Жлобология 1.4

Вот красноречивый пример. В ноябре 2018-го в США произошёл вопиющий случай: после нескольких месяцев хайпа компания Amazon объявила об открытии двух новых гигантских сортировочных центров в Нью-Йорке (хотя там какие-то скандалы с местным жителями и непонятно, будет ли стройка) и на севере Вирджинии. Это был гениальный, и в то же время жесточайший по своему влиянию на власти пиар-ход Безоса. Он пообещал вложить 5 миллиардов долларов в строительство и создать 50 тысяч новых рабочих мест. А потом предложил городам посоревноваться за такое счастье.

Заявки пришли от (внимание!) 258 городов из США, Мексики и Канады. Мэры и губернаторы изгалялись в намёках, обещаниях и даже личных подарках Джеффу. Журналисты освещали107 каждый шаг компании.

Двадцать городов вышли в финал. Представляете, какой накал? Причём у Амазона уже было 13 офисных центров по Америке, и по большому счёту, компании было всё равно, кому дарить билеты в процветающее будущее. Джефф просто смотрел, кто даст больше налоговых послаблений, субсидий и бесплатной инфраструктуры. В итоге вместо одного офиса он решил открыть два – что ему стоит? Его компании предоставили огромные скидки на аренду офисного пространства и налоговые льготы в обоих новых городах.

А осенью 2018-го Amazon стала самой большой корпорацией в мире.

8.3. Кумовство

Благодаря статье в Коммерсанте108 я наткнулся на отличное исследование кумовства среди американских топ-менеджеров, которое провёл Банк Международных Расчётов109 (BIS). Джанпаоло Паризе, Фабрицио Леоне и Капор Соммавило (не хватает только комиссара Катани) пытаются выяснить, хорошо ли, когда в компании работают родственники управленцев. Есть куча исследований насчёт влияния семейственности владельцев на бизнес (об этом ниже), но про родственные связи среди управленцев пишут мало – это ведь гораздо сложнее отследить. У нас вообще вся подобная инфа закрыта или, по крайней мере, не афишируется – и уж точно не требует раскрытия официально. Речь, конечно, о детишках, которые занимают высокие посты вне зависимости от своих «талантов». Не буду перечислять этих героев – для этого отдельная книга потребуется.

Каково реальное влияние кумовства на экономику государства? Есть ли оно вообще? Выясняется, что есть. В странах, где родственные связи среди сотрудников считаются чем-то нормальным, качество наёмных работников ниже, и работают они хуже. Что интересно, связь муж-жена не так страшна, как все остальные; видимо, люди достаточно умны, чтобы не пропихивать своих тупых мужей110 на топовые позиции – а просто выходят замуж за коллег. Но вот другие родственники – это бич тысячелетия.

Кумовство имеет значимый экономический эффект на инвестиции и исследования. Негатив происходит от того, что на жопе сидеть гораздо удобней, чем искать варианты интересных для компании вложений. Причина сидения на жопе – тупость и отсутствие скиллов. Отрицательный отбор в действии. Доказано, что те, кто оказался в своём кресле благодаря кумовству или покровительству, имеют свойство пропускать ценные инвестиционные возможности. Моральная угроза тут совершенно явная: у людей попросту меньше стимулов работать. Получил свою зарплату и ладно – чего трепыхаться?

Родственники топов работают примерно в 35% американских компаний, и цифра эта тем выше, чем меньше регулирование в отрасли. В среднем у каждого двадцатого топа есть пристроенный в той же конторе сынулька, племяшка или дочурка. А уж сколько их трудятся среди фирм друзей и коллег – это, понятное дело, не сосчитать. Про нашу страну я вообще промолчу – вы сами всё видели на прошлых выборах. Люди кивнули телевизору и пошли за пирожком с лезгинкой, лишь бы их лишний раз не пожурили.

Наиболее сильно протекция проявляется в низкомаржинальных и высокооборотистых отраслях – типа розницы, производства продуктов, издательского бизнеса (и СМИ). Штат там часто очень раздут и лишнего вице-президента вроде как никто и не заметит.

Обнаружилась ещё и связь кумовства с капитализацией и закредитованностью компаний. Ну, вы понели. Там, где процветает непотизм, стоимость компании меньше, а кредитов у неё – больше. Вряд ли тут дело в родственниках, скорее в общем качестве корпоративного управления. И Джанпаоло и Фабрицио показали, что борьба с непотизмом принесёт рост капитализации и объём частных инвестиций в экономику. Но кто ж их станет слушать?

Ещё раз отмечу, что речь не идёт о семейных связях среди владельцев компании – тут всё как раз нормально и даже более того. Речь о менеджменте. А про семейные компании расскажу интересное прямо сейчас.

8.4. Компании-долгожители

В Кремниевой Долине компания, существующая больше 10 лет, считается дедом111. На самом деле это современный тренд: длительное существование вообще чего бы то ни было – большая редкость.

Исторически транснациональная компания существует в среднем 40-50 лет – и, в отличие от продолжительности жизни человека, эта цифра постоянно уменьшается. Последнее исследование112 европейских фирм показало цифру всего в 12.5 лет. Более трети компаний из списка Fortune500 1970 года в 1983 уже не существовало!

Но есть и исключения. Сейчас в мире порядка тысячи фирм, основанных до 1700 года. Самое удивительное, что больше половины из них – из Японии. Следующая по популярности страна – Германия, там 19% самых старых компаний, и большинство из них, конечно, пивоварни.

В Японии работают 8 из 10 самых старых действующих компаний мира (основанных до 800 года нашей эры – то есть им больше 1000 лет!). Это самая старая гостиница, горячий источник, сакеварня, кондитерская и всякие похожие.

Япония – старая страна со старой экономикой. Наиболее долгоживущие компании находятся на торговых путях между Токио и Киото и, как правило, это очень узкий семейный бизнес, который торжественно и щепетильно передают от отца к сыну.

Но как быть, если родной сын недостаточно хорош для управленца? Горе сёгуну! Харакири самураю! Что же делать? Наследника, оказывается, усыновляют! Эту практику в Японии применяют веками.

Усыновление взрослых людей получило развитие в 17 веке, когда купцы искали себе замену для работы в полях. Изначально это считалось не очень мужественным, но в 20-м веке, наоборот, стало признаком оппортунизма и престижа. Сейчас 98% из 81 тысячи усыновлённых японцев – это мужчины от 25 до 30 лет, многим из которых уготована честь стать директором корпорации. Таким образом «семейный» бизнес не прекращается, исключая риск передать бразды правления сыну-гопнику или племяннику-дебилу. Зачастую усыновляется муж дочери – будто родной.

В особо тяжёлых случаях от избранника могут и отказаться, отлучить от семьи и назначить нового наследника. Во «Фрикономике» был занятный пример про компанию Suzuki. Осаму Сузуки, 81-летний председатель совета директоров – приёмный сын клана, причём уже четвёртый по счёту. Когда пришло время, он выбрал директором не биологического сына, а своего зятя – Хиротаку Оно (да, это имя, бгг), мужа своей дочери. Сам Осаму тоже когда-то женился на дочери руководителя и вошёл в семью Сузуки. Но в декабре 2007-го Оно умерло от рака, и Осаме пришлось вернуться в компанию. В 2011 году компанией управлял совет из четырёх директоров во главе с биологическим сыном Осамы – Тошихиро Сузуки. В 2015 году он стал первым биологическим наследником клана, хотя навсегда останется вторым выбором своего отца.

Похоже, что практика усыновления позволяет японским компаниям дольше держаться на плаву из-за более профессионального управления. Приёмные детки руководят лучше биологических!

Понятно, что в долгожительстве японских компаний виноваты не только приёмные менеджеры, но и изоляционизм и счастливый пацифизм 17-19 веков. Может быть, и долгожительство самих японцев играет некоторую роль – они-таки на первом месте в мире; и детская смертность там одна из самых низких. Всё это признаки стабильности.

В Древнем Риме, например, тоже была традиция усыновления императоров, причём случалось, что приёмный сын был старше отца. Однако итальянских компаний-долгожителей осталось совсем немного: пара региональных банков, пара виноделен, какой-то производитель колоколов и известная всем Beretta, которой добрых 500 лет. То есть с японцами не сравнить – тех реально в сто раз больше.

8.5. Пережить основателя

Про долгоживущие компании есть целая книжка – The Living Company113 автора Арье Де Геуза, где он выделяет четыре довольно банальных, если не сказать дебильных, принципа:

Консервативное финансирование. Мало кредитов, свободный кэш, отсутствие необходимости привлекать сторонние инвестиции или продавать долю в компании. Это вроде норм, понятно.

Чуткость к окружению. Ну, это самый бредовый пункт, ибо трактуется абсолютно свободно. Компании адаптировались к меняющимся обстоятельствам. Ну ок. А те, кто не адаптировались, умерли. Или не умерли. Или не адаптировались, а всё равно в порядке.

Толерантность к новым идеям. Это вроде как понятно: компания, которая существует больше ста лет, вряд ли будет заниматься в точности тем же самым бизнесом, что и при основании. К тому же сейчас темпы изменения бизнес-среды гораздо больше. Надо быть готовым к изменениям. По-моему, это тот же п.2, но пока поверим гуру на слово.

Осознание своей идентичности. Независимо от диверсифицированности бизнеса, сотрудники ощущают себя частью целого. Похоже, что большое значение имеет чувство принадлежности к организации и приобщения к её достижениям. А главная цель управляющего – сделать организацию по крайней мере не хуже, чем она была в момент его заступления на службу. А вовсе не личное обогащение. Звучит логично.

Куда более интересны находки Де Геуза о стиле управления. То есть да, написать список банальных признаков – это мы умеем (взять того же Джима Коллинза с его абсолютно рандомным выбором компаний в дурацком бестселлере «Good to Great»). Но вот как этого достичь? Что делать-то, Склихасофский?

Компании-долгожители готовы продать свои фабрики и заводы. Предприятия – всего лишь средство заработка. Новые компании легко увольняют людей, чтобы сохранить заводы, в этом смысл их существования. Старые делают ровным счётом наоборот.

Если компания хочет меняться, значит, менеджеры должны быть готовы выслушать подчинённых. Людям нужно пространство для идей – и Google, и Apple всегда на это сильно напирали. Нормальным сотрудникам нужна свобода от контроля, управления и от наказания за ошибки. Иными словами, ради поиска новых идей менеджеры должны брать на себя риск подчинённых накосячить. И это хорошо.

Бывают времена, когда компания находится в гармонии с окружающим миром. Все ситуации знакомые, все процессы организованы, все сотрудники обучены и готовы к форс-мажорам. В это время и не нужно никаких новых идей – достаточно распределять ресурсы так, чтобы получить наибольшую выгоду от своего положения. Это задача интересна сама по себе.

Но внешние обстоятельства могут и измениться. Новые технологии, ситуация на рынке, количество денег в системе, вкусы потребителей – всё это меняется. Компания тоже должна быть готова измениться. В этом смысл обучения; после изменения это уже другая компания – продукт эволюции.

Компания меняется не как отдельный человек. Нужно, чтобы скиллы были полноценно переданы от старых сотрудников новым. В любой организации из нескольких сотен человек найдётся хотя бы парочка любопытных людей, которые станут искать новые идеи. Но и этого недостаточно. Организация должна провоцировать контакты между отделами. Так делал Стив Джобс, открывая один большой туалет и одно большое кафе для всех сотрудников, – чтобы обоссанные люди почаще пересекались между собой и обменивались идеями. Тимбилдинг – это про то, что люди учатся работать вместе. Не во время конкурсов, соревнований и тренингов, а как-то где-то между ними. И то, что в Макдональдсе менеджеры должны иногда, даже раз в год, работать на кассе (а многие оттуда и выросли) и общаться с рядовыми полотёрами – это крутейшая тема и признак великой компании.

Можно производить баблишко для внутренного круга менеджеров и инвесторов (или вообще для себя лично), а можно производить ценность для компании. В этом и заключается выбор: хочется ли основателям, чтобы компания их пережила? Это неприятный вопрос. В организациях (и государствах!), где ценность достаётся узкому кругу лиц, все остальные – аутсайдеры, а не члены сообщества/элиты/номенклатуры. Они тупо продают свои умения за деньги. Опыт показывает, что в этом случае люди просто не выдают свой полный потенциал и не испытывают особой лояльности предприятию или его менеджерам.

Новые сотрудники «обычной» компании работают с идеей рано или поздно уйти. Долгожительство такой фирмы под вопросом. А члены компании-сообщества понимают, кто это – «мы», и что у «нас» за ценности и цели. Что «мы» ценим и куда деваться тому, кто ценить это не хочет? Чувство принадлежности объединяет даже абсолютно разных людей. В сути имплицитного114 контракта лежит взаимное доверие.

Торг, вообще говоря, не совсем очевиден: в обмен на полное посвящение себя делу компании работник получает возможность… чего? Задумайтесь на минутку.

Максимально раскрыть свой талант, вот чего.

Деньги тут не главный мотиватор: зарплата выше рынка не заставит людей отдавать своей компании больше сил. А если компания ценит каждую индивидуальность, работники заинтересуются общей судьбой. Этакая взаимная забота. Часть этой заботы – обеспечить полное понимание подобной культуры при найме новых людей и их увольнении. Люди нанимаются с целью развития их потенциала, а работа превращается в служение. И ваше наследие зависит от того, в каком состоянии вы передаёте вашему последователю эстафетную палочку. Вспоминаете Японию?

Многие акционеры не заинтересованы в строительстве сообществ. Они заняты строительством машинки для зарабатывания денег. Это естественный и совершенно нормальный выбор, но у него тоже есть цена. Мир меняется, и у одной небольшой компании всё меньше шансов на него повлиять. Конкуренция стала глобальной и бизнес сейчас надо выводить в онлайн, в Азию и ещё хер знает куда. Если не пойти туда – придут оттуда. Маск вон в космос нацелился, а там Безос! Звёздная комедия какая-то. Уже всем понятно: барьеров для бизнеса всё меньше. А это хорошо.

Считается, что у живых обучающихся компаний больше шансов эволюционировать в мире, который они не контролируют. Сейчас успех зависит от мобилизации знаний сотрудников. А свобода даёт им пространство для обучения и изобретательства.

Сервисные конторы это худо-бедно понимают, потому что у них нет материальных активов. Речь о юристах, бухгалтерах, консультантах и финансовых советниках. Но вообще это должны понимать все, кто хочет построить фирму-долгожителя. Ведь смерть компании имеет свою цену: сотрудники, поставщики, контракторы, сообщества. И, естественно, акционеры. Все они почувствуют горечь утраты, кто-то больнее, кто-то нет.

Основная идея этого параграфа в том, что компании умирают, потому что их управляющие концентрируются на экономической деятельности – производстве товаров и услуг, забывая о том, что компания, – это, прежде всего, сообщество людей. Похоже, что японцы это усвоили. И, конечно, усыновление гендиров – это не причина, а следствие крепкой корпоративной культуры, что мы, мол – прежде всего семья, а не компания, и у нас есть честь. Говна мы не делаем, потому что нам это западло.

Забавно, что некоторые особо упоротые капиталисты поступают ровным счётом наоборот. Хотя, опять же, они по-своему пекутся о существовании компании. Например, дети Ингвара Кампрада (основателя IKEA) не получат контроля над компанией. Он заблаговременно распределил доли между разными фондами, трастами и холдингами, и трое его сыновей останутся ни с чем115. Хотя как сказать – миллиардиков десять они получат в виде недвиги и других полезных вещей. Но фишка в том, что ни один человек не сможет поколебать ценности, заложенные основателем. IKEA будет независимой, потому что основной её владелец – хитроумный фонд Stichting INGKA116 – владеет сам собой. Он создан как бы в благотворительных целях, но почти все доходы тратит на инвестирование. Чего только не придумаешь, чтобы твоя компания жила долго и счастливо!

На самом деле Ингвар Кампрад создал эту структуру, чтобы Икеей не завладели члены его семьи или кто-то ещё, то есть основная её цель – защита компании от поглощения. Торговая марка IKEA принадлежит другому фонду, причём по уставу члены семьи Кампрад не могут получить там большинство. «Я решил, что фондовый рынок – не вариант для Икеи. Я знал, что только долгосрочная перспектива соответствует нашим планам развития, и не хотел, чтобы Икеа была зависима от каких-либо финансовых организаций»,117 – говорил старина Ингвар; прожил, он кстати, 91 год. Ездил на двадцатилетней Вольво, летал эконом-классом и никогда не занимал денег. Впрочем, поговаривают, что в Швейцарии он вполне себе рассекал на Порше и жил в шикарном поместье на берегу озера. Это в Швеции он шифровался.

Малькольм Глэдуэлл (автор «Гениев и аутсайдеров», норм книга), писал, что два основных качества Кампрада – это сварливость и похуизм. В том плане, что ему было похуй, что вы о нём думаете. Прикольный чел. Но он всё-таки уникум.

У предпринимателей средней руки всё несколько иначе. Но им сейчас приходится нелегко. Капиталисты как бы всем хороши, но вот почему-то не любят плодить конкурентов. Тот же Гугл, именующий себя корпорацией добра, в реальности является компанией с крайне подвижными нравственными принципами. Как сказал бы фюрер, это фирма с пониженной социальной ответственностью. Если есть возможность не платить – они не заплатят. Кого могут – задушат. Кого не могут – купят. Такое как бы добро с кулаками.

Предпринимательство нынче ­– это подвиг. Даже десять лет назад возможностей было гораздо больше. Чего уж говорить о восьмидесятых и девяностых!

8.6. Кто убивает предпринимательство?

У средних и мелких предпринимателей есть две серьёзные проблемы, и обе ничего хорошего118 моему любимому среднему классу не сулят.

1) Слишком малая часть нынешних предпринимателей создаёт рабочие места.

2) Слишком большая часть нынешних предпринимателей поощряет богатых управленцев за счёт всех остальных.

Этот сдвиг происходил медленно и неуклонно, и сейчас уже всё потеряно. Среднему классу просто неоткуда браться! Новые бизнесы появляются всё реже. Тенденции этой уже больше 20 лет, а после 2000-го года всё стало только хуже, причём никто не понимает, почему. По исследованиям Джона Холтивангера из Университета Мэрилэнда119 с 1980-х до 2007-го года доля новых компаний в экономике упала на 12%, а к 2011 году стала меньше на целую четверть. Всё меньше американцев работает в стартапах, да и доля стартапов снизилась – даже в хайтеке. Для среднего класса это плохой знак.

Понятно, что только что созданные компании создают гораздо больше рабочих мест, чем старые120; это правило соблюдается, несмотря на то, что куча стартапов проваливается в ад.

Больше рабочих мест – больше конкуренция среди работодателей. А это более высокие зарплаты, чтобы привлечь хороших специалистов. Вот тебе и развитие среднего класса.

Стартапы важны для экономики – но не в том смысле, чтобы обогатить их создателей. Новые компании, в некотором роде, смазывают мотор капитализма – ведь из-за них растёт конкуренция. Слабые фирмы дохнут. Сильные или более инновационные растут. Этот механизм – залог того, что страна эксплуатирует людей, деньги и технологии наиболее эффективным способом. Производительность труда растёт.

Если кто-то делает бизнес, который решает какую-либо проблему лучше, дешевле, быстрее, то вся экономика будет работать чуть лучше. Сегодняшняя экономика потеряла этот динамизм – а после Второй Мировой он был очень, очень высок, тогда по всему миру царило всеобщее процветание. Сейчас появляется меньше новых компаний, и меньше старых динозавров скопытивается.

В 1992 году примерно 60% работающих было занято в старых компаниях (это которым более 16 лет). В 2011 году таких контор стало в полтора раза больше, а доля трудящихся там американцев выросла до 75%. Это обнажает неприятную проблему: большие старые фирмы заинтересованы в сохранении status quo и даже прилагают усилия для того, чтобы сделать среду менее конкурентной. Они добиваются снижения налогов, бесцеремонно сражаются за госконтракты и лоббируют изменения в законодательстве, чтобы не допустить появления новых игроков или задавить их в зародыше.

С 1998 по 2010 год траты на лоббизм выросли в почти в два раза! Между прочим, существует доказанная связь между тратами на лоббистов и ростом прибыли. Самое занятное, что этот рост практически весь достаётся топ-менеджерам: между политической активностью и компенсацией топов есть сильная корреляция. Самые хитрые и пробивные люди делают, в общем-то, рациональные вещи: они добиваются повышения собственного благосостояния, а не бьются за рост всей экономики (или компании, где они работают).

Самая жесть для начинающего инвестора, о которой он даже не подозревает: стать акционером новой компании становится всё труднее. А значит, шансов выбиться в люди всё меньше.

Но это, скажем прямо, проблемы белых людей. Нам же для начала надо понять, что американский фондовый рынок даёт экономике львиную часть инвестиций. В России деньги поступают в экономику двумя путями: от ЦБ через госбанки, и от олигархов через офшоры. Получается, что наши недорептилоиды (чиновники, госбанкиры, приватизаторы и их «удачливые» сынульки) держат потенциальный экономический рост у себя в руках. При этом на новое производство малому и среднему бизнесу кредит взять просто невозможно: после 2-3 месяцев сбора документов для «кредитного аналитика» у вас попросят то же самое, только с перламутровыми пуговицами. А потом пошлют нахуй. Я сам это проходил. К сожалению, два раза. Второй раз был уже шизофренией: всё было ровным счётом как и в первый (только банк был другой), и я почему-то думал, что всё выйдет иначе. Но нет. «Вы не проходите по нормативам. Предлагаем вам оформить кредит вместо юрлица на физлицо под залог квартиры». Совсем ёбнулись эти банкиры.

Я ещё в «Хулиномике» рассказывал, что снижение неравенства выгодно и богатым людям тоже. Окружающие становятся счастливее, а от этого зависит, например, здоровье детей. Да и взрослых тоже. К тому же, очевидно, что, говоря по-селигерски, в «обществе равных возможностей» у трудолюбивого человека куда больше шансов выбиться в люди. Это вроде бы всем очевидно, но почему-то никто созданием этих равных возможностей не занимается. По крайней мере у нас. А как было бы круто завести Министерство Равных Возможностей! Только, боюсь, тогда, как у Оруэлла, некоторые стали бы более равны, чем другие.

Хорошо организованные финансовые рынки способствуют более справедливому распределению богатств. Как простому человеку получить кусок средства производства (опять Маркс, что ж такое)? Да просто купить акцию завода на бирже! Начать хоть какой-то доход получать со своего капитала, а не с зарплаты. А у нас весь рынок размером с половинку Эппла. На 145 миллионов населения брокерских счетов всего тысяч 200, и сколько из них активных, ни брокеры, ни биржа вам никогда не расскажет. Потому что их меньше половины.

8.7. Выдавить и не дать

Мало кто знает, что сейчас публичных компаний в два раза меньше, чем 20 лет назад121. Несмотря на некоторые очень распиаренные большие IPO, большинство новых компаний рассчитывает на частный капитал, помогая создавать систему, в которой венчурные капиталисты зарабатывают на экономике стартапов. Что здесь плохого? Да то, что рядовому инвестору этот вариант вложений стал практически недоступен.

Первая причина отказа компаний от IPO: это дорого. Инвестбанки съедают порядка 4.2 миллиона баксов (плюс 5% от фандрайзинга), и потом ещё по $1.5 ляма в год за «маркетмейкерство», аудит и всё такое. Но ещё более важно то, что частные фонды выросли с 1 триллиона долларов в 2000 году до более чем 5 триллионов в 2017-м.

Поэтому, когда вашему стартапу по аренде скутеров внезапно потребуется 300 миллионов долларов, проще зайти к какой-нибудь Секвойе и попросить, чем пытаться вывести компанию на биржу.

Подобная экономика хороша для венчурного капитала, но для небольшого инвестора – совсем нет. Раньше растущие компании планировали IPO как главный этап развития. Но сейчас у 90% компаний план другой: продаться кому-то большому: Гуглу, Амазону, Фейсбуку или Майкрософту. Институциональные инвесторы вкладываются без огласки и получают огромные прибыли при продаже фирмы, но обычные ребята от таких рынков отгорожены высокой стеной бабла и непонимания.

В ноябре 2018-го компанию Qualtrics, которая специализируется на софте для опросов населения, купил ERP122-гигант SAP за 8 миллиардов долларов123. Само по себе это вроде бы ничего особенного. Изюма в ситуацию добавляет тот факт, что на следующей неделе Qualtrics собиралась провести IPO. Это вторая по величине покупка компании подобной бизнес-модели (SAAS124), когда клиент платит разработчику софта за транзакцию или по подписке.

Qualtrics была основана семьёй Смитов в 2002 году в штате Юта. За 16 лет с полного бутстрэпа125 компания обросла двумя тысячами сотрудников. Первые инвестиции они получили лишь спустя 10 лет после основания, но за 6 лет собрали уже более 450 миллионов долларов от таких именитых фондов, как Accel, Insight Venture Partners и той самой Секвойи. На размещении они планировали продать 20.5 миллионов акций по цене 18-21 доллар за акцию.

Почему же за них дали восемь ярдов не глядя? Тут история по типу покупки Инстаграма Фейсбуком. SAP почуяла синергию со своим (сраным) ERP-софтом, потому что Qualtrics знает какое-то невероятное количество инфы о своих клиентах. Они же сами заполняют все анкеты, ещё за это и деньги платят. В 2017 году Qualtrics продали своих услуг на 290 миллионов долларов, а профита заработали всего $2.6 млн. Зацените прайс в 8 ярдов! И даже не акциями SAP, а чистым кэшем.

Когда проинвестированные стартапы всё-таки выходят на IPO, все соки из них уже выжаты венчурными капиталистами. И хотя публичных компаний стало за 20 лет в два раза меньше, сами они стали гораздо крупнее. Но золотые-то дни быстрорастущего стартапа уже съедены фондами! Например, у AirBnB рост базы пользователей упал126 с 44% в 2016 году до 13% в 2018, и снизится ещё примерно до 7% в 2019 году, когда они выйдут на IPO.

Получается, основной рост компании уже получили рептилоиды. Почему? Да потому что могли. Что они могут ещё – читайте в следующей главе. Если, конечно, не забоитесь.

Глава 9. Трава, вино и мраморные тёлки: как инвестируют развратные буржуи

Братцы! Отвлекитесь от чтения и передохните, уже пора, да и книжка заканчивается. В Калифорнии стала легальна рекреационная (наша, обычная) конопля!

Восьмого ноября 2016 года Калифорния проголосовала за продажу марихуаны не только в медицинских, но и в полезных целях. С начала 2018-го её стало можно продавать любому прохожему без рецепта!

Я там прохаживался лет 7 назад, повсюду висели объявления от квалифицированных докторов: «Бессонница? Стресс? Плохой аппетит? Головная боль? Чешется нога? Всего за $30 наш врач вас осмотрит и пропишет натуральное лекарство». Вы уже поняли, что все мы этими недугами безудержно страдаем.

9.1. Трава у дома

Надо сказать, что редакция наша придерживается того мнения, что вообще всё должно быть разрешено, и вменяемые люди вольны себя терзать и ублажать любыми способами, лишь бы жена не обижалась. Пришёл в аптеку, показал справку, что ты наркоман, – получи укол героина или чего там тебе требуется. Все спокойны, все свободны. Преступности нет, наркоманы на учёте, ФСКН не крышует банды, не подбрасывает порошки, а онкобольные, ветклиники и вообще кто угодно получают любые обезболивающие без каких-либо вопросов. Но это, как говорил один бывший кандидат в президенты, возможно только в Прекрасной России Будущего.

А у врага Калифорния уже пятый штат, где конопелька разрешена в качестве допинга. В Колорадо, Вашингтоне, Орегоне и Аляске уже можно было дуть токо в путь. Закон номер 64 утверждает, что взрослые люди (у них это с 21 года) могут легально владеть 1 унцией – это 28.5 грамм, примерно с полчашки – конопли и выращивать до 6 растений дома. Но продавать её могут только точки с лицензией – сейчас по штату их всего 90 – как для медицинских, так и для рекреационных целей. Но, например, дарить траву у дома можно любому.

Интересно, что хотя владение травой законно, публичное употребление – нет. Курить вредно, ребята, и за раскур даже в собственной тачке можно получить штраф в 100 баксов. Плюс налоги на шишки довольно нефиговые – $9.25 за унцию с производителей и 15% налог с продаж. Но по оценкам травяных экспертов, 2018 год принесёт индустрии $3.7 миллиарда долларов и перевалит за пятёру в 2019 – а это уже сравнимо с пивом. Пиво, конечно, куда вреднее – это к бабке не ходи.

Не просто так ведь Калифорнию называют зелёным штатом. Теперь есть за что.

9.2. Ветер перемен

В продолжение темы травы у дома летом 2018-го вышла на IPO невиданная доселе контора: конопляная ферма Tilray127. Ребята выращивают и продают конопельку пациентам, британским учёным, аптекам и даже правительству. Разместились они по 17 долларов за акцию, но в первый же день бумаги улетели до 22 баксов (на 32%). Втянули они целых 153 миллиона долларов, которые собираются потратить на удобрения, полив и семена в чудесном штате Онтарио.

Это настоящая победа для индустрии, которая цветёт и пахнет. В 2014 году тема привлекла 120 млн долларов, в 16-м году – 300 лямов, и в 17-м почти 600 миллионов. Там не только выращивание, но и наука (конечно!), всякие комплаенс-сервисы, платёжные системы, маркетинг-данные, ну и, конечно, селекционеры с новыми замечательными сортами и способами выращивания ганджубаса. Гидропоника – это уже прошлый век! Сейчас в моде вертикальные фермы и другие достижения народного хозяйства.

Тилрэй – это лишь одно из вложений фонда Privateer Holdings (название зачот – корсары вперёд!). Они ещё владеют сайтом Leafly (куда без модного журнала), линейкой продуктов Marley Natural (брендированные понятно кем косячки, аксессуары и даже косметика).

Интересно, что Tilray всё ещё не может продавать ароматное растение по всей Америке: конопля запрещена федеральным законодательством, хотя уже 30 штатов её в той или иной форме разрешили. Просто покажите мне. Где сказано. На белом листке. Русским текстом. Что я не имею права сажать, даже белладонну, у себя на участке? Вы посчитали, сколько вы, курящие, дыма выкурили — пустого? Этого паслёныша?

Но американский Онищенко (некто Джефф Сешенс), оказывается, ненавидит марихуану и считает, что «хорошие люди её не курят». Похоже, он в меньшинстве, ведь ветер дует в сторону добра. Напомним, что хулиномическая редакция придерживается научно обоснованного мнения: вы обязаны её употреблять. Пускай через чай, пускай через пирожки, через муку, макароны, колбасу мясную, как угодно!

Даже сама Кока-Кола подумывает128 о выпуске напитка с конопелькой. Говорят, что она ведёт переговоры с канадским производителем травки Aurora Cannabis по поводу добавки свежего каннабидиола в колу. Редакция, конечно, поддерживает, но помнит о тех временах, когда в Кока-Колу добавляли коку. Это вам не тряпки жечь!

«Мы внимательно смотрим на рост потребления психонеактивного (бля!) каннабидиола как составляющего функциональных напитков по всему миру» – говорит представитель Кока-Колы Кент Ландерс в своём емейле Блумбергу. Акции Авроры (канадского гровера) взлетели на 23% в момент этого заявления, ну и остальные производители ганджубаса (вышеупомянутый Тилрэй) приободрились процентов на пять-семь.

Причём Кока-Кола, продажи которой падают с каждым годом, не первая с такой идеей. Производитель пива Corona – Constellation Brands – увеличивает свою долю в другом канадском райском саду Canopy Growth. Другой производитель недопива Coors заявил о сотрудничестве с Quebec Hexo (некогда известная под угарным названием «Гидропотекарь») – с целью добавления марихуаны в пиво. Что может быть лучше пива? Ну, вы понели. Даже Гиннес и Хайнекен планируют такие важные и ответственные шаги! Слава канадскому правительству и человечеству.

А больше я ничего говорить не буду, пока вы не объясните, почему моё тело измождённое находится здесь. Начнем с вас.

9.3. Красота на продажу

В начале 2018-го вышел глобальный отчёт129 банка Credit Suisse о последней сотне лет в инвестициях. Из этого отчёта умелые ребята почерпнули много интересного. Выяснилось, например, что литература – не лучший вариант инвестирования; как, впрочем, и многие другие «страстные» вложения. Взять хотя бы вашу жену – тоже не особо интересный инструмент в финансовом плане.

Лишний раз отмечу, что отчёт предназначен богатым (HNWI130) и даже дико богатым (UHNWI131) перцам – тем, у которых бабла больше чем на 30 лямов баксов. Они могут себе позволить вкладывать во всякие странные, но прикольные вещи. В целом, богатство ультра-хай-нетов распределяется примерно так: 25% – это финансовые активы (акции, облиги, кэш), 24% в коммерческой недвиге, 23% в бизнесе и 16% в жилой недвижимости. Всего 6% богатства вложено в предметы коллекционирования.

Что там интересного? Это красивые редкие вещи, которые не производят никакого финансового потока. Скорее наоборот: расходы на хранение и страховку картин выльются в 0.4% и в 0.1% в год соответственно. Но они дают владельцу награду эмоционального плана. То есть это некое сочетание финансовой диверсификации, защиты вложений и радости обладания. Топовые консультанты советуют их самым жирненьким буратинам.

Скрипки Гварнери и Страдивари часто покупаются инвестфондами, которые потом дают на них поиграть разным виртуозам – считается, что если не играть, скрипка портится. Но, кстати, слепые прослушивания отдают предпочтение современным пластиковым Ямахам, а не древним итальянским деревяшкам. Но – парадокс! – те от этого только дорожают.