Панджшерский узник

Мать смотрела на награды широко раскрытыми глазами, и они снова наполнялись слезами. Слезами счастья и горя из-за того, что она понимала, через что пришлось пройти поседевшему сыну, если его так наградили. Отец взял коробочки с осторожностью старого солдата, привыкшего с уважением относиться к наградам. Провел пальцем по ордену и солидно кивнул.

Комментариев не было, но по лицу было видно, что старый Асатулло доволен сыном. Горд за него и за свой род, в котором все воины, что нет в его роду трусов. Хотя и больно было старику из-за того, что в мирное время мальчишки заслуживают боевые ордена. Неспокойно в мире, ох неспокойно. Не было бы хуже. Хочется ведь народу пожить в спокойствии. Всего-то прошло сорок лет, как отгремела прошлая страшная война.

А потом они пошли гулять по территории академии. Потом долго сидели на лавке, разговаривая ни о чем, просто о погоде, о жизни. И снова внутри у Саида поднималась горячая волна, снова он чувствовал какое-то раздвоение. С одной стороны, покой и уют, на него дыхнуло домом, родным городом, даже детством. А с другой стороны — запах гари от горящих на перевале бензовозов, запах крови в темных зловещих пещерах. А еще голоса друзей, которые погибли там, и их тела еще не нашли, чтобы похоронить дома. И еще не скоро они будут из списка пропавших без вести переведены в списки погибших.

— Ты не против, сынок? — Мать подняла на сына влажный счастливый взгляд. — Мы здесь у добрых людей остановились, поживем немного рядом с тобой. Наши земляки! Навещать будем, кормить вкусно. Нам разрешили врачи…

— Конечно, мама! Я рад, что вы приехали. Только это же все дорого, зачем вы так? Меня хорошо кормят, скоро выпишут. И направят для реабилитации в специализированный санаторий.

Саид поймал взгляд отца и замолчал. Одним взглядом отец сказал многое. И о том, как они все это время переживали, зная, что сын на войне. И как мучились, когда он пропал и о нем не было вестей. А потом госпиталя, академия, сложная операция. И вот сын снова на ногах и идет на поправку. Нельзя мешать матери наслаждаться счастьем. Она ведь женщина, а женщин нужно беречь, отдавать им хоть маленькую толику заслуженного ими счастья. Саид улыбнулся и поцеловал мать в висок:

— Конечно, мама, я буду рад, что вы рядом…

А на следующий день Саида ждала целая делегация. В столовую, когда закончился завтрак и со столов все убрали, сдвинув их к одной стене, вошла группа пионеров из соседней школы, которая была шефами у отделения полевой хирургии и раненых солдат, прибывших из Афганистана. Было много песен о войне, много стихов, а один паренек даже довольно похоже спел голосом Александра Розенбаума песню про Афганистан.

И, конечно, были цветы всем раненым в отделении, и выступление учительницы этой школы, которая упомянула о наградах солдата Азизова и выпускниках их школы, кто побывал и кто сейчас служит в Афганистане. Это выступление Саид слушал с противоречивым чувством. С одной стороны, наивные слова женщины, которая только слышала об Афганистане из репортажей по телевизору, из газет да скупых рассказов тех, кто там был, или пересказы их слов. Но с другой стороны, в словах учительницы было столько боли за этих мальчишек. И Саид снова сказал сам себе в душе: «Надо!»

А потом был сюрприз. К нему в палату ввалились красивые девчонки из его института — практика в Ленинграде! Ввалились с цветами, со сладостями, со смехом и поздравлениями. Они специально не подходили до концерта, чтобы не мешать. Саид слушал их, улыбался, позволял хлопать себя по плечам, а сам смотрел на Лайло. Оказывается, она приехала вместе с его родителями!

Он долго отнекивался, когда его просили рассказать о войне, что он там видел, страшно ли там. Саид только пожимал плечами и радовался, что коробочки с наградами оказались накрытыми полотенцем на тумбочке и не надо рассказывать, за что он их получил.

— Да всякое было… Нет, в боях не участвовал… Стрелять приходилось… Попал или нет, не знаю… Трудно там! Зимой холодно, летом жарко. Нормально все…

Потом кто-то из девчонок стал делать знаки выздоравливающим солдатам из Афгана. Те стеснительно улыбались и предлагали пойти погулять в парк. Девушки, поставив в вазу цветы, поспешили уйти и пообещали ждать там Саида.

Осталась только Лайло. Она сидела напротив на стуле, сложив свои красивые руки на коленях, а ее косы лежали на плечах. Жгуче-черные, тугие. Такие, какими они снились Саиду там, в холодных горах. И он понял, что надо прямо сейчас и здесь рассказать все. Только не всю правду.

— Лайло, я должен сказать тебе… — нерешительно заговорил Саид.

Странно, но девушка не перебила его, не смутилась, решив, что он сейчас начнет объясняться ей в любви. Она просто спокойно и внимательно смотрела на него. Может, что-то чувствовала?

— Я знаю, что Шавкат Рахимов твой жених… Мне отец рассказал незадолго до моего ухода в армию. Я знаю, что так решили ваши родители. У нас чтут обычаи, и я должен уважать решение старших… — Саид замялся, он не смог поднять глаза на девушку.

— Ну?.. — странным голосом потребовала Лайло.

— Полгода я служил в учебном центре в Таджикистане, потом меня отправили «за реку»… в Афганистан. Там я и встретился с Шавкатом…

— Ты знал, что это он? Вы говорили обо мне?

— Нет! — запротестовал Саид, но потом спохватился: — Знал, конечно, и он о тебе рассказывал, только он не знал, что мы с тобой знакомы. И я не говорил ему. У меня не было злости на него, пойми, Лайло! Не было потому, что это ведь касалось тебя. Если я любил тебя, то я обязан был первым делом думать о твоем счастье, о тебе.

— Любил? — переспросила девушка, глядя на Саида напряженными глазами.

— Люблю и сейчас… — отозвался молодой человек и как будто ухнулся с головой в ледяную воду. — И буду всегда любить, что бы ни случилось.

— Дальше!

— Мы служили в одном месте. И я, и Шавкат, и еще один парень, Таджибеев его фамилия. Мы вместе в «учебке» еще были. А потом случилось?.. короче, был бой. Все произошло неожиданно для нас, для всех. Они погибли… А я остался жив.

Девушка молчала, глядя на Саида во все глаза, и он не понимал, что в них — боль из-за жениха, грусть из-за того, что такое могло случиться, или… И он стал говорить, горячо, старательно выбирая слова, сбиваясь и торопясь:

— Так получилось, что нас было мало, а душманов было очень много. Мы долго сражались! Честно сражались. До последнего… Первым погиб Сархат Таджибеев. А потом меня… нас с Шавкатом оглушило и завалило глиняной стеной. Нас захватили в плен… вернее, хотели захватить в плен, но мы сопротивлялись. Он был ранен, но стрелял вместе со мной. Потом и его убили. Лайло, Шавкат умер на моих руках. Он был храбрым солдатом и настоящим мужчиной. Ты можешь не сомневаться.

Саид посмотрел на девушку и увидел, что в ее глазах столько слез, что вот-вот они хлынут ручьем по щекам. Губы Лайло задрожали, но она решительно стерла влагу со своих щек и, поднявшись, пошла к окну. Наверное, ей нужно было время, чтобы взять себя в руки. Потом она тихо сказала:

— Родителей Шавката известили, что он пропал без вести… И пока его не похоронили, он считается живым, и договор наших родителей будет соблюдаться! Когда тело пришлют домой? Он найден?

— Я не знаю. Я рассказал командирам о том месте, где он погиб. Наверное, его попытаются найти. Понимаешь, на войне так бывает, что не всех солдат можно унести с поля боя. Но его найдут, я уверен!

Саид понял то, о чем сказала Лайло. Пока ее жених не назван убитым, она будет считаться его невестой. Так принято. И, значит, ему нельзя свататься к ней, нельзя говорить ей о своей любви. И не невеста, и не вдова. Эх… обычаи…

Лайло отвернулась от окна и посмотрела на Саида:

— Ты так сильно поседел… Было страшно?

— Было и страшно, — кивнул он. — Только это не тот страх, о котором ты можешь подумать. Есть страх, а есть трусость. Просто… мы все там видели страшное, прошли через него, но не стали трусами. Никто, и Рахимов не стал, и Таджибеев не стал, и еще тысячи солдат не стали трусами. Да, страшно бывало.

Лайло осторожно сдвинула полотенце на тумбочке и увидела две коробочки. Не спрашивая разрешения, открыла коробочку с медалью, посмотрела на нее и спросила:

— Это за Афганистан?

— Нет. Это еще здесь. У Таджибеева такая же. Мы с ним пулеметчики. В «учебке» еще. Банда душманов прорвалась с той стороны, нас бросили к границе на помощь. Мы с ним несколько часов удерживали оборону вдвоем. Бандиты отступили, пришла помощь.

— Много врагов убили?

— Много! — ответил Саид. Он решил, что имеет право говорить вот так жестоко. Да, он убивал людей, но это не люди, а враги, звери. Он — солдат и делал свое солдатское дело. — Много, потому что это пулемет.

— Страшно было?

— Страшно было, что мы могли бы не устоять, могли бы пропустить их дальше к вам. Вы бы пострадали…

— А это? — Девушка взяла в руки коробочку с орденом и открыла ее.

— Орден — это уже за Афганистан… За то, что я не погиб и принес важные сведения командованию. А потом наши войска разгромили душманов. Там погибло очень много афганских солдат. Ну, те, кто из правительственной армии, которые воевали против моджахедов… бандитов.

Расстались они, нежно пожав друг другу руки. Вот оно, счастье!

«У меня есть девушка!» — мысленно повторил Саид фразу, которую не так давно смущался произнести и откровенно боялся. А теперь мог.

И хорошо, что есть еще время соблюсти обычаи. У него есть девушка, и она будет его ждать. Ждать, пока он не выполнит еще одну часть своего долга. И долга перед Лайло, и долга перед погибшими ребятами. Ничего, пусть еще немного все подождут, но потом он сможет с полным правом жить на этом свете и честно смотреть людям в глаза.

Эпилог

Самолет свернул на рулежную полосу и покатился по бетону, останавливая свои винты. Дверь со стуком открылась, и снизу подкатили трап. Замолкал гул моторов, где-то над горизонтом прошли два вертолета над горами. Саид высунул голову из люка и осмотрелся. Баграм. Все так же, как и тогда, когда он молодым солдатом высаживался здесь с другими «зелеными салажатами». Я вернулся, Афганистан!

— Э-э, молодой, чего прилип? — раздался сзади самоуверенный голос. — Тут, парень, тебе Афган, а не курорт.

Саид обернулся на голос и увидел перед собой старшего прапорщика с пышными усами, годами гораздо старше Азизова лет на десять. Увидев на груди Саида планки ордена «Красной Звезды» и медали «За отвагу», старший прапорщик усмехнулся, кивнул головой и уже совсем другим тоном произнес:

— Давай проходи, браток. Меня тут земляки заждались! Видишь, везу чемодан с гостинцами.

Прапорщик Азизов пружинисто сбежал по ступеням легкого трапа, держа в руке небольшой чемодан и вещмешок на плече. Личных вещей было мало, да и что с собой брать, когда ты на государственном обеспечении. Книги читать — здесь не до этого, тапочки, чтобы ходить по казарме, когда ноги отдыхают от ботинок, — их и так выдадут. Армейские! И покормят, и спать будет где. А в чемодане у Саида тоже были гостинцы. Он еще не знал, для кого именно, но был уверен, что встретит тут земляков, соскучившихся по дому, по домашней пище и сладостям. Это будет им как привет из дома. Чтобы знали и помнили, что их там ждут.

Напересылке Саид доложил о прибытии для дальнейшего прохождения службы. В его документах было указано «в распоряжение командования», что означало фактически «чистый билет». Однако чуть в стороне от пересылки его уже поджидал БТР.

— Неужели?! Азизов? — раздался громкий голос. — Живой! Отучился?

Прапорщик Рахманкулов поманил Саида к себе. Рядом с ним сидели еще два прапорщика и молодой лейтенант.

— Вот, друзья, знакомьтесь! — хлопнул Саида по спине Рахманкулов. — Солдат! Герой! Снова после госпиталя вернулся в строй и снова к нам. Герой Пишгора, Панджшера и Мадабая! И теперь уже не солдат — прапорщик Азизов!

Саид сконфуженно улыбнулся. Но скованность пропала быстро. Не успев привыкнуть к новым погонам прапорщика и своему статусу, он уже не терялся при общении с другими прапорщиками и офицерами. А награды делали его своим в среде заслуженных «афганцев».

— Ну что? Куда тебя направили? — уточнил Рахманкулов. — Может, снова к нам? Языки ты знаешь — прямая дорога в наши ряды! Кстати, недавно только с Кравченко тебя вспоминали…

— Нет, у меня другое место, — покачал головой Саид. — Хочется с одним человеком повидаться и спросить с него за все!

— Имануло? — догадался Рахманкулов. — Сложная задача… Он откололся от Ахмад Шаха и создал свою банду. Если ты не знаешь, то Масуд отрекся от тюрьмы Мадабай — собрал иностранных журналистов и все свалил на Имануло, мол, не знал о ней, не ведал! Но ему мало кто верит. А Имануло пытается сделать политическую карьеру на поддержке американцев и особо фанатичных арабов!..

Разведрота капитана Воротина, пройдя по хребту до горного кишлака Лихамани, развернулась в трех направлениях. Ротный командир собрал своих офицеров для уточнения задачи.

— Еще раз повторяю. Взвод старшего лейтенанта Букина (накануне рейда недавнему лейтенанту пришла третья звездочка) заходит со стороны ущелья и занимает позицию общим направлением на юго-восток. Задача — прикрыть роту от нападения со стороны ущелья, если к душманам подойдет помощь. Быть готовым поддержать основную группу со своего направления, если бой затянется. Взвод старшего лейтенанта Астраханова занимает рубеж в километре от кишлака в долине. Группа прапорщика Азизова занимает склон правее кишлака!

Нас прикроет минометная батарея! Она разворачивается возле брода. Корректировщик огня остается на хребте и наводит огонь артиллерии по моим координатам. «Вертушки» кружат в воздухе и готовы поддержать! Они выйдут на рубеж огневой поддержки артиллерии через тридцать пять минут. Раненых и «двухсотых» доставлять на точку посадки незамедлительно. Чего я никому из нас не желаю… Вопросы? Вопросов нет. Вперед!

Бой начался неожиданно для «духов». Кишлак был «договорной», то есть ни одна сторона не претендовала на него и договаривалась не нападать. Его жители держали нейтралитет и не помогали ни одной стороне. Но три дня назад были жестоко убиты двое советских солдат, а их тела брошены на горной дороге возле кишлака. Джирга, как тут назывался совет почитаемых старейшин, прислал к шурави своего человека, который поклялся, что жители кишлака не виноваты в гибели солдат и просят не мстить им.

Это спасло кишлак от возмездия. И не только это. Нашлись люди, которые шепнули с ненавистью, что придут моджахеды, остановятся в кишлаке и с ними будет сам Имануло. Это его люди совершили зверское убийство.

Разведчики атаковали шумно и не сразу стали входить в кишлак. И когда моджахеды поняли, что против них отборные силы шурави, они решили тихо уйти в горы.

Воротин сделал вид, что случайно оставил им приличных размеров коридор для отхода. Капитан имитировал подход в сторону долины и то, что он «не успел» полностью окружить кишлак.

«Духи» клюнули на это, бросились в сторону гор и попали под ураганный минометный огонь.

А со склонов по ним ударили пулеметы — взяли в клещи.

Первый взвод уже зачищал кишлак, когда самая шустрая часть боевиков добралась до горных троп. Их отстреливали снайперы, догоняли разведчики из взвода Азизова. Кого-то удалось взять живыми, а тех, кто яростно сопротивлялся, просто добивали.

Саид так увлекся преследованием, что забыл о прикрытии. Он в одиночку спешил за тремя «духами». Дважды ему удавалось избежать осколков гранат, которыми в него бросали удиравшие моджахеды, несколько раз они оставляли растяжки.

Потом Саид настиг их и двоих завалил одной длинной очередью. Третий, в зеленой армейской куртке, прихрамывая, стал отходить к обрыву, поводя дулом автомата из стороны в сторону.

Саид вышел из-за укрытия и остановился, положив ствол своего автомата на сгиб локтя.

— Салам! Мы встретились с тобой, Имануло!

Афганец нажал несколько раз на спусковой крючок, но его магазин был пуст. Стиснув зубы, Имануло смотрел на смуглого таджика, который стоял перед ним.

— Кто ты такой? Меня знаешь?

— Я тот, Имануло, кто пришел спросить с тебя за смерть многих людей!

— За смерть неверных! — поправил афганец. — Аллах разрешил убивать их. Я — слуга Аллаха!

— Нет, Имануло, ты шакал! Аллах велел жить всем в мире и предаваться молитве. Аллах призывал любить ближнего своего. А ты всю жизнь совершал злые поступки, за которые тебя прокляли и мусульмане, и христиане, и атеисты. Ты не просто кровожадный зверь, ты садист, Имануло, и тебе нет места на этой земле…

Саид не успел договорить, как Имануло вдруг выдернул из-за ремня пистолет, но, оступившись, пошатнулся и вытаращил глаза от страха, когда его ноги поехали на каменной осыпи, потом взмахнул руками, ноги соскользнули, и он сорвался в пропасть. А пистолет так и остался лежать на склоне.

Азизов подошел к краю обрыва. Имануло держался окровавленными пальцами за крупный гладкий камень, и было видно, как камень выворачивается, медленно ползет под его весом.

«Символично, — подумал Саид, — что его руки в прямом и переносном смысле в крови!»

Наконец дрожащие пальцы Имануло соскользнули, и душман с криком полетел в пропасть.

Подбежавший Воротин глянул вниз, на дно обрыва, потом перевел взгляд на Саида, на лежащие на краю тропы автомат и пистолет и покачал головой. А затем сплюнул и проговорил:

— Ну и… собаке собачья смерть. За все грехи ему, за наших пацанов!

Саид кивнул и пошел по тропе назад, повесив автомат на плечо.

«Лайло, я отомстил! — думал он. — Я скоро приеду, и ты станешь моей женой. Теперь все! Моя война закончена…»