Девушка напротив

Рыжие муравьи. Под камнем их были сотни, тысячи. Все обезумели от внезапного света.

Никогда не любил муравьев. Обычно мы поливали их кипятком, если им вдруг взбредало в голову забраться на крыльцо нашего дома — а они по какой-то причине делали так каждое лето. Идея была папина, но я всецело ее одобрял. Я считал, что что ничего, кроме кипятка, они не заслуживают.

И повсюду витал их йодистый запах, смешанный с запахом влажной земли и свежескошенной травы.

Рупор оттолкнул камень и залез рукой в банку. Вытащил оттуда червяка, потом еще одного, и швырнул к муравьям.

С высоты трех футов, будто бомбу сбросил.

Муравьи в долгу не остались и сразу вцепились в нежную розовую плоть. Черви задергались, заизвивались.

— Ну ты больной, Рупор, — сказал я. — Точно больной!

— Там я еще черных нашел, — сообщил он и указал на крыльцо. — Таких, знаешь, больших. Соберу их и подброшу к этим. Устрою муравейную войну. Поспорим, кто победит?

— Красные победят, — сказал я. — Красные всегда побеждают.

Тут я знал, о чем говорю. Красные муравьи — лихие вояки. Эта игра тоже не была для меня в новинку.

— У меня есть другая идея, — сказал я. — Давай ты руку к ним сунешь? Типа ты сын Конга.5

Он посмотрел на меня. Бьюсь об заклад, эта идея заставила его призадуматься. Потом улыбнулся.

— Не-а, — сказал он. — Что я, дурак что ли?

Я встал. Черви все еще извивались.

— Пока, Рупор, — сказал я.

Я поднялся на крыльцо, постучался дверь и вошел.

Донни растянулся на диване в одних мятых боксерских трусах. Он был всего на три месяца старше меня, но гораздо крупней, а теперь, в последнее время, пошел по стопам брата, Уилли-младшего, и начал отращивать изрядное брюшко. Зрелище было не из приятных, и я подумал, где же сейчас Мэг.

Он посмотрел на меня поверх выпуска «Пластикмэна». Лично я завязал с комиксами, когда в пятьдесят четвертом над ними установили цензуру и перестали выпускать «Паутину тайн».

— Как дела, Дэйв?

Рут недавно гладила. Доска стояла сложенной в углу, а в комнате висел острый мускусный аромат чистой горячей ткани.

Я осмотрелся.

— Хорошо. Где все?

Он пожал плечами.

— В магазин пошли.

— Уилли — в магазин? Шутишь?

Он захлопнул книжку и встал, улыбаясь и почесывая подмышку.

— Нет. Уилли в девять часов к зубному. У него дырка в зубе. Офигеть, да?

Донни и Уилли-младший родились с разницей в полтора часа, но волей случая Уилли достались очень слабые зубы, а Донни — нет. Уилли постоянно зависал у зубного.

Мы засмеялись.

— Говорят, ты уже ее видел.

— Кого?

Донни посмотрел на меня. Вообще-то, я никого дурить не собирался.

— А, кузину твою. Да. Возле скалы. Она поймала рака с первой попытки.

Донни кивнул.

— Да, она ничего, — сказал он.

Восторженной похвалой такое не назовешь, но для Донни — а особенно если Донни говорил о девчонке — эта фраза выражала глубокое уважение.

— Ладно, — сказал он. — Погодь, я оденусь. Пойдем посмотрим, как там Эдди поживает.

Я застонал.

Из всех ребят на Лорел-авеню Эдди был единственным, от кого я старался держаться подальше. Эдди был псих.

***

Помню, как-то играли мы на улице в бейсбол, и тут пришел Эдди. Обнаженный до пояса и с большой черной змеей в зубах. Живой. Дитя природы. Бросил ею в Рупора, тот заорал. Потом — в Билли Боркмана. Короче, он поднимал ее и швырял во всех, гонялся за нами, размахивая ею, пока змея от постоянных падений не окочурилась. А с дохлой было не так весело.

С Эдди бед не оберешься.

В представлении Эдди веселиться — значит, вытворять что-то опасное или незаконное. Желательно, чтобы и опасное, и незаконное сразу — ходить по балкам недостроенного дома или обстреливать яблоками-дичками с моста машины — желательно при этом еще успеть унести ноги. Если попался ты — это весело. Попался он — тоже весело.

Линда и Бетти Мартин клялись, будто видели, как он откусил голову живой лягушке. Кто бы сомневался.

***

Его дом находился на противоположной стороне улицы, наверху. Том и Лу Морино, жившие рядом, рассказывали, что его без конца избивает отец. Практически каждый вечер. Матери и сестре тоже доставалось. Помню его мать, крупную, добродушную женщину с грубыми руками крестьянки, помню, как она пила кофе с мамой у нас на кухне и плакала, а под глазом у нее сиял громадный отекший синяк.

По словам отца, на трезвую голову мистер Крокер был нормальный мужик, но как напьется — пиши пропало. Не знаю, так оно или нет, но Эдди унаследовал отцовский характер, и мог проявить его в любую минуту. В таких случаях, он тут же хватался за палку, за камень, а то и с голыми руками лез. У нас у всех были шрамы. Мне влетало не один раз. Так что я старался обходить его стороной.

Но Донни и Уилли он нравился. С Эдди было весело, этого не отнимешь. Хотя даже они знали, что Эдди — псих.

И рядом с Эдди они тоже лишались рассудка.

— Знаешь что, — сказал я. — Я тебя провожу. Но сам не пойду.

— Эй, ну ты чего.

— У меня дела.

— Какие дела?

— Просто дела.

— И что делать будешь? Домой пойдешь, мамочкины пластинки слушать? Перри Комо не наслушался?

Я посмотрел на него. Он знал, что это уж чересчур.

Мы все тащились с Элвиса.

Он рассмеялся.

— Как знаешь, чувак. Обожди минутку. Ща вернусь.

Он пошел в свою комнату, и мне стало интересно, как они устроились, ведь теперь у них жили Мэг и Сьюзен; кто где спит? Я подошел к дивану и взял «Пластикмэна». Полистал и положил на место. Потом я пошел в столовую, где на столе было разложено чистое белье, а оттуда — на кухню. Открыл холодильник. Еды там было, по обыкновению, на целый полк.

Я крикнул Донни:

— Я колу возьму?

— Конечно. И мне одну открой, ладно?

Я взял две колы и полез в ящик стола за открывашкой. Столовое серебро было тщательно натерто и аккуратно сложено. Меня всегда занимал вопрос: почему Рут, держа в доме столько еды, имела всего пять столовых приборов — пять ложек, пять вилок, пять ножей, пять ножей для стейка — и ни одной ложки для супа? Конечно, кроме нас Рут, насколько я знал, никаких компаний не водила. Но теперь здесь жили шесть человек. Я подумал, что она, возможно, в кои-то веки, сдастся и купит суповые ложки.

Я открыл бутылки. Пришел Донни, и я отдал ему одну. Донни нарядился в джинсы, кеды и футболку. Футболка обтягивала пузо.

Я похлопал по нему.

— Следи за ним, Дональд, — сказал я.

— За собой лучше последи, педик.

— О, так я, значит, педик?

— Дебил ты, вот ты кто.

— Я дебил? А ты — шлюшка.

— Шлюшка? Это девки — шлюшки. Девки и педики. Так что шлюшка тут ты. А я — Д’Артаньян.

Он подкрепил сие ударом в плечо, я дал сдачи, и мы немного потолкались.

Донни и я были настолько близкими друзьями, насколько это вообще возможно в нашем возрасте.

Через черный ход мы вышли во двор, потом по подъездной дорожке прошли к парадному и направились к Эдди. Игнорировать тротуар было делом чести. Мы прихлебывали колу. Все равно тут никто не ездил.

— Там твой братец червяков мучает, — сказал я.

Он обернулся.

— Славный малый, да?

— Ну и что, нравится тебе? — спросил я.

— Что?

— То, что у вас Мэг с сестрой.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Они только приехали. — Он сделал большой глоток колы, отрыгнул и улыбнулся. — А симпатичная эта Мэг, да? Черт! Моя кузина!

Я воздержался от комментариев, хотя и был целиком согласен.

— Но троюродная, понимаешь. Разница есть. Кровь и все такое. Не знаю. Раньше я их не видел.

— Никогда?

— Мама говорит — один раз. Но я слишком мелкий был, чтобы помнить.

— А сестра ее какая?

— Сьюзен? Да никакая. Мелкая, как мелкая. Что ей там, одиннадцать, что ли?

— Рупору вообще десять.

— Ну да. А Рупор кто?

Тут не поспоришь.

— Неслабо она покалечилась.

— Сьюзен?

Он кивнул и указал на мою талию.

—Ага. Переломала все отсюда и ниже, так мама сказала. Все кости. Колени, ноги, и все остальное.

— Фу-у.

— До сих пор нормально не ходит. Вся скособоченная. И на ней эти, как их там, железяки, трубки, их привязывают ремнями к рукам, и на них опираются. Их еще носят, когда полимилит. Не помню, как называются. Как костыли.

— Боже. А ходить-то она будет?

— Она ходит.