Ястребиная бухта, или Приключения Вероники [СИ]

— Василина, ну расскажи про своего Криничку, — Ника подалась вперед, оперлась подбородком на руку.

— Ламбада же, — пискнула Васька, перебирая под столом полусапожками на острейших шпильках. Неумолимая Ника покачала отрицательно головой. Та смирилась и заблестела синими глазами, помахивая рукой давешнему кавалеру, который от дальнего столика тайком от собутыльниц салютовал ей рюмкой с чем-то мутно-желтым.

— Ой! Это все так романтично. Когда Надюха, ну помнишь, с американцами которая?

— Обсосанная вся?

— Да! Да. Она уехала, и девки прям с катушек сорвались. Писали. И я писала. И даже получила, семь, нет восемь писем! Ну, я переписываюсь, значит, а он такой, фотка и джип огромный красный, а еще дом! Зовут Фил. И тут мы все поехали на случку.

— Куда?

— Встреча так называется. У нас, значит. В Севастополе была. Чего вы ржете? Это жаргон, они же едут, из Америки, а тут мы. И ресторан, и три дня знакомиться. А до того все сдали деньги, чтоб поехать. И там билетики, в гостиницу и в ресторан. Я взяла туфли, те, с крокодилом, и три платья.

— Подожди, Фил твой, он тоже туда приехал?

— Какой Фил? А. Нет! Я не успела ему написать, это ж быстро все.

Та. Подумала, в другой раз и ему напишу. Если не уеду. Из полумрака выступил Витя с подносом и расставил тарелки с салатиками. Сунул в центр стола графин с желтой мутной жидкостью. И скрылся. Тина вытащила стеклянную пробку, поднесла к аристократическому носу и, нюхнув, закашлялась. Васька нетерпеливо тыкала в ее сторону рюмкой.

— Ну вот. Мы, значит, собрались, целое кодло баб, все в золоте, кольца, цепки. Шубы какие-то, прям боярыни, куда там. С чемоданами.

Я тоже норочку на голову, и еще у Таньки заняла полушубок, он старый, зато из козла и красиво облегает.

— Капуста квашеная, — огорчилась Ника, — я думала свежая.

— Куся, какая ты черствая! Я тут о любви! — Васька возмущенно сербнула из рюмки и застыла, старательно дыша и смаргивая слезы.

Ника поспешно подала ей граненый стакан с минералкой.

— Извини. Просто чего ж они не пишут, про капусту. Все-все, молчу.

— Вот… уф. Мы и поехали. А далеко же. Песни пели. Шофер подпевал. И еще смеется. Вы девки дуры какие, едете черти к кому.

Генофонд разбазариваете! Ну, я ему популярно все объяснила. Я впереди ехала, рядом.

— Наш пострел, везде… — вполголоса сказала Тина, сохраняя заинтересованное лицо. Васька удовлетворенно кивнула. Повертела вилкой в салате.

— И вдруг, в степи прям, где никого ваще нету… машина поперек дороги! И еще две сбоку! Мы с Павликом шаррах по тормозам! И он мне, ну все, Василиночка, пиздец. А эти заходят, и так это нам — а ну, быстро, деньги-золото-шубы… Васька подняла вилку, с которой вяло свалился бледный обрывок капустного листа, и сунула в рот. Облизала и положила на край тарелки. Глаза ее горели, щеки пылали.

— Девки рыдают. А другие молчат. Все боятся. А Павлик мне говорит, сама отдай, ничего ж не сделать. Я и отдала. Туфли с крокодилом. Ну ладно, там каблук уже качался. И колечко. Шубу сволочи забрали.

Платья жалко ужасно. Но када цепку снимала, она хоба и провалилась у меня в лифчик! Васька торжествующе оглядела подруг.

— И осталась. А потом они вышли, и мы поехали дальше.

— На случку, — с горькой усмешкой сказала Ника, — Васька, черт, тебя же и убить могли.

— Не! Павлик сказал, они не трогают, они только грабят и все.

— Что-то он много знает, твой Павлик, — удивилась Тина, тоже поднимая вилку и разглядывая клочки салатика.

— Ты что! Он хороший! Ватник мне дал. Мы когда приехали, то в милицию сразу. А там смеются. Эх. Ну, Павлик меня забрал и я переночевала и потом обратно поехала, когда он обратно. Он говорит к черту к черту, больше я не буду шоферить, а лучше пойду сторожем в кооператив. И правильно, а то ведь грохнут, и как же тогда я?

— Погоди, — увлеченная Ника тоже хлебнула чемергеса, икнула и прижала ко рту рукав свитера. Отдышавшись, договорила, — а ты при чем, к Павлику этому? У тебя же Криничка! Васька поставила на стол пустую рюмку и выпятила грудь.

— А я про кого? Он и есть Криничка! Павел Криничка. И упавшим голосом добавила:

— Я только не подумала, что моя фамилие теперь такая будет. Сгребла вилкой горку салата и, придерживая хлебом, понесла ко рту.

— Стой! — Тина наклонила свою тарелку к свету, — не ешь. Кажется, его до нас уже ели. Махнула рукой в полумрак. Вскоре у стола неохотно возник Витя, глядя, как она подцепляет вилкой бледную макаронину.

— Витенька, салат из капусты не содержит в себе макарон, — Тина постучала вилкой по краю тарелки. Витя пожал плечами и независимо уставился в пустоту.

— Вась, ты все еще хочешь тут свадьбу гулять? — Ника допила свою рюмку и отодвинула тарелку с салатом. Она согрелась, ей было весело и немножко нервно. Василина уныло огляделась. Гулкий холодный зал казалось было покрыт серым налетом. И вдруг повеселела.

— Я знаю где! На набережной, там теперь бар, «Джамайка»! Там Митя работает, вышибалой. Ну, ты помнишь, Куся, Митя, который тренер в качалке? Они открыли бар. Митя бизнесмен теперь! И вышибала. Мы туда поедем и тоже все поглядим. Чтоб не как тут. Тина кивнула и обратилась к скорбно стоящему над ней Вите-официанту:

— Сколько за чемергес? А салатики можете еще раз подать. Завтра, другим олухам.

В такси, покачиваясь на заднем сиденье, пока Васька прыгала впереди, что-то рассказывая хмурому шоферу, Тина поведала Нике последние новости.

— Ронка от Даньки свалила, в Москву. Сказала, с моей внешностью меня большое, мол, ждет будущее. А он через два месяца скоропостижно женился. Угадай, как зовут молодую жену?

— Неужели опять Вероника?

— Почти. Вера она. А сам Данечка от нас ушел, теперь у него фирма, телефонные аппараты, импортные телевизоры и компьютеры. Продажа и установка.

— Ничего себе.

— Да вот. Переманил к себе половину научников из метеорологической. Гонзик наш тоже не дурак оказался. Помню, ребята все смеялись, вот, мол, бабник, а в каждый рейс кучу книжек на английском таскает. Ну, я сама же ему подбирала учебники всякие.

Приехали англичане. И австралийцы. Договора заключать на совместную научную работу. Хватились, а кого послать с хорошим знанием инглиша?

Гонза тут как тут. Теперь он нарасхват. Работает на иностранных судах, в городе два раза в году появляется, всех соберет, виски, мальборо, текила. И снова к берегам далекой Австралии. Ирке навез шмоток, не поглядел, что она замужем и второго родила. Слушай, а Никас твой, появлялся? Знает ведь, какая тут жопа, сыну помогает хоть?

— Помогает, — усмехнулась Ника, глядя, как за стеклом проплывают странно заснеженные южные сосны, облитые скудным светом редких фонарей, — а как же. Посылку прислал, один раз за полтора года, а в ней полсотни просроченных шоколадок, да мужские туфли сорок второго размера.

— Угу, на вырост.

— Мне пришлось вместо этого шоколада купить Женьке десяток нормальных, чтоб не отравился. Ходил, хвастался пацанам, вот мне папа прислал из заграницы. Да ну его. Фу.

— И не жалей своего мальчишку, — решительно заявила Тина, наваливаясь на плечо Ники при повороте, — у тебя Фотий, любому пацану счастье — такой мужик рядом. Чего смеешься?

— Ой! Да он Фотия боится. А вот за Пашкой ходит хвостом, глаз не сводит, рот открывает и губами шевелит, повторяет, значит, что Паша изрек. Потом бабушке пересказывает. Песнь о Пашке великолепном.

— Вы чего там без меня ржете? — Васька подпрыгивала на переднем сиденье, хватая водителя на рукав и показывая, как лучше подъехать к узкому длинному зданию «Джамайки», — подождите! Да я не вам, мужчина, я им вот! Подождите, не смейтесь пока, я тоже хочу!

Тихо-онечко и за кустики. Ну, чего вы встали? Я вам, вам про кустики!

Бар «Джамайка» внутри напоминал длинный вагон странного поезда.

Черные тяжелые столы равномерно ехали куда-то вдоль стен, разрисованных бронзовыми красавицами с пальмовыми листьями в руках и грудями, прикрытыми кокосовой скорлупой. Хотя, почему куда-то, подумала Ника, усаживаясь за стол в середине вереницы, что примыкала к глухой стене. Они едут к барной стойке… Далекая стойка мерцала цветными огнями, перекрытыми черными головами посетителей, оседлавших высокие табуреты. Светились импортные бутылки, сто раз отраженные в зеркалах, мигали фонарики цветомузыки. Ника проскользнула по скамье к самой стенке и, дернув шнурок, зажгла бра, увенчанное почему-то пластмассовым виноградом с резными листьями.

— А тут ничего, — радостно объявила Васька, плюхаясь на краешек скамьи и сваливая шубку поверх Никиной куртки, — Митя молодец, вон как все сделали. Надо его найти, поздороваться. И спросить, чтоб арендовать весь зал, это сколько ж будет стоить. В теплой прокуренной полутьме играла тихая музыка, мимо стола все время шли по широкому проходу к стойке и обратно парни в распахнутых кожанках, девчонки в длинных сапогах, бежали официанты в темно-красных рубашках с белыми галстуками. Тина снова села красиво, прикурила и, держа на отлете изящную руку, выдохнула дым, поплывший колечками под виноградной гроздью.

— Папа сказал, выбирай сама, — поделилась Василина гордо, — сказал, что денежку вовремя сменял. Но боится, вдруг снова цены поскачут, так что надо быстрее.

— Васинька, это ж на всю жизнь, — сказала Ника, — а ты все прыгаешь. Замуж бежишь, чтоб деньги не пропали? Васька моргнула накрашенными ресницами. Положила на стол маленькие руки, сжала переплетенные пальцы. Ответила, как обычно, преувеличенно шутовски:

— А чего на всю? Сбегаю замуж, не понравится и гуд бай америка оу!

Ты вот Куся, была жеж замужем? И не померла.

— Не хочу я тебе такого. Ты… а, ладно. Сама все знаешь. Она отвернулась, рассеянно разглядывая сидящих прямо и облокотившихся, и тех, кто навалился на стол, и тех, кто усаживался, смеясь, и вставал, чтоб под музыку потоптаться в широком проходе меж двух верениц столов. Народу было полно, и многие — видно по жарким лицам и блестящим в улыбках зубам — сидели не первый час. Нике вдруг тоскливо захотелось домой, там Женька играет на ковре, выкладывая отбеленные солнцем ракушки, привезенные с берега, а у стены калится неказистая, но ласковая печка. Нет возможности после ужина нырнуть в общую с Фотием постель, зато можно посидеть на диване, почитать с Женькой книжку, поболтать с мамой о картошке «синие глазки». А она тут. И дело даже не в том, что ей не хотелось выйти с девочками.

Очень хотелось, и узкие джинсики с серебристой искрой натянула с радостью и свитерок нежный пуховый надела, вертясь перед зеркалом.

Но унылый большой ресторан и воспоминания о Никасе подпортили настроение. И в Васькином чириканье услышалась ей натужность. А у Тины под глазами темные круги и в уголках губ еле заметные морщинки.

Всем нелегко. И этот бар. Снаружи лежала молчаливая пустая набережная, засыпанная мартовским нежеланным снегом под нехорошим желтым светом фонарей. А тут — жарко, тесно и много людей, чьи голоса сливаются в жужжание. Как-то тут… Ника передернула плечами. Как-то нехорошо… и если бы не Васькина инспекция в поисках места для свадебного банкета, уже уговорила бы девочек поехать домой.

— Митя! — закричала Василина, подпрыгивая и маша рукой, — Митя, а вот мы, вот! Митя подошел к столику одновременно с широколицым официантом в красной рубашке. Возвышаясь горой, кивнул, быстро оглядывая подруг и хмуро посмотрел на радостную Василину.

— Митя! Вот я пришла, я же хотела посмотреть, как вы тут. И пришла. Тот молча кивнул опять. И, поглядев на часы, серебряным пауком охватившие запястье, повернулся и исчез за спинами и лицами.

— Ого, какой стал, — удивилась Ника, — совсем вырос мальчик. А чего на тебя дуется?

— Коньяк, триста грамм, — диктовала Тина, — мидии? В сыре?

Прекрасно, три порции. Зелень. Сок, три стакана. Да, апельсиновый.

Василина, Никуся, может, бутылку ликера возьмем? Отлично. И сигарет, пачку пэллмэлл. Да что вы? Кофе в песке? Непременно! Официант ушел, и Тина прилегла на стол большой грудью:

— И кто-то же ходит сюда каждый вечер, а? Ну и мы разок гульнем. Ника не слушая, смотрела на Василину. А та, кусая тонкие губы, хмурилась, думая что-то свое. Вскочила, подпихивая шубку, чтоб не свалилась на пол.

— Вы сидите, я щас. Я приду. Скоро.

— Митя! — негодующий голосок съелся невнятным гомоном. Только мелькнули за чужими спинами и плечами пышно завитые кудри на светлом мохнатом свитере.

— Не разоришься, Никуся? — спросила Тина, — нам-то зарплату дали сразу за три месяца долг, чего ж ее хранить, все равно пропадут деньги. Если ты на мели, я заплачу. Ника покачала головой:

— Фотий мне выдал, специально, сходи, говорит, с девчонками. Тина, он же думал, мы в кафешке посидим, тортика сожрем. А тут как-то… Тина пожала плечами под синим шелком:

— Как везде сейчас.

— И народ какой-то. Не такой, как раньше. Откуда взялся такой народ, Тин? Всего-то за несколько лет? Высокий парень с мощными плечами, осклабясь, схватил за локоть блондинку с ярко наведенными глазами, и та засмеялась, валясь на его колени и отпихивая рукой в блестящих дешевых браслетах.

— Совсем ты одичала в своей бухте, Никуся. У нас тут разборки бывают, вполне убийственные. Калем, знаешь такого? Сперва полгорода под себя подмял и даже в горсовет баллотировался, а сам — бандит бандитом.

— Слышала. Я только слышала, что есть такой.

— Уже нету. У собственного офиса расстреляли, и его и двух мальчишек, телохранителей, значит. Делили город. На столе появлялись графинчик, тарелочки с салатом, красная с золотом пачка сигарет и высокие стаканы с густым соком. Тина замолкала, когда официант склонялся над столом и, дождавшись, когда уйдет, снова медленно рассказывала.

— Станкова не помнишь? Леха Станков, у ихтиологов работал. Ушел в рыбнадзор год назад. Почти сразу машину купил, иномарку. Кругом в кабаках сорил деньгами. Жену бросил, и завел себе, не поверишь — блондинку, на голову себя выше, ноги от ушей, только школу закончила. Потом исчез. Жена в розыск подала, хоть и не жили же вместе. А перед новым годом нашли его на Азове, прибило к берегу, и видимо, давно уж погиб.

— Утонул? Тина покачала головой, вертя в пальцах рюмочку:

— Без головы нашли.

— О господи.

— Говорили, связался с браконьерами, что краснюком промышляют.

Что-то там не поделили. Все страшно, куда ни глянь. Она улыбнулась подавленной Нике.

— Тем не менее, Никуся, видишь, живем. Даже сидим в баре и будем сейчас наслаждаться мидиями в сыре. Как это все умещается, в одно время, а?

— Жизнь не отложишь на потом, — повторила Ника слова Фотия и вспомнила, как сама когда-то кричала, топая и наступая на Атоса — когда потом, как это — жить потом? Ей стало душно и, ставя на скатерть ополовиненную рюмку, она поднялась, поправляя свитерок.

— Посмотрю, где там Васька застряла. Тина откинулась на спинку скамьи, улыбнулась мужчине, что сидел через проход по диагонали и смотрел, как они шепчутся. Мужчина улыбнулся в ответ. Ника пробиралась мимо столов, отводя локти стоящих и танцующих, улыбалась извинительно, кивала. Ресторанов она не боялась. Сколько их перевидали они с Никасом за годы супружеской жизни — в каждом порту обязательно, пару-тройку раз где-то сидели. Нельзя сказать, что Ника любила ресторанное веселье, но все же толпа и взгляды вздергивали, заставляя кровь бежать быстрее, смех становился звонче, глаза блестели ярче. Без мужа она в ресторанах бывала нечасто, наверное, все собственные рекорды побила во время своего памятного путешествия в Жданов, когда искала Никаса, а нашла Фотия. И теперь к привычному ощущению праздника прибавился острый холодок между лопаток — ее осматривали, оценивая, подмигивали и махали рукой, подзывая. И спрятаться было не за кого, если вдруг. В Бердянске, когда в кабак ее потащила Люда, ресторанные посиделки чуть было не закончились большими неприятностями. Но там был Фотий. А тут его нет. У стойки она огляделась, поместившись в пустое пространство меж двух высоких табуретов — на одном сидела молодая брюнетка и плакала, повисая на шее терпеливо стоящего рядом кавалера. Свободной рукой брюнетка тыкала в пепельницу длинную сигарету и с удовольствием затягивалась в перерывах межу всхлипами. На другом табурете плотно сидела чья-то широкая спина, и Ника за ней (как за каменной стеной — подумала, усмехнувшись), прижалась к стойке, чтоб подошедший бармен ее услышал.

— У вас тут Митя. С ним девушка была. Такая, кудрявая, маленькая.

— Дмитрий Павлович, — поправил бармен и Ника, смешавшись, неуверенно кивнула.

— Они в подсобке, — бармен чуть отвернул остренькое личико с прямой полоской усов и точно такими же полосками бровей, кивнул на открытую дверь, из которой лился обычный желтоватый свет, — заказывать будете?

— Нет, спасибо. А вы не позовете? Дмитрия. Павловича.

— Пройдите сами, — он кругло повел рукой к стене, где стойка обрывалась. Ника обошла каменную спину и, зайдя за деревянный барьер, остановилась у желтого света. Позади гомонили, радостно кричала что-то певица в телевизоре под потолком. А в подсобке, уставленной картонными коробками, у кафельной стены стояла Васька, требовательно глядя в хмурое лицо бывшего спортивного мальчика Мити. Дмитрий Павлович Митя тоже смотрел на свою бывшую пассию, сунув руки в карманы щегольских брюк со складочками у пояса. И оба молчали. Ника потопталась, выясняя степень опасности для Василины. Но молчаливых собеседников разделял добрый метр кафельного пространства. Тогда она сделала еще шаг внутрь.

— Кхм… Василина. Леонидовна. Ты…

— Куся, уйди, — звонко ответила Васька, не глядя, — мы разговариваем.

— Нда? — удивилась Ника, но не стала мешать новому молчанию.

Повернулась и пошла мимо бармена.

— Все молчат? — спросил тот, выставляя на стойку высокие вазочки с мороженым.

— Э… ну… да, — Ника вышла в зал. Бармен кивнул.

Криничка, думала Ника, пробираясь обратно, Василина, значит, Криничка. Интересно, а какая фамилия у Мити Павловича? И вдруг остановилась, ошеломленно глядя на трех девушек, занявших столик у широкого черного окна. Вернее, на одну из них. Изгибая узкую спину, белоснежную по контрасту с глубоким вырезом черного платья, та наклоняла голову и белые волосы гладкой волной падали, пересыпаясь с одного плеча на другое. Вот поднялась обнаженная рука с часиками-браслеткой, сверкнул в пальцах хрустальный фужер, прикасаясь к краешку такого же в руке другой девушки. И Нике показалось — она слышит тонкий звон стекла, а следом — нежный вкрадчивый смех. Ее толкнули и, качнувшись, Ника спряталась за танцующую пару, пробралась за ней к столу, где Тина в одиночестве смотрелась в зеркальце, поправляя макияж. И заползая на свое место к самой стене, дернула шнурок, гася виноградное бра. Теперь ей была видна не спина, а лицо Ласочки. Та сидела, подавшись к столу, на шейке переливались граненые камушки с цепочками. Распахивала глазищи, болтая с подружками.

— Тебе налить? — Тина спрятала зеркальце и нащупала в рассеянном свете графинчик.

— А? Да. Налей, да.