Легенды света и темноты [СИ]

И вдруг замолчал один из поющих, крикнула женщина. И все стали смотреть на дорогу. Там, петляя между скрипящих телег, скакали всадники, прямо сидя, держа поводья ослабленными и только коленями упираясь в закраины рогатых седел. Все они были молоды, немного старше вас. И у всех в глазах стоял белый отсвет снегов перевала. А впереди скакал седой огромный воин и плечом к плечу с ним юноша в кожаной самодельной куртке, накрест перетянутой охотничьими ремнями.

Царевич Тер и Беслаи, прозванный Стервятником. Они вели свое маленькое войско во дворец на праздник. И впереди них бежали жители деревень, спотыкаясь, каждый хотел первым сообщить царю радостную весть. Его сын, младший сын, рожденный любимой женой Тириам — жив и прекрасен, как осеннее солнце. Едет к отцу.

Когда они въехали в распахнутые ворота, по ступеням крыльца сбежала старая женщина в серых одеждах и, волоча длинный плащ, зацепившийся за ворот, упала к ногам гарцующего коня. Царевич спешился и поднял женщину, придерживая за плечи, пока она ощупывала его лицо и прижималась к потертой куртке. Он стоял без улыбки, ждал терпеливо, пока Тириам наплачется, но глаза его не потеряли ледяной синевы. А Беслаи, соскочив с коня, кинул поводья стражнику. И поклонился стоявшему на высоком крыльце Ашику.

— Я вернулся, брат, за тем, что ты обещал мне. Место советника, покои во дворце, и даже семья.

— Ты, Стервятник Беслаи. Украл моего сына. И ты хочешь почестей?

— Он сам ушел со мной. И сам вернулся. Он жив и стал воином. И теперь у меня есть большее, чем просто слова, что говорил я семь лет назад.

Мальчики-воины въезжали в просторный двор, бросали поводья и сидели в седлах, спокойные и собранные, готовые ко всему.

— Сто слабых мальчишек, младенцев ушли со мной в поселения далеко за отрогами гор, к границе вечного снега. Восемьдесят девять воинов ждут твоих приказов, царь. И каждый из них стоит целого отряда.

Беслаи замолчал и стал ждать ответа. Но и царь молчал. Только скрипели повозки и тихо переговаривались люди, заполнившие площадь перед крыльцом. И наконец, Ашик простер руку над толпой и сказал громко, отводя взгляд от высокой фигуры обретенного сына:

— Слушайте, люди Земли Долин! Завтра начнется всем праздникам праздник. Странник Беслаи покажет нам, что могут его воины и если они победят в праздничном бою, то я, царь Ашик, потомок древних царей, отец и владыка счастливых земель, отдам ему все обещанное и даже больше. Он станет советником во главе моего войска, получит прекрасный дом и богатые дары. И жизнь наша станет еще краше и лучше. Спасибо вам за привезенную дань, устраивайтесь на ночлег и пируйте. А утром все собирайтесь на военной площади.

Не глядя на Беслаи, он протянул руки к сыну и, дождавшись, когда тот вместе с матерью взойдет по ступеням, ушел с ними во дворец. А Беслаи вернулся к своим мальчикам-воинам. Они распрягали коней, отводили их к кормушкам с овсом и после, привязав к коновязи, ложились спать рядом, на голую землю, заворачиваясь в истертые плащи и не обращая внимания на бродивших вокруг зевак, заглядывавших в серьезные лица.

Славный был год и славный урожай. Поутру всех, кто спал у повозок, разбудила музыка. Дудели рожки, пищали флейты, стукали барабаны. Ашик вышел на крыльцо, вздымая руки и благословил свой народ, благодаря землю за ежегодную щедрость.

Ашик не спал всю ночь. Оторвав от обезумевшей Тириам молчащего сына, увел его в дальние покои. Молчал, рассматривая юношу, пока женщины стелили богатые покрывала. А тот, поглядев по сторонам, не обращая внимания на тонкой работы изысканные вещицы, на горы фруктов в чеканных вазах, сел у стены, вытянув ноги и положив руку на кинжал. Они не смогли говорить в ту ночь. Ашик лишь назвал мальчика сыном и тот, усмехнувшись, ответил, что его отец — Беслаи. И так будет всегда, пока смерть не заберет его за снеговой перевал.

— Перевал? — голос царя окреп от злого недоумения, — нет после смерти никаких снегов! Зачем же нам жить, если после короткого срока вечность терпеть лишения? Мы уходим в Цветущие долины и все встречаемся там. И ты уйдешь туда же, нескоро, когда придет срок оставить царство.

И замолчал, увидев, как мальчик усмехнулся, не возразив. Ашик помедлил, борясь с желанием ударить наглеца по щеке. И тут же его скрутил стыд. Ведь это сын, любимый и оплаканный, сидит перед ним, такая нежданная радость, лучший подарок на праздник. Он шагнул к Теру, протягивая руки, и тот мгновенно вскочил, жикнул выхваченный из ножен кинжал, ярко блеснув в свете жарких ламп. Льдом блеснули глаза.

Утихшая было ненависть плеснула внутри царя. Но он улыбнулся и выставил перед собой руку, успокаивая царевича.

— Ты устал, сын мой, потерянный и возвращенный. Ляг и спи, а утром начнется праздник. Вы встретитесь с нашими воинами, лучшими воинами царства, такими же молодыми и сильными. Но не волнуйся, это будет всего лишь игра. Мы должны веселить богов, чтоб те любили нас. А потом ты останешься с нами, а Беслаи получит для своего отряда жилье и жалованье. Все хорошо.

И он ушел, унося на лице застывшую улыбку. А когда чуть погодя вернулся, чтоб передать сыну слова любви от матери, то в спальне гулял ветерок, пришедший из распахнутого окна. Шевелил край покрывала на пустом ложе.

— Ты воин, князь и ты знаешь, как поет битва. Любая битва. Хоть двое идут на двоих, хоть один отбивается от сотни, или отряд сшибается с равным по силе отрядом, — битва гудит и ревет, как гудит ветер, превращаясь в ураган. Как ревет вода, гоня волну за волной на истерзанный берег. Как рвет уши песчаная буря, напавшая на травы с юга, из дальних пустынь. А теперь представь, князь, такую же битву в оправе толпы, поднимающей кубки с вином, грызущей яблоки и бросающей под ноги кости. Всем весело, все кричат и смеются, а на вытоптанном поле, сшибаясь и сверкая клинками, ревет битва, как злая метель, кусающая все подряд.

Мальчикам дали деревянные мечи. И отобрали луки со стрелами. И восемьдесят девять воинов Беслаи, неся в глазах синий отсвет далекий снегов, не дали битве нареветься всласть. Только-только успели зеваки откусить от яблока, а уже царевы воины были повержены, лежали, вымазав потные лица в растоптанной пыли с заломленными за спину руками. А рядом валялись обломки деревянных мечей.

Сверкнули в луне глаза — синим бледным светом.

— Я, воин Беслаи, я говорю вам — вот мои речи, вот мои доводы. Мой лучший подарок брату, моя любовь нашей стране. Возьми их, царь Ашик, и пусть Земля Долин будет защищена настоящими воинами и продолжает цвести. И дай мне других.

Замерли руки, не донеся до жующих ртов мясо и яблоки. И вдруг из толпы истошно закричала женщина.

— Он убил моего сына, Ашик! Он взял его и не вернул, моего мальчика! А теперь просит второго? Убей его! Не дай Стервятнику Беслаи красть наших детей!

Ашик вышел мягкой походкой, простирая вперед руки, с которых свешивались богатые рукава трех парчовых халатов. На белом лице темнели глаза, и рот раскололся в натужной улыбке.

— Не волнуйтесь, добрые люди. Я, царь Ашик, позабочусь обо всех. Пусть продолжается праздник и мальчики получат богатые дары. А завтра наступит важный день Большого Совета, и наше решение будет объявлено на главной площади. Сейчас же там поставлены столы, пируйте и пляшите. Никто не будет обижен.

Весь день продолжался праздник. Виночерпии неустанно подкатывали новые бочки, повара жарили на вертелах целые туши баранов, слуги, сгибаясь, разносили плоские корзины с хлебами и виноградом, глубокие корзины с яблоками и айвой, глиняные блюда с жареной рыбой. Там, где были повержены воины царя, плясали девы и кривлялись циркачи. Ашик восседал от специально сколоченном помосте, увитом цветущими ветками и поднимал чашу за чашей под крики и рев довольной толпы. По правую руку от него сидел царевич Тер, так и не сменивший походной одежды на праздничные халаты и рядом с ним, трогая его руку и не сводя с мальчика жадного взгляда — его мать Тириам, забывшая старших сыновей. По левую руку царя — Беслаи, а перед ним — почти нетронутая чаша с вином.

Солнце становилось мягче, посвистывали над головами стрижи и вот уже черные стаи галок поплыли в нежном сумраке над дворцом в дальние рощи. А посреди темного сада замелькали, крутясь и шипя, огни фейерверков. И лишь глухой ночью все смолкло. Народ потянулся, зевая, в распахнутые ворота дворцового сада, устраиваться на ночлег рядом с повозками. Ашик, простирая руки, простился с толпой и пошел в башню, не оглядываясь, но слушая спиной, пойдет ли за ним его потерянный сын. И улыбнулся в усы, услышав, как, ведя мальчика, что-то несвязно говорит ему мать. Позже, заглянув в покои царевича, он велел увести оттуда прикорнувшую у постели Тириам. Посмотрел на холодное лицо спящего сына. И вернувшись к себе, увидел ожидавшего у двери советника.

— Твой брат Беслаи, царь, ждет у себя в покоях. Призовешь ли ты его для разговора?

— Нет, пусть спит. Завтра Большой совет, завтра все решим.

Он жестом подозвал советника к себе и шепнул ему несколько слов. Выслушал, кивая, ответ. И отпустив наложниц, остался один, прилег на постель, не снимая одежды и чутко прислушиваясь к тишине перед утром.

— Ты знаешь, князь Торза, что такое ожидание, потому что ты воин и охотник. Ты знаешь, как лежал Ашик, ожидая исполнения своего приказа. Спокойный и натянутый как тетива лука. Спокойный, потому что его обретенный сын лежал через три стены под охраной неспящих стражей. И еще, потому что вино мальчикам-воинам подавали в отдельных мехах, принесенных из дальней секретной кладовой.

Утро еще не наступило, когда задремавшего царя разбудили крики и оружейный лязг. Затопали по коридорам дворца шаги, и женский крик прорезал остатки сторожкой тишины. Ашик сидел на постели, прислушиваясь, и вскочил, когда услышал:

— Мой мальчик, мой Тер!

Ему пришлось выбежать на крыльцо, расталкивая топотавших стражников. Но мало что видно было в неровном блеске факелов, что вздымались над головами и падали, умирая. Лишь сверкание разящих мечей иногда ловил глаз, но ухо слышало больше. Стоны и крики, злая ругань, скрежет клинков, посвист стрел и чей-то хрип. И следом ржание коней и быстрый топот.

Это случилось на самом исходе ночи. И там, где у ног своих лошадей, завернувшись в походные плащи, спали мальчики-воины старого Беслаи, остались лежать неподвижно мертвые тела убитых по приказу царя. Туда побежала Тириам, спотыкаясь и падая, и оттуда донесся ее вопль, когда она повалилась на политую кровью землю, прижимая к животу голову младшего сына, качая ее и целуя пыльный лоб и полные холодной синевы глаза, смотревшие в медленно светлеющее небо. Не желая смотреть и слышать, царь повернулся и побежал в покои царевича, путаясь в полах халата. Издалека увидел в распахнутые двери пустую постель. И заревев, бросился к спальне Беслаи. Но тот исчез, снова, как семь лет назад. И те, кто сумел, очнувшись от дурманного вина, отбиться от посланных царем палачей, исчезли вместе с ним.

Утро пришло, как приходит оно всегда, князь. Мы уйдем за снеговой перевал, а тут утро будет приходить снова и снова, даже если никого из людей не останется в степи. И в землю долины пришло утро, и было ему все равно, что назовут его люди самым горестным утром за всю историю прекрасного царства. Потому что царь Ашик оберегал покой своей земли и своего народа.

Беслаи шел, а с ним шли четыре десятка молодых воинов, каждый не старше двадцати лет. Через деревни и поселки, через осенние поля, и рощи в золоте листьев. И от человека к человеку передавали слова, для царя, которые говорил уходящий Беслаи, снова забирая с собой мальчиков.

— Я ухожу навсегда, передайте тому, кто был моим братом, а стал предателем и убийцей. Я не проклинаю Землю долин, она уже проклята. Мы — Зубы дракона и мы найдем себе новую родину, но никогда и никто не станет для нас нашим народом. Мы — племя изгнанников. И будем жить сами по себе.

Через всю страну прошел странник Беслаи. Ты мудр, князь, и ты не удивишься тому, что в далеких от столицы деревнях мальчики сами уходили к нему. И те что постарше, уводили с собой молодых женщин и девушек. Так дошли они до отрогов гор и канули в снегах, оставшись в памяти Земли Долин страшной легендой. Ушли за снеговой перевал, наполняя глаза его ледяным светом. И теперь не понять, где осталась смерть и для кого она. Мы — Зубы Дракона, потомки ушедших из блаженного края. Мы мертвы для тех, кто остался там. Мы за снеговым перевалом. Но, умирая, мы уходим туда, за снеговой перевал, в отроги гор и в чистые долины, в которых текут ледяные прозрачные реки и цветут холодные цветы. И они, те, что живут еще дальше, они мертвы для нас. Возврата нет. И перевал единожды преодоленный, не преодолим.

ПОЧТИ КРЫМСКАЯ ЛЕГЕНДА

А было это, когда деревья были по-настоящему большими. Такими большими, что листья их щекотали небо. Поэтому деревьев было немного. Ведь если таких по-настоящему больших деревьев вдруг станет много, то небо, расхохотавшись и содрогаясь, упадет на землю и накроет ее большим облачным одеялом. А под одеялом — что за жизнь?

Гордо стояли великанские деревья. По осени падали с них листья, каждый из которых мог стать вполне настоящей лодкой для Кого-то небольшого. А в пору созревания плодов яблоки и груши бились о землю с такой силой, что, если дело происходило ночью, одна-две звезды не выдерживали и срывались с неба. Сверкали потом холодными угольками в густой траве. Или, свалившись в речки, становились подводными фонариками для местных рыб. Они могли бы стать даже лунами для Кого-нибудь небольшого, но все дело в том, что под такими деревьями небольших-то и не было.

Поэтому никто не делал оранжевых и красных лодочек из упавших листьев с загнутыми резными краями, чтобы плавать в них по лесным речкам. И звезды оставались лишь угольками и фонариками.

Небо иногда морщилось, наблюдая такое пренебрежение. Да и щекотка листьев по животам небу надоедала. Но небо было мирным. Благоразумным и терпеливым. Оно понимало, что и оно не подарок после какой-нибудь неожиданной для себя самого грозы.

Но главная причина большины деревьев была в другом. Под большими деревьями жили Ежи. Земные дети Солнца-Ежа. И размер их как раз подходил к размеру деревьев. Только они могли наколоть на пики своих колючек великанские яблоки, с боком таким румяным, что, казалось, в той стороне, куда он повернут, занимается заря.

Жили Ежи мирно. Благоразумно и терпеливо — под благоразумным небом. Строили гнезда из опавшей листвы. Женились и рожали маленьких больших Ежат. Которые ели груши и яблоки и — росли на радость папам, мамам, дедушкам и бабушкам.

Днем радовались солнцу-Ежу, что кололо бусины глаз ласковым светом.

Ночью смотрели на яблоко-Луну, проверяя, какого размера кусочек тайком откушен Солнцем на ужин.

Так бы все и продолжалось, если бы в одной семье не подросла красавица дочка. Надо сказать, что некрасавиц дочек, равно как сыновей-некрасавцев у Ежей не случалось как-то. Поэтому трудновато приходилось молодым Ежам, когда приходила пора обзаводиться семьей. Попробуй-ка, выбери, если все юные Ежихи как на подбор — с ровными острыми колючками, с изящными, но крепкими лапками, с носиками черного бархата и пушистыми животиками цвета предрассветного тумана в лесу. Впрочем, животики — дело стеснительное, молодые Ежи и надеяться не могли увидеть их, пока ухаживали, дарили яркие ягоды для украшения спинок и угощали избранниц душистыми яблоками. Так, разве в темноте, провожая домой, юный Еж почти случайно, ловя лапку избранницы — поцеловать на прощание — вдруг натыкался на мягкую шерстку. Кокетка!!! И — тут же убежала…

Но всех превзошла красотой юная Ежиана. Ровные иглы стремились в стороны светлыми лучиками. Хотя и была она уже не ежонком, а вполне взрослой девушкой, иглы ее не потеряли белизны. Лишь чуть-чуть затуманились острые кончики, будто ночь взяла самую тонкую кисточку и добавила на каждый по точке темноты. Глаза — блестящие и темные, как свежие ягоды. Носик, опять же.

Когда шла Ежиана узенькой тропкой, сверкая в зелени трав ягодками голубики, рябины и облепихи, нанизанными узорчато по круглой спинке, кусты вокруг колыхали широкими листьями, — так сильно вздыхали юные Ежи, что прятались на обочинах тропки. Весь день бывало, забросив работу и яблоки, томились, ожидая красавицу — посмотреть и повздыхать.

Родители ворчали, конечно. И с нетерпением ждали, когда же выберет себе красавица жениха. Старики мудро качали головами. Они-то знали, что до той поры многое может случиться. Да и как отказать себе в удовольствии не покачать мудро головами? Ведь сами бороться за лапку прекрасной Ежианы они уже не могли.

Конечно, соперников было двое. Конечно, оба были прекрасны. Могучие молодые Ежи, что, смеясь, могли унести на колючках пять яблок сразу. И так же смеясь, нести их до вечерней зари, что начиналась у самого края леса.

Они могли бы нести их и дальше, но лес, выбегая на скалы, склонялся посмотреть на себя в бездонную глубину Моря.

Море… Особая песня для Ежей. Плавать они не умели, а деревьев с такими большими листьями, чтобы сделать из них лодки для больших Ежей, не было вовсе. Вот и оставалось ежам слагать о море стихи, петь песни и, временами, подкравшись к самым крайним кустам, что свешивали со скал гибкие ветви, заглядывать в бездну.

Дни шли один за другим, два молодых Ежа бегали быстрее, носили все больше яблок и даже, цепляясь лапами за ветки, повисали над бездной, раскачиваясь и распевая чуть дрожащими голосами морские песни. А прекрасная Ежиана улыбалась обоим, украшая тонкие колючки красными ягодами, подаренными ей Ежико, вперемешку с желтыми ягодами, поднесенными Ежано. Выбирать не спешила.

Она предпочитала одна гулять по утреннему лесу, собирая с травинок и кончиков листьев капли росы. Одна сидела на крутой скале над морем, глядя, как встает из воды Солнце-Еж, потягиваясь яркими иглами, и подмигивает ей радостным глазом. И, поздоровавшись, одна уходила в семью — помогать старшим собирать сухие листья для будущего гнезда.

Одна за другой проходили ночи, и все больше молодых Ежей потихоньку уходили с обочин — обживать новые гнезда. Все реже колыхались широкие листья, все чаще слышался из лесных зарослей писк ежат.

А Ежиана все ходила встречать Солнце-Ежа.

И все могучее, крепче становились неразлучные соперники — Ежико и Ежано. Все дни проводили они в состязаниях. Залезали на самые высокие деревья, рыли самые глубокие норы; свернувшись клубком, с ветром в круглых ушах, неслись по зеленым склонам самых высоких холмов. Весь лес затихал, когда двое, топыря иглы, крепко топтали лапами опавшую хвою, поводя черными носами по сторонам. Разыскивали, куда бы еще приложить свою силу, обо что еще остудить горячую ежиную кровь.

Красные тихие вечера, зевая, уходили спать, волоча туманные одеяла с полян в глубину леса. Розовые утра, зевая, сверкали зубами росы.

И, постепенно-потихоньку-полегоньку-незаметно для всех, и даже для самих соперников, сложилось так, что победитель, быстрее скатившийся со склона, уже не волновался — видит ли прекрасная Ежиана — как он хорош-быстр-смел-могуч…

А, отряхиваясь, не сводил глаз с брата-соперника, подбадривая и посмеиваясь. И, плечом к плечу, сухо постукиваясь ровными острыми иглами, уходили они на поиски новых подвигов.

И вот однажды, когда лес шумел и трещал от молодецкой удали братьев и по деревьям скакали их выкрики, заставляя листья падать раньше времени, небо вдруг почувствовало, как ему все это надоело! От щекотки листьев на деревьях, что братья целыми днями раскачивали, болел облачный живот и бока неба покрывались зябкими мурашами. Еще несколько недель таких забав, прикинуло небо, и сам собой поменяется климат, придется сыпать на землю снег и поливать ее дождем, размахивать тучами, поднимая холодный ветер. А — лень.

Надо сделать что-то сейчас, чтобы потом не пришлось делать в сто раз больше.

Небо иногда мудростью не уступало старым Ежам.

Ежиана, прикрыв лапкой глаза, переглядывалась с Солнцем-Ежом, когда огромная тень погладила ее светлые иголки. И подняв вверх бархатный маленький нос, увидела рыжий лист платана, летящий над колючей головой. Размеры листа были как раз такими, чтобы в лодочку его уселась небольшая большая Ежиха. Такая, например, как Ежиана.

Что она и сделала, когда лист мягко опустился на неровную скалу. И ей даже не пришлось особо подбирать лапки. Ежиана ничуть не помедлила и совсем не испугалась. У Ежей так бывает — когда совсем юные Ежихи мудрее старых мудрых ежей. И им даже не приходится качать головой в подтверждение своей мудрости.

Лодочка листа полетела ниже, ниже — к синей гладкой воде. И поплыла к горизонту, навстречу Солнцу-ежу, тянувшему свои лучи через все море.

Ежиана опустила лапку в прозрачную воду и засмеялась звонко. Так звонко, что весь ежиный народ сбежался на серые скалы — посмотреть, как уплывает чудесная летучая лодка. И даже самые маленькие Ежата понимали, что лодка плывет, а не летит, не потому что Ежиана такая увесистая. А потому что ей всю жизнь хотелось потрогать лапкой Море.

И только два соперника не услышали звонкого смеха Ежианы. Они так и не узнали бы ничего, если бы не стайка совсем маленьких Ежишек, что, побросав свои забавы, прибежали на поляну и, сверкая глазами и перебивая друг друга, рассказали о случившемся.

Немного помедлив, ведь жаль бросать, не закончив, увлекательное состязание, кто больше вытопчет травы на поляне, Ежико и Ежано все-таки выскочили на обрыв.

— Какая у нее лодка! — Закричал Ежико.

— Это где же растут такие деревья! — Закричал Ежано.

— Почему все — ей, ведь мы столько времени доказывали, что самые лучшие! — Обиженно закричали они хором.

И затопали лапами, затрясли тонкие стволы молодых деревьев, раскачивая их.

Тяжко вздохнуло небо. Ярче засверкало Солнце.

— УЙМИТЕСЬ, НАКОНЕЦ!!! — Прогрохотал гром.

И, на глазах у всех, оба соперника, возмущенно круглящие спины на скалах над Морем, — окаменели.

Со страхом смотрели Ежи, как становятся серыми скалами крутые бока, как покрываются зеленью острые иглы.

Немного времени прошло, а вместо Ежико и Ежиано — две круглые горы над морем, поросшие частым сосновым лесом. Уткнув носы в волны, лежат они теперь вечно, повернувшись к восходу и делают то, на что не хватало им времени в бытность живыми большими Ежами — смотрят и думают.

Так была сложена легенда о больших Ежах, что в незапамятные времена превратились в горы у моря…

Старый еж обвел глазами маленьких ежат, что слушали его, притихнув.

— Дедушка, а куда делись остальные Ежи? — спросил ежонок, — и их деревья?

— Испугавшись гнева неба и солнца, Ежи ушли далеко-далеко и живут теперь там.

— А деревья?

— А деревья без больших ежей соскучились ронять на землю большие яблоки. И со временем вырастали все ниже и меньше. Наверное. Я не знаю точно. Ведь это всего лишь легенда.

Все помолчали.

— Ну, если все сфотографировались, едем обедать. А то не успеем выкупаться, — деловито сказал старый еж. Собрал детвору и подгоняя, отправил к автобусу.

И только самый маленький ежонок медлил уходить. Зачарованно смотрел, нет, не на круглые спины каменных Ежей. А на огромный старый платан, раскрывший ему навстречу ветви-руки. И представлял себе такой же платан, но огромный не для него, а для больших Ежей из легенды. А ведь там была еще лодка. Из листа платана, что был огромнее огромных платанов.

И так — без конца?

ГРУСТНЫЕ ИЙКИНЫ ПЕСНИ

Сверчки жили у леса, в тени страшных сосен. Темная зелень сосен зимой становилась хорошей, потому что голые ветки других деревьев заставляли сверчков грустить. Грустили так сильно, что оставались в темной зелени и летом, когда на других деревьях листья походили на прозрачный мед. Ведь сверчки по природе своей домоседы, а из норок, что копали они себе в мягкой земле, темная зелень была не видна. Но прогуляться к светлым деревьям — почему нет? Попрыгать, спеть на тонких ветках, и — домой, под темные иглы сосен, в теплые норки. Так и родители жили…