Хроника о Девушках Сэмплика

Я весь в поту. С пылу с жару выкладываю ненароком всё вышесказанное вслух.

Дети ошеломлены. Они никогда не видели меня таким взбешённым.

Томас: Папа, мы не знали!

Лилли: Правда, не знали!

Томас, хватаясь руками за волосы, выбегает наружу. Лилли плачет, топает, выбегает из комнаты, тащит (ошарашенную) Эву за руку.

Эва (удручённо, мне): Но ты говорил, ты говорил про эту… про как её… храбрость…

Примечание будущим поколениям: иногда в наше время семьи погружаются во тьму. Им кажется: мы неудачники, и всё, что мы делаем, выходит из рук вон плохо. Родители устраивают ссору и обвиняют друг друга в произошедшем. Отец от злости бьёт по стене, от удара, рядом с холодильником, в ней остаётся дырка, кушать никто из семьи не идёт. Напряжение слишком высокое, и за одним столом не усидишь. Это невыносимо. А стоило ли, думает тогда человек (отец), оно того, т. е. он задаётся вопросом, а не лучше ли было жить одному, отдельно, в лесу ни к кому ни лесть и никого не любить.

Сегодня что-то такое случилось с нами.

Побежал в гараж. Сколько времени прошло, а это дурацкое пятно от белки/мыши все ещё там. Решил избавиться от пятна раз и навсегда. Взял отбеливатель + шланг. Помаленьку начал успокаиваться, сел на тачку, посмеялся над ситуацией. Выиграл билет, так фортануло, и тут же так всё обломил.

Смех обернулся слезами.

Стало не по себе от того, что только что наговорил детям.

Пришла Пэм, спросила, плакал ли я? Я сказал нет, мыл гараж и попала пыль в глаза. Пэм не обманешь. Она приобняла меня сбоку + подтолкнула в бедро и сказала: Ты плакал, всё нормально, нам сейчас нелегко, я знаю.

Пэм: Иди в дом. Давай снова вернём всё на свои места. Мы пройдём через это. Дети скоро не вытерпят, им и так плохо.

Пошёл в дом.

Дети за кухонным столом.

Понял по их глазам, что они хотели обо всём забыть, и чтобы забыли их. Лилли с Томасом и правда ничего не знали. Я сказал, что знаю, что они не знают, не знаю, зачем я сказал, что я думал, что они знают.

Распростёр объятия, Томас и Лилли кинулись ко мне.

Эва осталась сидеть.

Когда она была малышкой, на её черной головке красовались кудри. Она стояла на кресле, поедая крошки из кофейной кружки, что-то напевая про себя и покачивая в такт верёвку от жалюзи.

Теперь это: Эва сидит, обхватив голову руками, как убитая горем старушка, которая понимает, что энергии и сил, как в юности, у неё больше не будет и т. д. и т. п.

Подошёл к Эве, обнял её.

Бедное существо, вся затряслась.

Эва (шепчет): Я не знала, что у нас отберут дом.

Я: Не отберут… мы его не отдадим. Мы с мамой разберёмся.

Отправил детей смотреть телевизор.

Пэм: Так. Ты хочешь, чтобы я позвонила отцу?

Я не хотел, чтобы Пэм звонила своему отцу.

Его зовут = Рич. «Фармер Рич»[14]. Забавно, потому что он богатый фермер. Фармер Рич = очень богат + очень строг. Особенно ко мне, я ему не нравлюсь. Чего я от него только не слышал — я 1) не усиленно работаю и 2) лучше бы следил за весом и 3) лучше бы следил за кредитными картами.

Фармер Рич в очень хорошей форме, и у него нет кредиток.

Фармер Рич не любит ДС. Прошлым Рождеством он прочитал всем большую лекцию: Ему кажется, что иметь ДС = «выпендрёж». Считает что-нибудь такое забавное = «выпендрёжом». Даже ходить в кино = всё равно что выпендриваться. Помыл машину в автомойке, т. е. не сам у своего гаража = выпендрёж. Однажды, приехав к нам, он двусмысленно посмотрел на меня, когда я сказал, что мне пришлось поставить пломбу. Что ж, думал я, пломба = тоже выпендрёж? Но нет: он просто не одобрил моего дантиста, ведь его рекламировали по телевизору, а по его мнению, дантист из рекламы  = выпендрёж.

Потому-то я и не хотел, чтобы Пэм звонила Фармеру Ричу.

Говорю Пэм, что мы должны попытаться сделать всё сами.

Вытащил счета, прикинул: если мы оплатим закладную, счёт на отопление, «АмериканЭкспресс», плюс 200$ на оплату, которые мы отложили в прошлый раз, то почти ничего не останется (останется 12.78$). Если мы отложим «АмериканЭкспресс» + «Виза», то освободится до 880$. Если, в добавок, мы не оплатим закладную, счёт за электричество, пожизненную страховку, то, в общем, у нас останется жалких 3100$.

Я: Дерьмо.

Пэм: Может, мне написать ему по электронной почте. Ну ты понимаешь. Просто посмотрим, что он ответит.

Пэм поднимается по лестнице, чтобы написать по электронной почте Фармеру Ричу. Я же пишу сюда.

(6 окт.)

Не буду описывать работу. Это сейчас это не так важно. Когда я пришёл домой, Пэм стоит в дверном проёме с ответом от Фармера Рича.

Фармер Рич = подонок.

Процитирую частично:

Давай теперь поговорим о том, что вы сделаете с требуемыми деньгами. Будете откладывать их на обучение в колледже для детей? Нет. Вложите в недвижимое имущество? Нет. Я давал вам возможность посадить семена, а вы пустили их на ветер, при чём самые ценные (доллары). И для чего? Для показухи, которую некоторые считают привлекательной? Я лично так не считаю. Я знаю, что молодёжь здесь занимается тем же самым. И старики от них, собственно, не отличаются. И смысла в этом не больше ни здесь, ни там. С каких пор для людей показуха стала желанным зрелищем? У нас тут есть и другие — благодетели в нашей церкви, и они призывают обратить внимание на бедняков, на состояния бедности. Ну да ладно, хорошо. Похоже, вы скоро и сами останетесь в нищете? Врачу, исцелися сам[15] — вот девиз, который я часто вспоминал, когда соблазнялся принять участие в том или ином общественном проекте. Хотя время от времени и не отказываюсь занести окорок в наш приют для женщин, пострадавших от насилия. Так что я скажу нет. Вы эту кашу заварили, вам и расхлёбывать, а заодно будет в том вашим детям (и вам самим) ценный урок от коего, в дальнейшем, вы и все ваши родные получат пользу.

Я: Ой.

Пэм позвонила Фармеру Ричу, написала ему, а он набросился на неё по телефону и завёл шарманку про деньги, деньги, деньги — это наша нескончаемая история о деньгах, т. е. жить по-человечески = расточительно. Фармер Рич сказал больше не просить. Мы потеряли уважение в его глазах из-за того, что изначально наши действия были просто глупы + в последствии мы проявили непомерное высокомерие в попытках исправить наш дебильный поступок самым идиотским образом.

Так что = ничего.

Долгая тишина.

Пэм: Господи. Мы как обычно в своём репертуаре, да?

Не знаю, что она имеет в виду. Или точнее знаю, но не соглашаюсь. Или точнее соглашаюсь, но хочу, чтобы она ничего не говорила. Зачем? Если выливать негатив, лучше от этого никому не станет.

Я говорю, может, мы расскажем, что сотворила Эва, и, авось, «Гринвей» нас пожалеет.

Пэм говорит нет, нет: заходила сегодня в Интернет: освобождённые ДС = уголовное преступление (!). Не думаю, что они будут судить восьмилетнюю девочку, но всё же. Если мы признаемся, то заведут ли на Эву дело? Отправят ли её к специалисту? Запишут ли это в протокол? Чувствует ли Эва себя виноватой? Станет ли плохим человеком, наобщавшись с плохими людьми, изменит ли свою отношение к такому понятию как «достижение», и окажется ли не в состоянии вести полноценную жизнь, а всё из-за одной ошибки, которую она совершила будучи маленькой девочкой?

Нет.

Нельзя рисковать.

Мы с Пэм обсуждаем м приходим к следующему: должны же быть такие поедатели грехов, которые в былые времена поедали грехи[16]. Или тела грешников вместе с ними? Ели ли они мясо от тела умершего грешника? Не помню точно, чем они там занимались. Но мы с Пэм согласились: будем с ней чем-то вроде поедателей грехов в том смысле что: ради Эвы спутаемся в показаниях, будем держать копов в неведении любой ценой, переступим закон, когда потребуется.

Пэм спрашивает: Я ещё пишу книгу? Не будет ли эта книга = юридическим документом? Писал ли я туда об Эве, о её роли? Не станем ли мы из-за неё виновными, и не создаст ли она проблем в суде? Не могут ли они забрать книгу в суд? Не перестать ли мне писать туда, вырвать спорные страницы? Не лучше ли вообще эту книгу уничтожить?

Говорю Пэм, что я люблю туда писать, хочу продолжить это занятие, и не хочу её уничтожать.

Пэм: Ну тебе решать. Не мне же? Это того не стоит.

Пэм умна. Пэм великолепно судит по ситуациям. Задумываюсь (Если в книге не будет записей, читатель будущего узнает, что я (ещё раз!) решил, что Пэм = права.)

Моя догадка, моя надежда: у копов много всяких банальных дел, мы маленькая рыбка, наше дело = в низком приоритете, все скоро о нас забудут.

 (8 окт.)

Нет. Опять. Никто ничего не забыл.

Сейчас объясню.

Весь день работал.

Был обычный серый день.

Может читатель будущего представить себе как мучительно было корпеть весь день за работой, когда только и хочешь, как поскорее смыться домой и поговорить с Пэм об Эве, то есть о том, что предпринять дальше, забрать её со школы, крепко её обнять, сказать ей, что всё будет хорошо, уверить её в том, что хотя мы и не одобряем её поступка, она всегда будет нашей девочкой, всегда будет зеницей нашего(-их) ока(ок)?

Но в этой жизни отец должен делать возложенные на него функции.

Дотерпеть весь день до конца.

Затем обычный проезд до дома: агентство по продаже поддержанных автомобилей, карьер, длинное шоссе с видом на убогие многоэтажки и вывешенное бельё, на сельской местности — пионерское кладбище и здание, в котором когда-то был торговый центр, но он в последствии обанкротился.

Затем наш маленький дом + печальный пустой двор.

У задних ворот стоит парень.

Подошёл, поговорил с ним.

Парень = Джерри. Детектив (!), который ведёт наше дело. Активисты = разгулялись у нас в городе, говорит он, мэр заволновался (!). Говорит, что знает, что с деньгами у нас всё плохо, чувствует, что дельцы в «Гринвее» заслуживают того, чтобы их варили в масле. Я и сам не богат, говорит он, семейный человек, знает, как огорчился б, если бы задолжал какой-то корпорации 8600$. Но не волнуйтесь, продолжает он. Он не успокоится, пока не найдёт активистов. Он их не любит. Благороден ли их поступок? Нет. ДС становятся незаконными иммигрантами, они забирают у «законных американцев» рабочие места. Джерри очень много против чего. Отец Джерри ехал из Ирландии на судне, всю поездку его рвало, приехав в Америку он заполнил требуемые документы. Вот как надо делать иммигрантам, вот так = правильно, считает Джерри.

Ха-ха, говорит он.

Улыбается, вытирает рот рукой.

Джерри любит поговорить. До того как стать копом, он работал учителем. Он так рад, что не будет больше преподавать. Его ученики — то ещё отродье. С каждым годом всё борзее. Последние несколько лет он всё ждал, когда б кто-нибудь из них зарезал его или застрелил. Чем темнее дети, тем хуже обстоят дела. Если бы я знал, что он имеет в виду. Ничего не имеет против людей с тёмной кожей, но недоволен теми темнокожими, которые отказываются работать и учить язык и продолжают прикалываться над учителем. В детстве он никогда бы не подсунул преданному учителю в диетическую колу лягушонка. Так поступал с ним один его темнокожий ученик, они там почти все были темнокожими. Его не зарезали, но он уверен, что его бы, в конце концов, убил какой-нибудь подонок или кто другой. У детей и так стресс, так что подложить лягушонка в напиток учителю, не проблема, т. е. заколоть = следующий логический шаг.

Дети просто дети, говорю я.

И да, и нет, говорит Джерри. Дети = будущие взрослые. Что хорошо для гусыни, хорошо и гусаку. Однажды видел фильм про львёнка, которому позволили бегать, где захочет: лев вырос, съел собственного хозяина. Следовательно, с детьми тоже нужно быть строже.

  В последнее время Джерри немного одиноко, говорит он. Недавно у него скончалась супруга. Он и не думал, что ей суждено скончаться первой. Она всегда была здоровым человеком. Теперь он немного растерян. Она всегда была очень хрупкой, даже когда была в полном порядке. А перед самой смертью и вовсе исхудала. Домой он особо не торопится. С тех пор как жена ушла, дома стало так тихо. У него нет внуков, так как никогда не было детей, так как способность яйцеклетки его жены к оплодотворению стоял под вопросом.

Следовательно, у него будет куча времени, которое он посвятит нашему делу.

Что-то здесь не так, говорит Джерри. На проделки активистов это не похоже. Они обычно оставляют какой-то знак: у «Пошёл Сэмплика к чёрту» это красный флаг. У «ЖенщинЖенщинам» манифест + кассета с записью обид/унижений, доставленные ДС семьёй во время их пребывания во дворе. У активистов в припасе доктор, иначе как им убрать микронить и усадить ДС в фургон?  А копы нашли следы от микронити рядом с нашими воротами, следовательно, ДС ушли сами с надетой микронитью?

Нелогично.

Джерри чует неладное.

Но не волнуйтесь, говорит Джерри: он «здесь надолго».

Значит, теперь он будет сидеть во дворе. Он делает так иногда, чтобы «понять, что у преступника на уме, чтобы влезть прямо ему в голову».

Джерри кашляет и ковыляет ко двору.

Иду в дом. Рассказываю всё Пэм.

Мы с Пэм стоим у окна, смотрим на Джерри.

Томас: Кто это?

Я: Просто человек.

Пэм: Не выходи. Не говори с ним и ни с кем на него похожим.

Лилли: Он в нашем дворе, но нам нельзя с ним разговаривать?

Я: Да. Именно так.

Почти полночь, как я пишу. Джерри всё ещё во дворе (!). Джерри курит, Джерри снова и снова напевает одну и ту же дурацкую песню из четырёх тонов. Слышу его в комнате для гостей + запах от его сигарет. Хотелось бы выйти и сказать ему, чтоб убирался со двора. Сказать: Джерри, это = наш двор. Наши дети спят, им завтра в школу, если ты разбудишь их своим пением, они весь день в школе будут нервными/как сонные мухи. Ещё, Джерри, мы не позволяем курить около нашего дома.

Но не могу.

Нельзя отчуждать Джерри из-за пустяков.

Боже.

Везде хаос, читатель будущего. У детей стресс. После ужина Пэм спалила, как дети смотрели шоу «Я, Гропиус» (запрещено) = шоу, где парень решает, какой девушке назначить свидание, трогая её за грудь, которую она просовывает через две дырки. (На самом деле там грудь не показывают. Показывают только выражение лица парня, когда он её трогает и выражение лица девушки, когда он их трогает и когда говорит, каково это. Но: шоу плохое.) Пэм накинулась на детей: У нас сейчас сложнейшая ситуация, и вот так они себя ведут?

Когда родились дети, мы с Пэм бросили всё (мечты юности о путешествиях и приключениях и т. д. и т. п.), чтобы стать хорошими родителями. Куда уж нам до весёлой жизни. Мы много работали. Не спали ночами, чтобы сделать то, чего не успели. Почти всегда, потрёпанный + уставший, на рубашке и блузке — еда для детей и/или рвота, кто-то улыбается устало/сердито в камеру, пока другой её держит, волосы взлохмочены, потому что стрижки дороги, старомодные очки на носах, потому что никогда не было времени приобрести очки получше.

И после этого всего, посмотрите, где мы.

Как прискорбно.