разными льготами и «подаяниями», и притом созывал людей отовсюду; так что кроме русских к нему приходило много Болгар, Мордвы и Угров[19]. Долгорукий был умный, деятельный князь-хозяин; о том свидетельствуют плоды его трудов. Суздальская область вскоре сделалась настолько сильной и богатой, что доставляла своему князю средства для обуздания такого соседа, как Новгород Великий, и для предприятий в Южной Руси. Известно, что Юрий, несмотря на долгое пребывание и усердную деятельность на севере, никогда не переставал стремиться к берегам Днепра, сначала в Южный Переяславль, а потом и в самый Киев. Известно, что под конец жизни он достиг цели своих стремлений и умер на Великом Киевском княжении.