Меч и Крест

Вновь раздался одобрительный возглас норманнских воинов.

Ричард Дренго, находясь на службе у Хэмфри Отвиля, снискал себе славу своими дерзкими набегами, занимаясь откровенным разбоем. Он захватил замок Генцано, убив его прежнего владельца и всю его семью, и скоро настолько расширил свои владения, что его дерзость разгневала Дрого Отвиля.

Ричард всегда ездил в сопровождении большого отряда своих рыцарей, и Дрого пришлось прибегнуть к обману, чтобы заманить Ричарда в ловушку, схватить его и бросить в темницу. Не помогло и заступничество Хэмфри Отвиля, говорившего, что нельзя, вот так просто, кидать в тюрьму, представителя столь знаменитого и знатного рода, что остальные нормандцы не поймут этого, и начнут возмущаться, а затем и подымут бунт. Но Дрого был непреклонен. Он твёрдо решил навести железный порядок на своих землях.

И долго бы сидеть Ричарду в подземелье замка в Венозе, если бы, в 1048 году, не умер его двоюродный брат, граф Аверсы Райнульф II. Он оставил малолетнего сына Германа, и Гвемар Салернский, продолжая поддерживать дружеские отношения с Дрого Отвилем, упросил того, чтобы он отпустил из плена Ричарда Дренго. Так Ричард стал в Аверсе опекуном малолетнего графа Германа.

Гвемар Салернский напомнил о себе, и Ричард, в признательность ему за своё освобождение, дал князю свои заверения в поддержке и вечной дружбе.

Олаф Бриан был слишком умён, и не стал спрашивать, куда подевался малыш Герман. Все и так, вот уже полгода, поговаривали о том, что малолетний граф Аверсы, неожиданно исчез. Когда, куда, не известно. И с 1049 года, графом Аверсы стал Ричард Дренго.

– Как ты? Я смотрю, ты нашёл своего сына. Радуюсь вместе с тобой!

Олаф тяжело вздохнул и вложа меч в ножны, сел, почёсывая свою бороду.

– Это мой младший сын, Маркус, а старшего, Бьёрна, я так и не отыскал.

И Олаф поведал Ричарду всё, о своих бесплодных, трёхлетних поисках сына. О-о-о, где он только не побывал! И в Риме, где в охране различных пап и в знатных семействах, служило множество нормандцев. И в свободном, нейтральном городе Неаполе. Был в Салерно. Исходил всю Апулию. Через друзей и знакомых, побывал даже у византийцев, где выспрашивал о сыне у служивших императору варягов.

– Никто ничего не слышал о нём и не знал! Всё без толку! Всё бесполезно! Где его искать?

Олаф был в отчаянии, но не собирался сдаваться и прекращать поиски. Но уже заканчивалось серебро, которое он взял взаймы, под залог своих земель, у дальнего родственника, епископа Руанского Можера. Пришлось продать коня, седло, сбрую, отпустить восвояси, на вольные хлеба, своих людей.

Рассказывая, он не заметил, как один из людей Дренго, поднялся с лавки и вышел из таверны.

– А мой сын Маркус, вместо того чтобы рьяно помогать мне в поисках и заниматься делами присущими воинам, предпочитает вести богословские беседы и диспуты со священниками и монахами. Ходит по разным монастырям, и вместо того, чтобы расспрашивать там о брате, болтает и читает книги.

– Так твой сын сведущ в грамоте? Похвально. Мало кто из наших норманнов может гордиться таким достойным умением.

Олаф опешил от неожиданного оборота речи Ричарда.

– Слушай, барон, а почему бы тебе не поступить ко мне на службу? Таким отличным воинам как ты, я плачу щедро! И клянусь именем Господа нашего Иисуса Христа, я не засижусь в Аверсе! Впереди нас ждёт много славных дел! А там, глядишь, и отыщется твой сын. Отыщется, отыщется, никуда не денется. Конечно, если он ещё жив.

– Бьёрн жив! Я знаю это!

– Ну вот, когда мы найдём его, то я и его с радостью возьму к себе на службу, если он, хоть чуточку унаследовал твоих талантов и умений. А Маркуса, раз он грамотен и ему по душе богословские беседы, мы сделаем настоятелем какого-нибудь монастыря или епископом. Ну так как?

Олаф пристально посмотрел в глаза Ричарда, немного подумав, кивнул головой.

– Я согласен, – и по обычаю, принося вассальную присягу, вложил свои ладони в руки сеньора, и произнёс слова клятвы.

Ричард выслушал, держа руки барона в своих, вытащил из-за пояса перчатку и положил её в руки Олафа. Теперь, при разрыве отношений, или Ричард мог потребовать свою перчатку назад, если его чем-то не устроит служба барона, либо Бриан, вернёт перчатку своему сеньору, если тот, чем-то обидит его. Но не один рыцарь, не мог нарушить клятву вассальной верности, без ущерба для своей чести и риска навлечь на себя Божью кару.

Дверь распахнулась от сильного удара, и в таверну вбежал Вильгельм де Монтрей. За ним стоял тот воин, который ранее ускользнул из таверны.

– Н-е-е-т! Нет! Я вызываю тебя на поединок, Бриан! Пешим или конным, любым оружием, но немедленно! Я в своём праве граф, и никто не может помешать мне!

Ричард поморщился, но склонил голову в знак согласия.

Глава четвёртая

Они вышли из таверны, прошли рынок, и подошли к большому выгону, где продавали скот, но сейчас тут было пусто. Земля просохла и была хорошо утоптана, и Олаф сказал:

– Здесь! Сражаемся пешими, так как у меня нет коня. Я беру копьё, меч и щит. Ты бери, что хочешь.

Вильгельм де Монтрей, весь трясущийся и бледный от гнева, облизал губы, и выдавил на них улыбку.

– Я, топор, меч и щит. Тебе конец, Бриан. Я убью тебя! Поступлю с тобой так, как вы, поступили с моим отцом! Отрублю уши, кастрирую, отрублю руки и ноги, снесу на хрен твою башку, выколю глаза, а потом помочусь на твой труп!

Монтрей в диком бешенстве орал, брызгая слюной, потрясая боевым топором на длинной рукоятке. Глаза его закатывались, в углах рта клубилась пена, и сейчас он был похож на берсерка, из древних сказаний.

Но Олафа он этим не напугал. Из своего, уже весьма скудного арсенала, Бриан выбрал длинное копьё, с древком из железа и с широким, листовидным наконечником. Как говорил ему его отец, а ему отец его отца, таким копьём, в древние времена, сражались воины германского племени алеманнов. (Алеманны или аламанны (от герм. Alle manner – «все люди»). Древнегерманский союз племён, в который вошли германские племена из распавшихся ранее союзов свевов и маркоманов, а также пришедшие севера ютунги (III в. н. э.).

Несмотря на принятый им образ берсерка, сражавшихся голыми, Монтрей не скинул кольчугу, и не снял шлем. И как только Бриан занял позицию, кинулся в яростную атаку, свирепо и страшно размахивая топором.

Его противник был моложе, более силён и гибок, но Бриан, несмотря на возраст, с завидной сноровкой, уходил от ударов. Топор, с диким свистом рассекая воздух, пролетал возле его головы, едва не подсёк ему ногу и чуть не врезался в щит. Олаф, чувствуя вину, за содеянное с Гильомом Жируа, не хотел убивать его сына, и выжидал момента, чтобы победить, сломать его, не убивая. Может быть он и совершал ошибку, так как нет ничего хуже недобитого врага. Но он не мог поступить иначе.

Устав махать тяжёлым топором, не попадая по противнику, Монтрей отпрыгнул назад, и прокричал:

– Сначала, я убью тебя, гнида, а потом, изрублю на куски твоего сосунка-сына.

Весь бледный, дрожащий от страха Маркус, переживающий за отца, шепчащий молитвы, вздрогнул от этого крика. А Олаф, ответил на него, сильным ударом копья в щит Монтрея.

– Сначала, недоносок, убей меня!

Монтрей отшатнулся от удара Бриана, а затем, с новыми силами, дико крича, набросился на него.

Удар! И Олаф едва успел подставить щит, закрываясь от удара, летевшего ему в голову. Звенящая, острая боль, кольнула руку, отозвавшись стоном в плече.

Лезвие топора застряло в щите, и Монтрей, не выпуская древка, пару раз его дёрнул, стараясь его освободить.

Олаф, крутанув свой щит, открыл правую сторону Монтрея. Тот, в ужасе, ожидая удара, поспешил прикрыть незащищенную грудь щитом. Бриан, отбросив копьё, свободной рукой ухватился за край щита противника, и дёрнул на себя.

Вот они, округлившиеся от удивления, панически искавшие спасения, глаза врага! Один миг, Олаф, лицо в лицо, глаза в глаза, смотрел на Монтрея, а затем, отклонив голову, ударил его наносником шлема в лицо. Голова Монтрея дёрнулась, завязки шлема лопнули, и он слетел, а из рассечённой раны на лбу и из носа хлынула кровь.

Монтрей попытался уйти, но Бриан, снова, сильным рывком, дёрнув его за щит, приблизил его к себе, и снова, ударил головой в лицо. Треснули кости носа, и Монтрей, дико закричав от боли, бросил рукоять топора, стараясь избавиться и от щита, но его рука, застряла в лямках. Он дико закричал, но Олаф, новым ударом головы, вбил ему крик обратно в глотку.

Тело Монтрея обмякло, и Бриан, отойдя на шаг назад, ударом ноги в грудь, поверг противника на землю.

Ричард Дренго, в окружении своих рыцарей, кусая губы, наблюдал за поединком. Он не хотел, чтобы Монтрей, убил такого опытного воина, которого он видел в Бриане, и не хотел, чтобы и Олаф, убил Вильгельма, который приходился ему другом. Он не мог, даже данной ему властью, будучи графом Аверсы, остановить этот бой, и сейчас, бесясь от бессилия, просто смотрел, на повергнутого на землю Монтрея, на то, как Бриан, отбросив щит, с застрявшим в нём топором, подобрал своё копьё, и не приближаясь, смотрит на барахтающегося в пыли, с лицом, залитом кровью, Вильгельма.

Монтрей всё-таки поднялся, и отряхнув кровь с глаз, дико ими вращая, и найдя врага, прокричал:

– Меч!

Подбежавший оруженосец, протянул ему меч. Теперь у него было приимущество! Он был вооружён мечом и щитом, против Бриана, стоявшего, с одиним только копьём!

Новым, страшным напором, Монтрей набросился на врага. Меч, в его руках, окружил Бриана смертельными ударами, но только дважды, Олаф, спасаясь от острой стали, подставил под меч, железное древко своего копья. Всё остальное время, он, мастерски уходил от ударов.

Вот он, снова поймав меч Монтрея на копьё, сделав шаг вправо, правой ногой ударил под левое колено Вильгельма. Нога того подкосилась, и он снова рухнул на землю.

Монтрей, стеная и скрипя зубами от боли, пытался подняться, но выбитое из сустава колено не давало ему сделать это.

Олаф подошёл, и приставил наконечник копья к его груди.

– Давай! Давай! Убивай! Убей, меня! – в дикой ярости кричал Монтрей.

– Нет. Я не буду убивать тебя. И видит Бог, я, меньше всего повинен в том, что Беллемы сделали с твоим отцом.

– Ненавижу! Ненавижу! – плача от боли обиды, шептал Вильгельм де Монтрей.

Глава пятая

Бьёрн, устало привалился к невысокому глиняному забору, и тряхнув головой, сбросил потоки пота заливавшие глаза.

«Чёртова жара! Чёртова пустыня! Чёртово адское пекло!», он, тяжело дыша оглянулся и увидел, как выйдя из дверей одного из домов, ему подаёт знаки Михаил.

Кивнув головой, мол понял, Бьёрн с трудом поднялся на ноги. Они начали штурм этого маленького городишки, затерянного в пустыне, ещё на рассвете, а сейчас, солнце стояло высоко в небе, приближаясь к зениту, а эти долбанные берберы, спаривающиеся с ослицами, и не думали сдаваться, продолжая оказывать им ожесточённое сопротивление.

Пару раз глубоко вздохнув, Бьёрн, прикрываясь щитом, бросился перебегать улицу. Остро вжикнув, у его головы пролетела одна стрела, а вторая, воткнулась в щит и задрожала. «Ненавижу долбанные стрелы!». Вбежав в переулок, он перешёл на шаг, восстанавливая дыхание. До слуха его долетела быстрая речь, и Бьёрн, осторожно ступая, стараясь не звякнуть доспехами, и не задеть мечом или щитом стены узкого переулка, выглянул из-за угла. Десяток берберов, о чём-то оживлённо переговаривались на своём варварском языке. Четверо лучников, уютно расположились на крыше, посылали в перебегающих улицу, стрелу за стрелой. Кому то повезло меньше чем Бьёрну, так как до его слуха долетел пронзительный вопль смертельно раненого, вызвавшего улыбки на лицах лучников.

«А-а-а, чёртовы недоноски!» – Бьёрн, дико и громко крича, влетел прямо в толпу берберов. Ударив щитом сразу двоих и сбив их с ног, Бьёрн, с замахом снёс голову третьему. Ещё два быстрых взмаха мечом, и двое противников, жалобно скуля, повалились в пыль. Удар в щит! Снова! Бьёрн отступил, и выждав момент, достал из-за щита ударом в лицо следующего. Бьёрном овладела приятная ярость боя, и он продолжая ругаться и кричать, отбросил щит, и кинулся на врагов. Он рубил их, не видя ни чего и ни кого вокруг. Только когда он обрушил последний удар на голову поверженного врага, и противников вокруг него не стало, а валялись только их искромсанные и порубленные тела, он, подняв высоко к небу руку с мечом, громко проорал:

– Один!

Стоявший на крыше Михаил, расправившийся с лучниками, удивлённо посмотрел на Бьёрна, носившего на груди крест с изображением распятого Христа, а сейчас взывающего к древнему языческому богу.

В конце улицы, в окружении огромной свиты и телохранителей, сидя на роскошно убранном верблюде, в город въезжал их повелитель Абдуллах ибн Ясин аль Гузулий.

Никто из местных жителей не встречал нового владетеля этих земель, так как мёртвые тела их были разбросаны по улицам города, а кровь их, щедро пролитая, ещё не успела впитаться в песок. Только восторженные крики свиты, пронзительный визг труб, ритмичные удары кракебов и систров, рёв и грохот других музыкальных инструментов, мерная поступь воинов, отбивающих такт ударами копий по щитам, приветствовали покорителя этих земель.

Позади Абдуллаха, шли пешком вожди берберского племени лемтунов Яхья и Абу Бакр.

Уже в IX веке, на земли Западной Африки, пришла мусульманская религия. Наиболее влиятельным берберским племенем этого региона, было племя лемтунов. Они создали относительно устойчивое государственное образование со столицей в городе Аудагост, установили контроль над торговыми путями, обложили данью почти все племена Западной Сахары. Ислам и образование государства, позволил им начать войну против богатой золотом Ганы, объявив тамошних чернокожих жителей – язычниками, не признающими истинного бога – Аллаха, и погрязших в грехах.

Государство лемтунов скоро распалось, но сами лемтуны не исчезли, продолжая существовать, совершая грабительские набеги на соседние племена, захватывая добычу и продавая многочисленных пленников на рынках Магриба (Магриб – название данное средневековыми арабскими географами и историками странам, расположенным к западу от Египта).

В 1036 году, вождь племени лемтунов Яхья ибн Ибрахимв сопровождении наиболее уважаемых лиц своего народа предпринял паломничество в Мекку. То, что они увидели в дороге, привело его к убеждению, что у них дома дело обстоит очень плохо, как в отношении познания вероучения, так и относительно исполнения религиозных обязанностей. Вследствие этого он стал подыскивать ученого человека, который бы согласился пойти с ним в пустыню и проповедовать среди их соплеменников.

И он нашёл такого человека, в богатом городе Сиджильмасе. Звали его Абдуллах ибн Ясин аль Гузулий. Он был большим знатоком учения пророка Мухаммада и правовых законов ислама, обладал высочайшими моральными качествами, праведностью, был прост в общении.

Абдуллах ибн Ясин принял предложение Яхьи ибн Ибрахима, и попытался приучить берберов к строгому соблюдению богословско-юридических законов ислама. Но эти ограничения, не по вкусу пришлись основной массе кочевников.

Яхья ибн Ибрахим вскоре умер, и Абдуллаху ибн Ясину, пришлось спасаться бегством от восставших берберов. С небольшой группой своих сторонников, среди которых были вожди племени лемтунов Яхья и Абу Бекр, он нашёл себе убежище на острове, посреди реки Сенегал, где приказал возвести рибат (в пер. с араб. – гостиница. В более широком смысле – сторожевой дом или укрепление).

Но слухи о новом проповеднике разнеслись далеко по Сахаре, и уже скоро, у Абдуллаха ибн Ясина, было более тысячи слепо преданных ему последователей. И в 1042 году, назвав своё религиозное братство аль-Мурабитун, что означает люди рибата (испанцы, которым вскоре пришлось столкнуться с новым братством мусульман, переделали его название в альморавид или альморавиды), Абдуллах ибн Ясин начал войну, стремясь объединить все берберские племена Западной Сахары.

Огнём, железом и кровью, убивая всех непокорных, сжигая стойбища кочевников, стирая с лица земли города осёдлых берберов, приобретая новых сторонников среди тех, кто решил подчиниться, аль-Мурабитун, а с ними и основатель секты Абдуллах ибн Ясин, шли к осуществлению своих планов.

Глава шестая

Роберт многому научился у Пандульфа Капуанского, который, несмотря на свой уже преклонный возраст, был по-прежнему свиреп как волк и хитёр как лиса.

Своих врагов, Пандульф продолжал уничтожать и казнить. Годы, ни насколько не убавили природной жестокости Волка из Абруццо. Горе было его врагам и недругам, попавшим к нему в руки. Он казнил их с изощрённой и с присущей ему извращённой жестокостью, наслаждаясь их мучениями и агонией. Тех, до кого не могли дотянуться руки Пандульфа лично, убивали нанятые им наёмные убийцы. Он всё ещё готов был грызтся за власть, лелея мечту насладиться смертью своего злейшего врага Гвемара Салернского.

Когда император Генрих III убыл в Германию, граф Апулии Дрого Отвиль отправил своих послов в Салерно, и заверил Гвемара, что они по-прежнему остаются друзьями и союзниками. И собравшись с силами, они продолжили войну против Пандульфа, в конце концов, принудив его, признать зависимость от Салерно.

Взбешённый и злой Пандульф, скрежещся зубами от ярости, выискивал средства для возобновления войны, продолжая вынашивать замыслы об отмщении Гвемару Салернскому и этому безродному выскочке Дрого Отвилю. Его советник, особо доверенное лицо, человек без роду и племени, коротконогий, с отвисшим животом, с круглым, как головка сыра, испитым лицом, с гладко выбритыми щеками, покрытыми струпьями от кожной болезни, страдающий отдышкой и постоянно потеющий, шептал ему на ухо:

– Нам надо нанять Роберта Отвиля. Он во вражде со своими братьями, и стравив их друг с другом, мы насладимся зрелищем, когда они будут грызть один другому глотки.

Пандульф хрипло засмеялся. Такая затея пришлась ему по душе. И он тут же распорядился послать гонца в Калабрию, к Роберту Отвилю, с весьма щедрым предложением.

Роберт согласился и поступил на службу к Пандульфу Капуанскому, возглавив его войско.

Они встретились на берегу реки Вольтурно. Роберт, стоял на одном берегу, заняв лучниками господствующие высоты и умело расположив своих пехотинцев и рыцарей, а объединённое войско Гвемара Салернского, графа Аверсы Ричарда Дренго, графа Апулии Дрого Отвиля, на другом.

Оценив позицию, занятую Робертом, Дрого и Ричард отказались наступать, несмотря на настойчивые понукания Гвемара.

– Их ведь значительно меньше чем нас!

Ричард Дренго и Дрого Отвиль, одновременно отрицательно покачали головами.

– Если вы отказываетесь, то я пойду один! Я один, поведу своих воинов на битву! – рвя повод своего коня, горячился князь Салерно.

– И окрасишь воды реки их кровью.

– А берега забросаешь трупами.

– И что делать? Позволить, чтобы этот старый облезлый пёс, по-прежнему насмехался над нами? – в гневе, Гвемар посмотрел на противоположный берег реки, где готовое к битве, стояло войско князя Капуи.

– Я знаю, что делать. По крайней мере, стоит попытаться, – неохотно, промолвил Дрого.

Небольшая кавалькада всадников перешла реку в брод. Роберт узнав их, дал приказ своим лучникам не стрелять. И тронув шпорами бока своего коня, вместе с Можером и с сопровождавшим их Визигисом, поскакал им навстречу.

– Не могу сказать, что рад вас видеть.

– Мне жаль, Роберт, что нам пришлось встретиться вот так. Стоя по разные стороны.

– Тебе жаль, Хэмфри? Чего? Может ты, жалеешь меня? А почему тебе Дрого, ничего и никого не жаль? А?

Ричард Дренго, с интересом прислуживался к разговору между братьями, с трудом удерживая повод горячившегося коня. За его спиной, виднелась фигура барона Бриана.

– Послушай, Роберт…

– Нет, это вы послушайте! – властный голос Роберта, далеко разлетелся по долине реки, и его не мог заглушить шум, издаваемый сотнями воинов, стоявших готовыми к битве по обеим берегам реки. – Зачем вы пришли? Что мешает мне, дать приказ моим лучникам, и через миг, вы будете истыканы стрелами и станете похожими на ежей?! Кто остановит меня, если я захвачу вас в плен, а там, брошу в темницу, казню, или отпущу за огромный выкуп? Может ты, Дрого, и ты Ричард, в обмен на свою свободу, отдадите мне свои графские короны? А? Так зачем вы пришли?

– Мы пришли… – спазм сжал горло Дрого, и он откашлялся. – Мы пришли, чтобы решить дело миром.