Тайна Зинаиды Серебряковой

Она неприязненным взглядом окинула Лиду, презрительным — бухгалтера и насмешливым — Струмилина. И вдруг глаза ее зажглись интересом…

Струмилин покосился в сторону. На лице боксера впервые появилось вполне осмысленное выражение — искреннего восторга. Он даже запнулся, однако бухгалтер что-то сердито шепнул, и боксер проворно открыл дверцу темно-синего джипа, сел за руль.

Бухгалтер помог Лиде забраться на заднее сиденье, а сам устроился впереди.

За тонированными стеклами ничего не было видно. И никого…

— Какая тачка! — сладострастно простонала Валюха, глядя вслед блистательному джипу, который споро вырулил со двора. — Какой мужик!

Витек с оскорбленным видом откинулся на сиденье своего довольно-таки обшарпанного «Фольксвагена» с надписью «Токсикология» над ветровым стеклом. Струмилин взялся за дверцу кабины и вдруг споткнулся.

«Черный зал?.. Не тот ли самый, о котором упоминали Михаил с Оксаной?»

* * *

Молодая женщина в сером платье и черном жакете, в которой проницательный глаз музейной кассирши Любы сразу узнал Соню Аверьянову, неторопливо слонялась от стены к стене, без всякого интереса разглядывая то огненное восхождение Ильи-пророка, то посмертные мучения грешника, то Адама и Еву у древа познания. Было довольно-таки забавно видеть на иконе голую женщину. Собственно, это не совсем икона, а просто такая картина на доске, но все равно — для древнерусской живописи это круто!

А вообще-то иконы всегда оставляли ее равнодушными. Конечно, искусство возвышает душу, но оно же, как известно, требует жертв. Небось смотрительницы с этим утверждением согласны от и до. С ума, строго говоря, можно сойти: с утра до вечера сидеть на стуле, уставившись на одни и те же картины, иконы, картины, иконы… Одно развлечение — глазеть на посетителей.

«Интересно, узнали они плохую девочку Сонечку? — думала молодая женщина. — Кассирша точно узнала: у нее глаза чуть не выскочили. А эти бабки? Пялятся они на меня потому, что сообразили, кто перед ними, или просто от нечего делать?»

— Боже ты мой, да неужели это вышито? Вышито нитками и иголкой?! — послышался восхищенный мужской голос, и, оторвавшись от созерцания неприличной Евы, Соня вошла в соседний зал.

Там висели две плащаницы, изображающие Успение Богородицы и положение Христа во гроб. Серебряные, золотые, телесного цвета, розовые и бордовые нити — в самом деле, трудно поверить, что это не живопись, а вышивка. Перед плащаницами стоял высокий плотный мужчина — черноволосый, кудрявый, с большими блестящими глазами. Лицо его лоснилось, словно молодого человека бросило в пот от восторга перед искусством монастырских вышивальщиц. Смотрительница взирала на посетителя с умилением. Ну да, в кои-то веки кто-нибудь заинтересовался этой вылинявшей ерундятиной!

— Слушайте, да ведь это настоящая золотая бить![11] — Мужчина просто-таки прилип лицом к стеклу, которое предохраняло вышивку от веяний времени, и смотрительница нагнулась тоже. — До тысяча шестьсот семьдесят третьего года, вы только подумайте! Это сделано до тысяча шестьсот семьдесят третьего года!

Соня Аверьянова была весьма благодарна этому… намасленному. Его телячий восторг помог ей проскочить зал древнерусской вышивки и остаться незамеченной. Дело в том, что смотрительница этого зала была соседка Аверьяновых и, угляди она Соню в музее, прилипла бы как банный лист. Но теперь первый этап пути пройден беспрепятственно.

Во втором зале Соня побродила меж иконами XVIII века, прислушиваясь к воплям восторга, доносившимся из соседнего зала. Жирненький все еще упивается плащаницами. Но, на взгляд Сони, вот эта Богоматерь Одигитрия, писанная Кириллом Улановым, куда красивее. Замечательно смешались темно-коричневый цвет и ослепительная позолота. Видно, икона недавно и очень мастерски отреставрирована.

Соня заглянула в яркие глаза Пресвятой Девы, потом прошлась по следующему залу, тихонько покашливая — от этого неживого духа запершило в горле, а оно и без того побаливает! — и рассеянно поглядывая на прелестные креслица, сиденья и спинки которых были покрыты яркой вышивкой. И великолепные шкафы, горки, поставцы тут в каждом зале стоят — черное дерево, резьба красоты фантастической. Одно удовольствие смотреть на эту меблишку! Выставка фарфора начала века. Фарфорчик тоже недурной…

Нервно сглотнула. Уже начала волноваться? Руки вон какие ледяные. Спрятать бы их в карманы, погреть немножко, но карманы в этом жакете только внутренние, и они… они заняты.

Потерла пальцы, сторонясь взгляда, устремленного на него с какого-то портрета. «Портрет неизвестного». Ишь ты! Мужик не иначе в полиции служил, просто насквозь глазищами пронзает. А, ну да, это ведь работа Рокотова. У всех персонажей Рокотова, не у одной только Струйской, такие вот необыкновенные, в душу глядящие глаза. Умел человек писать, ничего не скажешь, умел. А на многих других картинах производят впечатление только тщательно выписанные кружева, каменья, ткани, покрой платьев, а больше в них нет ничего ценного, кроме цифры на этикеточке: 1796 год, или 1823-й, или 1867-й. «В свое время на эти портреты и пейзажи небось никто и смотреть не хотел!» — подумала Соня, через просторный коридор переходя в залы XIX–XX веков.

Черноволосый молодой человек, недавно восхищавшийся плащаницами, обогнул ее на повороте и проследовал к огромному полотну Бенинга «Последние минуты Дмитрия Самозванца». Соня тоже посмотрела на достопримечательность. А что, Самозванец — симпатичный парень! И внешне он Соне всегда нравился, и авантюрист опять-таки первейший. Годунов-то был большой пакостью, ребеночка вон невинного прикончил. Не зря же столько народу от него сразу отшатнулось и примкнуло к Дмитрию, пусть даже и не веря, что он подлинный сын Грозного. Вообще со всеми этими подлинными и не подлинными детьми, со всеми этими двойниками в истории столько вопросов! Да и в нынешней жизни — тоже. А что касается Самозванца, зря он с поляками связался, вот какая штука. В России это дело швах — на иностранцев ставку делать. Правда, бывают ситуации, когда без иностранцев не обойтись. Вернее, без их денежек.

Молодой человек уже давно перешел в другой зал, а Соня все стояла перед Самозванцем, нервно потирая заледеневшие пальцы и тихонько покашливая. Посмотрела на часы.

Пора бы и ей…

* * *

За все время пути никто из Лидиных сопровождающих не произнес ни слова. Сидевший за рулем громила со вдавленным носом сначала косился на нее в зеркальце заднего вида, но потом сосредоточился на дороге, и буквально через пять минут на повороте мелькнули афиши старого кинотеатра, а потом джип затормозил около цепи двухэтажных купеческих домиков, ладненько подновленных и украшенных множеством вывесок, от «Дамских радостей» до «Мужской гордости». На одном красовалось золотом по черному: «Ла ви он роз».

Лида криво усмехнулась: значит, приехали!

— Приехали, — повторил вслух ее второй попутчик, унылый, будто сухая лимонная корка. Этот парень, по всему чувствовалось, терпеть не мог, а то и ненавидел Лиду Литвинову. Пожалуй, если бы не чудаковатый доктор с его абрикосовым компотом, на площадке около ее квартиры могла бы разыграться еще та сцена…

Лида проворно выскочила из машины и с облегчением вздохнула. Какой приятный денек — ветреный, солнечный, свежий. Хорошо бы пройтись, подышать чистым воздухом. Но, похоже, не светит: водила уже грозно пыхтел ей в затылок, а тот, противный, приотворял черную дверь, делая издевательский приглашающий жест. При этом он поглядывал на девушку с некоторой опаской.

«Они что, думают, я дам сейчас дёру? — усмехнулась Лида. — Но какой смысл? Надо же, в конце концов, все выяснить».

Она вошла и споткнулась на ступеньке длинной лестницы, начинавшейся сразу от входа. Сильно пахло краской, а недалеко от ступенек какой-то раззява рассыпал не меньше чем полмешка цемента.

«Ремонт у них, что ли?»

— Осторожнее, — весьма вежливо сказал унылый. — Лада Мансуровна ждет вас в своем кабинете.

— Я здесь, — послышался густой голос, и из-под лестницы вынырнула плотная фигура в брючном темно-красном костюме, с сильно накрашенным лицом и с ежиком коротких, седеющих волос на большой круглой голове.

«Размужичье — вот как называли таких бабенок в старину», — подумала Лида и не смогла сдержать кривой усмешки.

— Смеешься? — негромко сказала Лада Мансуровна. — Это очень хорошо. Но долго ли ты будешь смеяться, вот вопрос.

Она шагнула к Лиде и отвесила ей две пощечины — такие внезапные и стремительные, что девушка даже не успела отстраниться, и такие хлесткие, что потемнело в глазах.

Тотчас стоявший сзади унылый попутчик толкнул ее в спину. Лида не удержалась на ногах и упала на ступеньки, так больно ударившись коленями и грудью, что вскрикнула. Только чудом она успела повернуть голову и не расшибла в кровь лицо. Сильная рука вцепилась ей в волосы и заломила голову, и в спину уперлась нога. Голову так и заламывали назад, прогибая вперед тело, и мелькнула ужасная мысль, что так можно сломать человеку шею…

— Чего ж ты не смеешься? — произнес у самого ее уха густой женский голос, но Лида с трудом расслышала его сквозь звон в ушах. Она бестолково замахала руками, и в это мгновение ее отпустили — до того неожиданно, что она снова резко упала вперед — на сей раз успев выставить руки.

Голову и шею ломило по-страшному, чудилось, выдрали половину волос…

— Ну, Лидочка, надо поосторожнее на этих ступеньках, они ведь такие скользкие, — миролюбиво прогудела Лада Мансуровна, и чьи-то железные пальцы вцепились Лиде в локоть и вздернули ее вверх, вынудив подняться. — Смотри, коленку разбила. Впрочем, до свадьбы заживет. Ничего, ничего страшного, успокойся, упала, подумаешь, с кем не бывает! — продолжала басить она, входя в дверцу, притулившуюся сразу под лестницей.

В следующее мгновение Лида оказалась втолкнута туда с такой силой, что пролетела через всю комнату и лицом вперед упала в большое кожаное кресло, стоявшее против двери. Ударилась подбородком — и сразу ощутила железистый привкус крови во рту. В глазах потемнело от боли.

— Да что это тебя сегодня ноги не держат? — Лада Мансуровна даже руками всплеснула от изумления. — Семен, помоги даме сесть.

Лиду вздернули, будто куклу, повернули и снова швырнули в кресло. Она плюхнулась, вторично ударившись о спинку — на сей раз затылком — и зажмурилась от лютой боли.

— Ты, часом, не с бодуна? — озабоченно спросила Лада Мансуровна. — Тебя вчера целый день не было, квасила, что ли, без устали? Ну что ж, я понимаю, дела творятся такие, что стресс надо снимать беспрестанно. Не хочешь ли похмелиться? Семен!..

Унылый Лидин спутник распахнул дверцы бара, вделанного в стенку, вынул две бутылки, поболтал ими:

— Что угодно, Лидия Дмитриевна? «Дербент» или «Гжелку»?

— Ты ей еще джин с тоником предложи! — буркнула Лада Мансуровна. — Или этот… очень сухой мартини, да чтоб мешать, а не взбалтывать. Вон возьми чего-нибудь попроще да покрепче!

Семен выудил из глубины шкафа какую-то бутылку без этикетки, подошел к Лиде, наклонился и прижал край бутылки к ее губам.

— Ну! Быстро глотай! Да не дергайся, не дергайся! — Сильная рука сжала ей горло. — Пей, а то зубы вышибу!

Лида невольно разомкнула губы, сделала крошечный глоток, но Семен давил и давил, она глотала снова и снова…

— Осторожней, не облей ее, — заботливо посоветовала Лада Мансуровна. — Все должно быть аккуратненько. Хватит переводить добро, — наконец приказала она, и Семен послушно отстранился.

Лида утерла губы ладонью, чувствуя, как жжет горло и начинает медленно кружиться голова.

Сколько в нее влили? Почти стакан… и ведь это была самогонка, сущая сивуха. На пустой-то желудок… Долго не продержаться, пожалуй. Хоть бы успеть узнать, чего от нее надо!

— Вот таким путем, — удовлетворенно сказала Лада Мансуровна. — Теперь слушай. Есть два варианта. Первый: сейчас Семен срывает со стены парочку эстампов, разбивает графин, вообще учиняет художественный беспорядок, а я вызываю полицию и заявляю, что моя сотрудница Литвинова Лидия Дмитриевна ворвалась сюда пьяная вдрабадан и устроила дебош. Перед этим я разорву свой костюм, а Сема вмажет мне две легонькие пощечины. И засвидетельствует, что ты набросилась на меня с кулаками, и если бы не он… Мы тебя посадим, Лидуся, посадим! Причем с большим удовольствием! — Она хрипло хохотнула. — И сама посуди, кто в этом случае будет тебя слушать? Кто поверит хоть одному твоему слову?

— А костюмчика своего вам не жалко будет? — с трудом выдавила Лида трясущимися губами.

— Вообрази себе, нет! — с видимым удовольствием отозвалась Лада Мансуровна. — Нарочно сегодня именно этот надела — который, как ты образно выразилась, идет мне как корове седло! — И, увидав, как взлетели брови Лиды, зло усмехнулась: — Ну конечно, я понимаю, ты не рассчитывала, что я это услышу. А я вот услышала!

— Господи, — прошептала Лида, — какое мещанство. Какая все это чушь! Зачем, ну зачем…

— Это я тебя должна спросить, зачем! — взвизгнула Лада Мансуровна. — Какого рожна тебе надо было? Кто тебе и сколько заплатил? Да неужели я платила меньше? А тут какой-то пшик, одна выдача — и все, ты на себе можешь поставить большой и черный крест. Ты хоть понимаешь, что начисто обрубила сук, на котором сидела? Тебе ведь больше никто и никогда не даст никакой работы! У каждого есть какие-то свои тихие дела-делишки, а тебе больше верить нельзя. Один раз продала — и снова продашь! Но со мной этот номер больше не пройдет, не надейся. И не надейся подзаработать в других СМИ. Сейчас ты позвонишь этому своему поганцу и велишь привезти негативы и оставшиеся фотки, поняла?

— Нет, — спокойно сказала Лида. — Не поняла, кому я должна позвонить и что попросить.

Мгновение Лада Мансуровна смотрела на нее, дрожа от злости тугими щеками, потом выдавила улыбочку:

— Дитя мое, никогда не предполагала, что ты извращенка. Строила из себя настоящую леди, а оказывается, у тебя такие же гнусные вкусы, как у наших теток? Тех хлебом не корми — дай пообнажаться перед… сама знаешь, перед кем, а тебе, значит, нравится, когда тебя бьют? Семен!

Семен приоткрыл дверь в коридор, высунулся и окликнул:

— Булка!

Через мгновение на пороге вырос тот самый жуткий парень с переломанным носом и остановившимся взглядом.

— Кого? — спросил он негнущимся голосом.

Семен кивнул на Лиду.

— Только осторожно, — заботливо сказала Лада Мансуровна. — Нам ее еще в полицию сдавать, так что без крови, понял?

Булка с безразличным видом шагнул вперед…

— Погодите! — Лида выставила руки. — Я согласна. Я позвоню.

Булка с тем же выражением сделал шаг назад.

— Звони! — Лада Мансуровна подала мобильный телефон.

Лида медленно нажимала на кнопки.

— Какого чер?.. — начал было Семен, внимательно следивший за ее пальцами, но тотчас осекся.

— «Скорая» слушает! — отчетливо послышался мужской голос.

— Здравствуйте, — сказала Лида. — Пожалуйста, позовите Андрея Струмилина.

— Минуточку. — И уже слабее донеслось: — Струмилин где? Его к телефону. Андрюха, на провод!

— Вот это да! — изумленно сказал Семен. — Выходит, он, мудак поганый, рядом с нами был, сам в руки лез? Ты слышишь, Булка?! Ловко он нам глаза отвел!

Булка растерянно хлопнул большими карими глазами, к которым замечательно подходило определение «воловьи»:

— Этот… с чемоданчиком, что ли?

И захлопнул рот, повинуясь грозному жесту Семена: в трубке раздался другой голос:

— Слушаю. Я слушаю, алло?

Лида резко вздохнула.

— Андрей? Это… я. Ты меня узнал?

— Да.

— Это Лида, — все же решила уточнить она.

Струмилин нетерпеливо отозвался:

— Я понял, понял! Что-то случилось?

— Да. Мне нужно, чтобы ты как можно скорее, немедленно приехал в клуб «Ла ви он роз» — это на Алексеевской — и привез… — Лида нервно сглотнула: — Привез те фотографии, помнишь? С негром…

— Чт-то? — тихо, с запинкой спросил Струмилин. — С негром?

— Скажи ему про негативы, про негативы! — сунулась к трубке Лада Мансуровна, но Лида уже нажала на сброс.

— Про негативы! — закричал и Семен.

Лида угрюмо кивнула:

— Да вы что, не знаете? «Негры» — это и есть негативы, еще со времен черно-белой фотографии осталось такое название.

— Так что? Приедет он? — нервно комкала свои смуглые, с отличным маникюром пальцы Лада Мансуровна.

Лида как загипнотизированная ловила взглядом блеск ее колец:

— Не знаю…

Ну в самом деле, откуда ей было знать! Она могла только надеяться… но даже на это уже не осталось сил. Как-то вдруг, волной, нахлынула страшная слабость, в висках забили молоточки, голова закружилась. Стакан самогонки и мужика с ног собьет, а она ведь и так еле держалась. Мелькнуло сожаление: вот сейчас уснет прямо в кресле — и не узнает, примчится ли ей на выручку странный парень с прищуренными серыми глазами и русыми волосами, которые так смешно, по-мальчишески взъерошены надо лбом.

— Не спи, замерзнешь! — донесся до нее злой голос Лады Мансуровны, и в следующее мгновение Булка выдернул Лиду из кресла. — Хочу тебе кое-что показать.

Ее выволокли в коридор, но тут же пришлось прижаться к стене: мимо проехала каталка, на которую горой были навалены неодетые манекены, вповалку — мужского и женского рода. Лиду замутило: все это почему-то напомнило ей морг. Как будто трупы развозят после какой-то страшной аварии.

Внезапно из глубины тел послышался глубочайший вздох, словно один из трупов внезапно очнулся от летаргического сна. Лида невольно вскрикнула, однако ничего страшного не произошло: просто один манекен, оказавшийся резиновым, вдруг лопнул и из него с шумом начал выходить воздух.

— Выкинь этого придурка! — рявкнула Лада Мансуровна. Работяга, который вез каталку, кивнул и проворно свернул за угол коридора.