Сигнальный экземпляр

Себастьян похолодел.

— Но почему…

— В прошлом году двое счастливчиков выпустились. Представляешь, попали сюда в тринадцать и дожили до шестнадцати. Не знаю, как им это удалось. Хорошие были ребята.

— И что, он их просто так отпустил? На самом деле?

— Да. Ему больше ничего не оставалось. Парни закончили школу, так что он не мог их больше здесь удерживать.

— И они рассказали, что тут происходит? Пошли в полицию?

Ронни ничего не ответил.

— Хоть что-то сделали?

Кровать скрипнула, и Себастьян увидел спину Ронни. Тот отвернулся к стене, зажмурив глаза и надеясь, что Себастьян не станет продолжать разговор. Слишком горьким он был.

— Ронни?

Тишина.

— Почему ты молчишь?

— Отсюда не сбежать, — зло сказал Ронни. — Даже если ты отсюда вышел, это место никогда тебя не отпустит.

— Что ты имеешь в виду?

— Да, они что-то сделали. Да, они ходили в полицию. Но, как видишь, мы всё ещё здесь, всё продолжается, а эти двое гниют в земле, как и все остальные. Нам всем одна дорога.

— Что ты име…

— Три года. Они продержались три года. Никому это не удавалось. Но за эти три года они изменились. Всё в них изменилось. Такое не проходит бесследно для психики. Вышли отсюда уже не они.

— Но ведь…

— Один из них и правда пошёл в полицию. Но перед дверью в полицейский участок остановился, долго стоял, а потом развернулся и бросился под ближайший автомобиль. Директор Барни нам сказал, размазало его знатно. Он сам себя наказал за свою неблагодарность, сказал он.

— Боже, — вырвалось у Себастьяна.

— Но я-то знаю, в чём дело. Бедняга представил, что ему придётся всё это в подробностях рассказывать, всё это снова переживать, и, наверное, даже снова переступить порог школы, и он понял, что не вынесет этого. Не сможет. Но и жить, зная, что мы тут продолжаем коптиться в аду, а он вроде как свободен, но нас не вытаскивает, жить, ощущая вину, жить, каждую ночь мучаясь кошмарами и воспоминаниями… Разве это жизнь? Из двух зол он не смог выбрать меньшее. Лучше было умереть. Для него в тот момент так было лучше. И я его понимаю. У меня уже крышу начинает сносить, а за три года-то…

— Но это же был единственный шанс прекратить всё это!

— Не единственный. Был ещё один, и второй парень его использовал. Попытался, по крайней мере. Отсюда невозможно пролезть на улицу, но вот с улицы сюда… Ночью он залез в окно кабинета директора Барни, и цель у него была одна — воплотить в жизнь нашу мечту. У всех у нас она общая — чтоб этот сукин сын сдох. Но директор Барни не исключал возможности такого поворота, и нельзя сказать, что он был застигнут врасплох. В общем, закончилось для директора Барни всё несколькими ранами, а для парня того — сломанной шеей. Ублюдок столкнул его с лестницы. Потом было разбирательство, суд признал это самозащитой, долго тянулась какая-то ерунда, а в итоге порог повысили до восемнадцати лет. Мол, в шестнадцать умы наши ещё неокрепшие, да и контролируем мы себя плохо. Но на самом деле директор Барни просто не хотел повторения этой ситуации. Если до шестнадцати ещё можно было как-то протянуть, и эти двое это доказали, то до восемнадцати… Он просто не хотел никого больше выпускать. Никогда.

Повисла гнетущая, тягучая тишина. Себастьян закрыл глаза, не в силах совладать с болью, заполнявшей его сердце. Ронни лежал, уставившись в потолок немигающим взором. Так прошло около получаса.

— А в его кабинете есть телефон?

— Чёрт, Себастьян, я откуда знаю? Я похож на того, кто был в его кабинете? Да даже если бы телефон стоял посреди столовой, к нему бы никто не притронулся. Кому звонить? В полицию? Ну приедут они, начнут расспрашивать, ничего не обнаружат и уедут, а нас всех потом порвут на части. Родственникам или знакомым? Так у нас никого нет. Если бы мы хоть кому-то были нужны, нас здесь бы не было.

— Что же нам делать, Ронни? Что же нам делать? — в отчаянии вырвалось у Себастьяна.

— Не знаю, дружище. Но, похоже, выхода нет. Я что-то сомневаюсь, что мы продержимся тут до восемнадцати. А если вдруг такое произойдёт, то мы уже будем такими психами, что лучше было бы сдохнуть. Тут уже через год все становятся психами, проверено. В большей или меньшей степени. Ах да, ещё есть вариант прикончить себя.

— Не хотелось бы… — поёжился Себастьян.

— Это пока. Тут и до такого кошмарного состояния доходили. За последние восемь лет здесь произошло девять самоубийств, и два из них — при мне. Очень сильно подкашивает, надо сказать, а ещё наталкивает на определённые мысли.

— Кошмар, — покачал головой Себастьян. — Просто кошмар. Я бы не смог на это смотреть. Надеюсь, этого больше не произойдёт.

— Произойдёт, будь уверен. Всё же какое-никакое, а это решение. Кто знает, может, гораздо лучшее, чем подняться по этой чёртовой лестнице в его кабинет, чтобы не вернуться.

Себастьян промолчал. В глубине души он знал, что Ронни прав.

— Оконная реформа. Однажды мы сидели на уроке математики, и учитель, мистер Степлтон, посреди урока просто выронил книгу на пол, подбежал к окну и выпрыгнул. Просто в какой-то момент он сломался. А упал он очень неудачно, хотя это как посмотреть. Всё же он в итоге умер. На окнах с тех пор стоят решётки. Не знаю, как директор Барни искал ему замену, но математики у нас не было довольно долго, поэтому теперь нагоняем такими бешеными темпами. А ещё был Льюис.

— Хватит, — сказал Себастьян, но оба они знали, что просто так разговор не закончится.

— Льюиса так довело это всё, что он устроил реформу столовых приборов. Знаешь, как это было? Зрелище то ещё. Думаю, никто из нас этого никогда не забудет. Во время обеда он с самым спокойным лицом взял три вилки и воткнул себе в сердце. Только вот он промахнулся и попал в лёгкое, отчего стал дико задыхаться, плеваться и захлёбываться кровью, истекать кровавыми слюнями, при этом пытаясь кричать от боли. Корчился он на полу довольно долго, и мы уже готовы были сами его прикончить, чтобы он не мучился так. Но побоялись. Было просто ужасно. Чёрт, этого не забыть. После этого все вилки были изъяты, и у нас остались только ложки.

Себастьян отвернулся к стене и натянул на себя с головой одеяло. Он не хотел больше этого слышать. Не хотел знать. Всё и так было хуже некуда, а с каждым словом Ронни кровь в жилах стыла всё сильнее. Это просто какой-то кошмар.

Который никогда не закончится.

* * *

Следующая неделя прошла относительно спокойно. Директор Барни, казалось, был занят каким-то другими делами, нежели подыскиванием себе новой жертвы или проверкой их оценок. За неделю они выбились из сил, пытаясь исправить свои оценки, и почти всем это удалось. Учителя шли им навстречу. Хоть все они и были в положении, похожем на их, хоть они и подчинялись директору Барни, всё же никому не хотелось, чтобы кого-то из учеников вызвали в кабинет из-за оценки по их предмету. Математик, мистер Дэвидсон, так вообще им прямо сказал:

— Слушайте, я не собираюсь брать лишний грех на душу. Да и математика моя, скажем прямо, вам не особо нужна, особенно здесь и сейчас. Так что вы не бойтесь. Просто старайтесь, ладно? А с оценками я улажу.

Ребята были безмерно ему благодарны. Именно с математикой, как это водится, проблем было больше всего. Особенно учитывая, что они шли быстрыми темпами и загружались большими объёмами. Но поняв, что все учителя, и особенно математик, на их стороне, бедняги вздохнули с облегчением.

Следующую неделю директор Барни также не выказывал особого интереса к их учебным успехам. Казалось, он чего-то ждёт, но никто не мог понять, чего именно. За две недели все оценки были исправлены. Даже у самых безнадёжных учеников больше не было троек, не то что двоек. Даже по математике.

Казалось, все вместе они успешно миновали разразившийся было кризис.

В одну из бессонных ночей (хоть вроде всё и было нормально, чутьё подсказывало, что что-то не так, и всё это сильно давило на психику), ворочаясь в своей кровати, Себастьян снова и снова прокручивал в голове давний разговор с Ронни. Тогда Себастьян удивился, почему никто не интересуется, куда пропадает столько учеников.

— Как такое возможно?

— Легко, — отозвался Ронни. — Как и всё тут.

— Но почему?

— По бумагам всё сходится. Всегда. Уж не знаю, что он с ними делает, с именами нашими и нашим количеством, но только когда приезжает проверка, которой плевать на то, что здесь происходит, всё всегда сходится.

— Но это же просто невозможно!

— Почему?

— Но… Но как? Что значит «почему»?

— Кому какое дело? На нас всем плевать. Всем плевать, понимаешь? Думаешь, они запоминают хоть кого-то из нас, когда приезжают сюда? Думаешь, им интересно хоть что-то, кроме того, что бумаги в порядке, а директор Барни дружелюбен и приветлив с ними, как всегда? Да даже если бы что-то было не так, не уверен, что им было бы хоть какое-то до этого дело. Впрочем, этого мы не знаем наверняка, потому что всегда всё сходится. Живые мы сходимся с нами бумажными. Всё идеально. И все довольны.

— Это просто невероятно.

— Забудь эту фразу, Себастьян. Здесь она не имеет смысла. Здесь возможно всё. — Ронни горько усмехнулся, потом добавил: — Кроме побега.

И теперь, несколько недель спустя, Себастьян забыл эту фразу, как и многое из своей прошлой, теперь казавшейся ему далёким сном, жизни.

Здесь возможно всё.

Обстановка медленно, но верно накалялась. К постоянному страху теперь стало примешиваться постоянное ожидание подвоха. Ну не могло всё быть хорошо так долго. Просто не могло. Исправленные, а чаще — просто нарисованные учителями оценки перестали давать чувство спокойствия. В этой школе оно никогда не задерживалось. Все чувствовали, что директор Барни неспроста оставил их в покое — все ждали. Ждали очередного кошмара. И чем дольше они ждали, тем хуже становилось. О, директор Барни прекрасно знал, что они чувствуют. И он умело и с удовольствием этим пользовался.

Неизвестность страшит всегда, особенно, если дело касается директора Барни. Зная, за что последует наказание, можно попробовать его избежать. Можно с упоением отдраивать школу, вести себя тише воды, ниже травы, не нарушать ни единого правила, безукоризненно следовать им, не иметь больше двоек и троек — можно. Таким образом пережить очередной день без потерь — можно. Но не зная, к чему придерутся на этот раз — невозможно. Ведь это может быть что угодно, и ты не узнаешь, что, пока не настанет наказание. Наказание за то, чего ты и в мыслях не отнёс бы к тому, чего делать не следовало. А когда узнаешь, уже будет поздно.

Каждый уже понимал, что грядёт что-то ужасное, если после разговора в спортзале директор Барни практически оставил их в покое. Каждый понимал, что это неизбежно. И каждый хотел бы узнать, в чём будет заключаться новая угроза. Но, конечно, не на своём опыте.

И так было всегда. Поэтому дружба ни у кого из них как-то не складывалась. Какая уж тут дружба, когда ты всё время хочешь, чтобы на этот раз кара директора Барни пала не на тебя, а на кого угодно другого? Когда ты готов смотреть, как уводят другого, только бы узнать, за что, и чего теперь опасаться? Когда каждый озабочен лишь своим выживанием, и жизнь другого не имеет значения? Когда ты постоянно боишься за себя, и бояться за кого-то ещё попросту не остаётся сил? Когда, даже если ты вдруг всё-таки подружился с кем-то, ты в любой момент можешь лишиться своего друга? Какая уж тут дружба? Не в ходу она была в этой школе. Так было не всегда, но постепенно так само собой сложилось. И так было, наверное, правильно. Но Ронни так не считал. Как и Себастьян.

— В одиночку быстрей с ума сойдёшь, — сказал ему как-то Ронни, и он был прав. Когда есть хоть кто-то, кто разделяет с тобой твой страх — действительно разделяет с тобой, а не просто тоже чувствует его, — когда есть кто-то, кто своим взглядом, словом, перешёптыванием перед сном доказывает тебе, что ты не одинок в этом аду так, как все остальные, — тогда у тебя есть якорь. Якорь значительно упрощает задачу не сорваться и не уплыть в пучину безумия и ожесточения.

Они оба знали, что дружба напоказ приведёт лишь к тому, что директор Барни лишит их этой дружбы. Он бы не потерпел такого. Оба бы пострадали. Поэтому они отчуждённо, как и все тут, держались на виду, но каждый, только кинув мимолётный взгляд на другого, чувствовал поддержку и облегчение. Эта была не совсем обычная, хрупкая, возможно, недолговечная, но дружба.

Страх и ожидания давили всё сильнее и сильнее. Нервы не выдерживали. Ночная тишина потихоньку сводила с ума, и почти никто не мог заснуть. Кто-то ворочался, кто-то просто изо всех сил зажмуривал глаза, кто-то шептался.

— Как думаешь, завтра что-то будет? — спросил Себастьян, только чтобы что-то спросить.

— Не знаю, — пожал плечами Ронни. — Вариантов немного: или да, или нет.

Себастьян замолчал, чувствуя, что сегодня разговор не клеится. Около минуты он думал, стоит ли ещё что-то сказать, или лучше попробовать хоть немного поспать.

— Правда, есть ещё вариант, — еле слышно добавил Ронни.

— Да? — встрепенулся Себастьян.

— Помнишь, я говорил тебе, что у нас тут общая мечта на всех? И это не мечта выйти отсюда, уже нет. Такой мечты уже недостаточно после всего, что тут переживёшь.

Себастьян помнил. «Ночью он залез в окно кабинета директора Барни, и цель у него была одна — воплотить в жизнь нашу мечту. У всех у нас она общая — чтоб этот сукин сын сдох», — зазвучал у него в голове голос Ронни.

— Помню, — прошептал Себастьян, чувствуя, что что-то может измениться.

— Думаю, это неплохой вариант.

— Но как?! — сорвалось с губ Себастьяна. — Ты же рассказывал…

Да, Ронни рассказывал, что на директора Барни уже не раз покушались. Но каждый раз безуспешно. Они были слишком слабы, слишком напуганы, страх въелся в них и мешал действовать. Когда-то пытались привлечь на помощь взрослых — учителей, но из той затеи ничего хорошего не вышло, и с тех пор ни один учитель не соглашался иметь с ними дела. Такого дела. К тому же поговаривали, что директор им весьма неплохо платит, а кого-то и шантажирует. Без взрослых справиться было сложно. Нет, если бы они, всё чётко распланировав, все вместе стали бы осуществлять задуманное, у них бы получилось. Получилось бы, и никого из них здесь не было бы, как и не было бы, наверное, самого этого места. Но в том и была проблема — чётко всё распланировать не удавалось. Но даже не это было самой главной проблемой. Ею было то, что они не могли действовать все вместе.

Страх им не давал.

После нескольких неудачных попыток, после того, что директор Барни сделал с теми, кто осмелился задумать против него что-то нехорошее, любая решимость и отвага угасли бы. Постепенно почти каждый пришёл к мысли, что никогда не свяжется ни с чем таким — слишком опасно. Слишком страшно. Почти каждый, и поэтому даже если и находились отчаянные, им никак не удавалось сколотить хоть маленькое войско. А в одиночку действовать было бессмысленно, в этом они тоже успели убедиться.

— Да, рассказывал, — кивнул Ронни.

— Что-то изменилось?

— Ты, — бросил Ронни, и у Себастьяна похолодело сердце.

— Что?

— Я всегда был за то, чтобы прикончить его. Всегда. Даже строил планы, которые могли бы сработать. Могли бы, правда. Но мне никогда не удавалось убедить в этом остальных. Они слишком запуганы. Забиты. Они уже почти мертвы, Себ.

— Бояться здесь — нормально, — пробормотал Себастьян.

— Они бесполезны.

— Но…

— Но! — Ронни повернулся лицом к Себастьяну. Глаза у него горели. Себастьян впервые увидел в них огоньки вдохновения и решимости. — Не все!

— Ты думаешь…

— Хочешь прикончить его или нет? Хочешь остановить всё это?

Себастьян не отвечал. Не мог ответить. Сердце колотилось слишком быстро, слишком громко, ему казалось, что директор Барни слышит его. Что он знает, о чём они говорят. Что сейчас он войдёт сюда, и…

— Чёрт! — внезапно вырвалось у Себастьяна. Но не от страха, а от злости. Оттого, что он так запуган. Оттого, что сердце предательски доказывает это. И от дерзости озвученных мыслей. Оттого, что это и правда шанс. — Чёрт…

— Полагаю, это значит «да», — усмехнулся Ронни.

— Я сомневаюсь, что смог бы, — решимости у Себастьяна и так почти не было, а после озвученного «да» её не стало совсем. — Думаю, что…

— Я не спрашиваю тебя, что ты думаешь, — внезапно жёстко оборвал его Ронни. — Не спрашиваю, смог бы ты или нет. Я спрашиваю: хочешь остановить всё это?

— Да, но… Но почему ты говоришь об этом именно сейчас?

— Потому что появился шанс справиться с этим.

— Тебя же никто не слушает! Никто не хочет рисковать, ты сам говорил!