Воскрешение на Патриарших

– Есть.

– Нет.

– Коля!

– Ну на, – амбал полез в пиджак и достал из внутреннего кармана три красных червонца. – Дурак ты, Вова.

– Держи, – Володя добавил свои десятки и пятерки. – Пересчитай.

– Верю, – махнул рукой я.

Потом мы пили с Вовой водку. Потом потерялась Ленка. Потом нашлась. Потом вроде исчез Вова. Потом, может, и нашелся. Потом я пытался ломать пополам тарелки. Выходило плохо и только если об пол. За это, наверное, нас и выкинули. Потом не знаю. Потом была вспышка сознания, что я опять стою в будке и куда-то звоню. И протяжный вой Мундельсона, изведенного пятьсот первым телефонным звонком. Я засыпал, шевеля губами:

– Микроскоп, улыбка, негр, декалитр, еврей…

Пятая глава

Игорь сидел на остановке на Пушкинской площади и ждал троллейбуса. Утреннего солнца еще не было видно, оно находилось далеко справа, за бульварными деревьями со стороны храма Христа Спасителя и Москвы-реки. Но дрожь, охватившая глаза от ясности и прозрачности света, говорила о том, что день будет хороший.

«Значит, все-таки Полина… – думал Игорь, посматривая на пригорок Тверской, откуда должен был показаться транспорт. – Интересно, если троллейбус перевернуть вверх тормашками, то его рога станут ходулями! Он будет передвигаться на ходулях! Нелепо переваливаясь и почти до излома раскачивая кабину с пассажирами! Сальвадор Дали. Почти. Не могла же Полина вчера вот просто так говорить такие слова. Не суть важно. Главное другое. Что-то сдвинулось в этом мире. Угол падения уже не совсем равен углу отражения. Я же очень хотел именного этого: чтобы Полина развелась и вышла за меня замуж. А что, собственно говоря, она такого сказала?! Да ничего. И про меня там не было ни слова. Или было? И что делать? Или ничего не делать и продолжать жить?! Я же этого хотел. Очень хотел. И что теперь?!»

Самолеты в сине-бархатной выси продолжали свое беззвучное небесное шествие. На бульваре от утреннего ветерка перелистывались, словно облитые оливковым маслом, тополиные страницы, но их шелеста, как и рева самолетов, не было слышно. Какое-то цветное немое кино. В выходные в центре машин почти нет, поэтому огромная площадь свободно дышала, дробя и растворяя в себе все звуки.

«Да и летние люди на улицах гораздо добрее зимних, – заметил про себя Игорь, забираясь в подошедший троллейбус. – И лица у них более открытые, и стервозность не так явно прет. Сейчас хоть и весна, но люди уже летние. Или мне так просто кажется оттого, что позвонила Полина и все вдруг хорошо? А что, собственно говоря, хорошего? Как мне быть-то?»

Игорь ехал на Пироговку, на встречу с Митей, Дмитрием, психиатром, тем самым, который прислал ему роман. Вчера под вечер к нему все-таки приперся Николаша с вискарем, конечно. Игорь уже не пил, Николаша тоже особо не нажирался, читал роман, который ему подсунул он. Слушал Игоревы комментарии и изумлялся.

– Понимаешь, Коль, я же реально все это знаю, что этот псих описывает в романе! Знаю кафе «Маринка», ходил туда периодически, про комитетчиков там сто раз слышал! И людей этих знаю, понимаешь. Всех почти! Вот, смотри.

Игорь выложил перед Николашей лист бумаги со столбиком фамилий: Олег Соловьев, Алексей (Влад) Макаров, Андрей Носовский, Костик Кочергин, Димка (Агей) Агеев, Сергей Нерубенко. Артур (Арчи) Матикян.

– Ну и кто это? – отхлебнул виски Николаша.

– Я весь день думал, кто мог написать этот текст. Потенциально. Из тех, кто знал всех этих Люсек, Славиков, пиво в «Фитиле» и прочие «Маринки». И при этом обладал хотя бы зачатками разума, чтобы написать роман. Вышло вот что. Конечно, это чисто ориентировочно, домыслы. Если решить, что роман написал кто-то из наших.

– Он что, Путину куртку продал? – заржал, листая рукопись, Николаша.

– Не знаю.

– Гарик, а зачем тебе это нужно?! – Николаша отставил стакан в сторону. – Ну, представь, найдешь ты этого психа, сочинившего про путешествие во времени. И это окажется, возможно, кто-то из твоих бывших собутыльников, ну и что? Что дальше-то?

Игорь откинулся в кресло.

– Сам не знаю. Но чувствую, что мне это очень нужно. Очень. Что если я узнаю, кто это написал, то произойдет нечто, что изменит мою жизнь. Бред, конечно.

– Конечно, бред! – радостно подтвердил Николаша. – Еще какой! Слушай… А может, ты решил, что тот хрен действительно путешествовал во времени? Спьяну! А что?

Николаша веселился, его похмелившееся только к вечеру лицо уже потеряло маску сфинкса, вновь обретало человеческую мимику и теперь выражало крайнюю степень радости.

– Это я тебе мигом все расскажу! Как фантаст фантасту! – Николай уж откровенно ржал. – Проведем эксперимент! По-честному, на себе! Пьем-пьем-пьем, дня три, всерьез, потом чуть очухиваемся и темной-темной ночью идем на Кремлевскую набережную, прижимаемся к стенке, накрываемся плащиком, добавляем еще по чикамурику коньячку, чтобы очко от страха не гавкнуло, и… телепортируемся в 79 год! Как план?

– Зашибись, – мрачно ответил Игорь. – А вот интересно, плащиком-то накрываться зачем?

– О… Вот сразу видно, что не писал ты никогда научной фантастики! Потому лох. Полный. С точки зрения современной науки, перемещения во времени возможны, но для этого нужно распасться на атомы, ненадолго, передвинуть их со скоростью света в другое время и там скоренько собраться опять. В себя. Как понимаешь, сущая ерунда. Делов-то на пописать. Единственное, процесс распада человека на атомы – совершенно отвратительное зрелище, и проходящие мимо менты, полицейские в смысле, могут повредиться умом, для этого я и предлагаю накрыться плащиком! Токмо заботой о ни в чем не повинных полицаях. И об их детях, которые могут остаться сиротами при живых отцах-дебилах, коими они, безусловно, станут, увидев наш распад на нейтрино и хренино!

Игорь улыбнулся. Троллейбус напрягся и повернул направо, на Пречистенку. Он любил московские троллейбусы, а уж от трамваев просто млел. Особенно, как они тенькают и динькают на стрелках. Ни с чем не сравнимая радость – сесть в полупустой троллейбус, трамвай вечером, или в праздники, или в выходные, как сейчас, ехать и ехать по Москве без цели, без смысла, не думая ни о чем. Просто наблюдая из окошка мир.

Сейчас он, правда, ехал с целью. На встречу. Да разве это цель?! Так, бессмыслица. И он постоянно думал.

Скорее это были не мысли в чистом виде, а частички бытия самого Игоря. Мысли обычно существа отвлеченные. А для него они были как руки, ноги, глаза. Бесконечные думы. Бессмысленные и бесполезные. Он об этом знал, но ничего поделать не мог. Ну как можно добровольно вырвать себе глаз?!

«Вообще, – думал Игорь, – большинство мужских фантазий умозрительны. Это фикция, бальзаминовщина. У женщин – совсем не так. Ее фантазия – всегда руководство к действию. План. Который она, так или иначе, стремится исполнить. Очень даже жестко и целеустремленно. По своей, непонятной никому, кроме нее, логике. А мужичок, да еще среднерусский, – существо весьма и весьма романтичное. Вот даже у Гоголя. Вот по школьной версии в „Мертвых душах“ бесцельный мечтатель – только Манилов. Нет, там все мечтатели и сказочники! И Ноздрев, и Собакевич, и даже сам Чичиков. Как он себя ведет? Нет там целеустремленности и жажды наживы. Ему в кайф сам процесс. Он балдеет от людей, с кем сталкивается. А если уж еще и удается заработать между делом, то вообще отлично».

Троллейбус неспешно миновал старенькое здание школы, львов на домученовской ограде, слева мелькнула мемориальная доска поэту-партизану Денису Давыдову, дальше замаячили дикие по уродливости обрубки фигур псевдоеврейских музыкантов, сработанных артелью Церетели у Академии художеств. Справа показался памятник Сурикову, недавно поставленный на безымянной площадке, чуть не доезжая Садового кольца.

«Стоп, – что-то мелькнуло в голове Игоря, – это же здесь герой сидел. На лавочке. У магазина „Молоко“. Точно. Магазин здесь был. А дом еще называли „комитетским“, там, по слухам, жили кагэбэшники. Как все изменилось! Как странно, я ведь не специально сюда ехал. А вот попал».

Через несколько минут троллейбус затормозил на остановке. Цветочная клумба рассекала сквер Девичьего поля до тюльпанной крови. Чуть дальше, за стеной лип и кленов, уже на Плющихе, белел храм в старорусском стиле. Зеленое буйство деревьев скрывало очертания церкви, поэтому маленькие золоченые шарики куполов, казалось, парили в воздухе. Небольшой стадион за старомодной сеткой, звоном мяча, незлобным матом футбольных парней и каким-то особым, провинциальным песком на беговых дорожках навевал дачное настроение.

Игорь сразу узнал Митю, курившего на скамейке неподалеку от детской площадки. Именно так он представлял себе современного психиатра. Этакая небрежная ухоженность, слегка порванные джинсы вкупе с дорогими ботинками и несколько равнодушным лицом. На вид Дмитрий был его ровесником. Он тоже заметил Игоря и протянул руку.

– Привет.

– Привет, – ответил Игорь, – ты извини, Дим, что я тебя дергаю по пустякам. Да еще и в выходной день.

– Ерунда, – улыбнулся Дмитрий и достал новую сигарету. – Ты ведь о рукописи хочешь спросить?

– Да. Понимаешь, на меня она как-то действует что ли. Тревожно, непонятно, загадочно, короче. Я даже и читать-то могу только по главе в день. Страшно почему-то. Я ведь все знаю, что там происходит. Все эти переулочки, магазины, продавщицы дурацкие… Да почти всех персонажей знаю. Знал, точнее. Понимаешь, это мог написать кто-то из очень близких мне тогда людей. С кем квасили и вообще. Это не ностальгия дурная по эпохе и молодости, хотя и это есть. Это что-то свое, личное, до сих пор мне непонятное. Словно я нащупываю со стороны что-то необыкновенно важное, что изменит мою идиотскую жизнь. Но как изменит, зачем конкретно мне это нужно, я до сих пор не могу понять. Короче, я хочу найти автора. Расскажи про рукопись, как нашел, когда, ну и вообще. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Дмитрий. – Роман, да, занятный, хотя по объему это повесть, конечно, но не важно. Я сразу обратил на него внимание. Там ведь в шкафу много всякой макулатуры лежало. Муть. А этот выделился сразу. Я отдал рукопись девочке у нас в отделении, набить на компьютер. Он же от руки написан был.

– А сам оригинал?

– Его нет. Не могу найти. Девочка, которая набирала текст, уволилась. Да и она вряд ли бы стала беречь его, такого «творчества» у нас завались.

– Значит, автора установить сложно?

– Практически невозможно. Сколько людей проходит через клинику, потом непонятен год. Ясно, что не так давно, по косвенным причинам, но точно установить трудно. На рукописи, конечно, не было ни имени, ни фамилии. Герой там вообще под кличкой Сидор.

– А как это, в принципе, могло произойти? Человек написал или принес с собой?

– Да могло быть и так, и так. Может, вообще пациент привез чьи-то чужие бумаги, типа, почитать. Но…

– Что значит «но»?

– А ты сам-то как думаешь? Кто мог написать? Если говоришь, из знакомых кто-то?

Игорь достал из портфеля листок бумаги с фамилиями. Митя быстро пробежал глазами.

– Все правильно.

– Что, что правильно-то?

От порыва ветра с огромной голубой елки прямо перед ними спланировала сорока. Игорь никогда до этого так близко не видел сорок. Удивительно яркое, белое с сизым мультяшное оперение только подчеркивало необычность визита птицы. Сорока, наклонив голову, пронзительно смотрела на него, словно чего-то ожидая. Игорь тоже, не отрываясь, смотрел на диковинную птицу. Он подумал, что ни хлеба, ни семечек у него нет. Сорока продолжала ждать. Казалось, она хотела что-то рассказать или спросить, наконец по деревьям снова зашелестел ветер, сорока словно очнулась, скрипуче гаркнула и, тяжело махнув крыльями, исчезла.

Очнулся и Игорь, ему казалось, что прошла уйма времени, час, два, но, посмотрев на пепел Митиной сигареты, понял, что безмолвный диалог с птицей длился секунды.

– Что правильно? – переспросил Игорь.

– Тебя вот не удивило, что я именно тебе прислал этот текст? – как-то настойчиво посмотрел ему в глаза Митя.

– Ну… Удивило сначала. Подумал, что тебе что-то Женя рассказывала о моих неудавшихся литературных опытах. И потом я много прозы перевожу, то есть, ну, имею к этому отношение. Хотя, конечно, с какого перепугу именно мне.

– Все так. И про переводы я знал. Только дело не совсем в этом. Давай я тебе расскажу одну историю.

Жил-был человек. Не без способностей, может, даже талантливый. Поступил в институт, медицинский. Увлекся психиатрией. Всерьез защитил кандидатскую. Потом докторскую. Еще при Союзе стажировался в Швейцарии, были тогда такие редкие удачи, потом работал в ЮНЕСКО. Потом по линии космоса. Именно тогда он и влюбился. С первого взгляда и навсегда. Просто наваждение какое-то. Как школьник, ходил под ее окнами, смотрел, как она ходит по квартире, ждал у работы ее.

Ей было двадцать четыре, ему уже под сорок. Он – замдиректора огромного медицинского центра по аэрокосмической медицине, она – студентка филфака. Потом она согласилась выйти за него замуж. Он стал самым счастливым человеком на свете, так ему казалось, по крайней мере. Она окончила универ, устроилась работать в редакцию одного бестолкового журнала. Сразу заводить детей она не захотела, мол, успеем, и он согласился. Ему казалось, что они были счастливы, ну, он-то точно был счастлив. И слепо отмахивался от доброжелателей, которые ему долдонили, что у его жены производственный роман. Он верил ей и только смеялся над сплетниками. Он продолжал верить ей, когда она стала часто задерживаться на работе, когда она начала часто оставаться ночевать у подруг, когда вдруг стали возникать неожиданные командировки. А однажды она пришла к нему и сказала, что любит другого. Фотографа из той редакции. И они уже давно вместе. А она просто не хотела его расстраивать, зная, как он ее любит. Но сейчас произошло страшное. Фотограф этот был наркоманом. Героиновым. И в очередную ломку вышел погулять из окна. Разбился, естественно, всмятку. Собирали веником в совочек. Поломано все, позвоночник, череп, ноги, внутренности отшибло все. Но остался жив.

И вот, она говорит, что она любит его такого еще больше и не может оставить одного. Психиатр чуть не сошел с ума.

Игорь слушал Митю и смотрел на стадион, где девчушки в спортивных трусах и маечках, на вид лет тринадцати-четырнадцати, класса восьмого, готовились к кроссу. Девочки строили друг другу рожицы, смеялись и походили на взъерошенных воробьев, неожиданно обнаруживших, что у них выросли страусиные ноги. Некоторым уже явно мешала вполне развитая грудь, с которой они не знали, что делать. Они очень стеснялись и одновременно внутренне гордились обретением нового женского естества.

Дмитрий проследил за взглядом Игоря и продолжил:

– Да, именно, чуть не сошел с ума. Потому что она была единственным смыслом его жизни. Он оставил жене квартиру, дал развод и ушел в никуда. Начал пить, вылетел из своего аэрокосмоса. Со временем кое-как взял себя в руки, через знакомых устроился в психбольницу завотделением. А она самоотверженно ухаживала за новым мужем, они поженились. Он даже начал поправляться, хотя и не ходил, она умудрилась даже зачать ребенка от него, родила. А у него вдруг наступило ухудшение. Почти совсем перестал двигаться. Овощ-баклажан. И от отчаяния фотограф опять начал колоться. Дружки-закадыки приносили. А она начала тихонько сходить с ума, поняла, что взвалила на себя непосильную ношу, любовь-то безумная прошла, а что делать с этим еще человеком, непонятно. Ее бывший муж-психиатр знал об этом, ему рассказывал ее отец, как она ревет и не знает, что делать. Однажды у фотографа после очередной дозы проснулись нечеловеческие силы, и он повторно сходил в окно. Теперь уже наверняка. Больше не собрали. Вот так.

– Жуткая история, – Игорь пристально посмотрел на Митю. – Но какое она имеет отношение к рукописи, ко мне?

– Да прямое, – Дмитрий опять закурил. – Я же и лечил этого фотографа последнее время. Она попросила. Прямо в моей бывшей квартире. И чтобы хоть как-то отвлечь его, вызвать у него другие эмоции, отличные от желания дозы, я и дал ему прочитать этот роман. Он сразу заинтересовался, потому что тоже стал узнавать родные для него места. Как и ты. И он тоже много думал, кто из его приятелей мог написать. А незадолго до полета указал на тебя. Так и сказал: «Пообщайся с Игорем, он наверняка знает», – и назвал твою фамилию. Так что это, считай, его последняя воля.

У Игоря нехорошо завибрировала синяя ветка на виске.

– Как его звали?

– Андрей Носовский. Один из твоего списка.

Замерший Игорь хотел перекреститься, но почему-то подумал, что неудобно как-то здесь, на улице, перед всеми прохожими и Митей. Потом взгляд его поймал золотые купола церкви, ветер раскачивал верхушки берез, и купола то исчезали, то появлялись. Он увидел мелькнувший из-за веток крест и вдруг вспомнил поговорку: «Если ты постесняешься Бога, то и Бог потом постесняется тебя». И все же перекрестился. Подумал и, на всякий случай, перекрестился еще раз.

– Господи, я же хорошо знал Андрюху. Мы не виделись, конечно, лет двадцать, а до этого мы даже дружили одно время. Он испанский учил в инязе. Потом, по-моему, в Африке был, по военной линии. Потом не знаю. Странно, как его в фотографы занесло. Хотя ничего странного. Многих разбросало. Когда это случилось?

– Да, – кивнул Митя, – жизнь кидает. В январе. Под Старый Новый год. В Африке он и сел на наркоту. Я много раз задавал себе вопрос: почему так все произошло? Я же любил ее. Очень. Почему она ушла к нему?! Наверное, она меня никогда не любила. Или я чего-то не понимаю. Скорее всего, слишком мягкий человек. А он суров, брутален, даже груб откровенно иногда. Женщины инстинктивно тянутся к жесткости. Даже жестокости. А я оказался слишком плюшевым и воспитанным. Что психиатру совсем не положено. Да и просто человеку тоже. Плохо быть добрым. Женщины не прощают, когда в них видят людей. Ну ладно, – поднялся Митя, – мне пора. Андрея Носовского можешь вычеркнуть из своего списка. Только зачем ты это ищешь, все равно непонятно.

Игорь тоже поднялся и протянул ему руку.

– Спасибо.

– Не за что.

– Слушай, Мить, еще вопрос. А мог Андрей все же написать это? Ну не знаю, в дурке же он был, как я понимаю. Написать и забыть. Такое может быть?

– Ну как тебе сказать. Психика человека – тонкая материя. А где тонко, там и рвется. Где псих, где не псих, установить крайне сложно. Нам на кафедре профессор Вулых рассказывал притчу. Вот, допустим, живет некое общество. В нем двести сумасшедших. Их отловили, изолировали на необитаемом острове. Чтобы нормальным людям не мешали. Те там прижились, дальше с ума сходят. Потом посмотрели, среди этих двухсот человек пятьдесят – ну явные психи, а остальные-то вроде ничего. Нормальные по сравнению с теми пятьюдесятью. Тогда подумали, и этих сто пятьдесят возвращают назад, в общество. Но ведь они как были психами, так и остались!

– Это ты к чему?

– А к тому, что кто что мог сделать в бессознательном состоянии, толком неизвестно. И что есть сознательное, что бессознательное – сложно определить. В нашей литературе описана пара случаев. Но твердо сказать сложно.

– Ясно. Спасибо еще раз.

– Да не за что. Вряд ли. Звони, если что понадобится.

Дима кивнул головой и пошел по аллее по направлению к массивному зданию военной академии.

Игорь долго и нудно пытался уехать домой. Троллейбусы куда-то исчезли, он ждал уже больше часа, уставившись в дебильную груду гранита, означающую памятник Льву Толстому. Игорь вдруг увидел себя со стороны. Эта ссутулившаяся фигура, его фигура, жутко напоминала Форреста Гампа. Сам фильм не то чтобы очень нравился, но эпизод с сидящим на остановке Форрестом врезался в его мозг.

Мысли бродили и бродили внутри страшного рассказа Мити о его бывшей жене и Носовском. Он же действительно дружил с Андрюхой, выпили тонну всего, да, вспомнил вдруг Игорь, в милицию тогда загремели, он обмочил спьяну колесо ментовской машины.

И все это исчезло в один миг: смех, память, жизнь, – из-за банальной наркоты? Чтобы выйти вот так в окно? Да, но в его жизни была любовь. Настоящая. Или не настоящая? Как странно все устроено.

«Вообще, – трясся потом в троллейбусе Игорь, – человек – существо аморфное. Такая масса, бурда, еле мыслящая. Без физической формы. Но возникает любовь и, как магнитное поле собирает железные опилки в определенную структуру, так и человек в любви превращается из биомассы в существо. С руками и ногами. То есть любящий его человек, думая о нем, создает ток, напряжение поля и держит его форму. Внешнюю и внутреннюю. Даже так – как человек думает об объекте любви, тем он и становится. То есть меняется не только морально, но и чисто физически. А когда любовь заканчивается, это – как выключили ток в электромагните, человек опять превращается в кучку опилок, мусора. Ну или в бесформенный пластилин, какая разница!»

Ночью Игорь долго не мог заснуть, мучительно вертя нагретое телом одеяло. Бездушная подушка яростно сопротивлялась и не хотела принимать форму головы. Все было как-то не так и не то. Он вдруг понял, что хочет чего-то большего. Даже не Полину, даже не детей с ней, о чем он тоже мечтал, а что-то другое, трудно объяснимое, огромное, составляющее суть его жизни. Как ни пытался он сформулировать это нечто осмысленное, так и не смог.

Внутреннее зрение рисовало ему какие-то обрывки тумана, покрывающего город. Даже не покрывающего, а разбросанного комками по центру Москвы, висящего в воздухе около подворотен, на кронах деревьев, у слива водосточных труб. Это вот и было Оно. Его желание, мечта. А заглянуть внутрь этого тумана было страшно, но очень хотелось. Он знал, что рано или поздно ему позволят это сделать и узнать, что это, что там на самом деле. И к чему он так стремился.

Он уже пытался насильно заставить мозг отплыть далеко-далеко, как вдруг его пронзила страшная мысль: «А как же Полина? Она же сейчас… с мужем!»

Сон вылетел из башки. Игорь резко приподнялся, замер, потом опять лег и некоторое время лежал в темноте, не шевелясь, открыв глаза и уставившись в сторону черного ночного неба. Удивительно, но за все годы, что он любил Полину, у него ни разу не возникало ревности. Почему? А сейчас?! Да вот же, вот оно! Совсем незнакомо-упругое существо – ревность! Что изменилось за эти сутки? Да ничего же не изменилось. Ну позвонила, рассказала про то, что ошиблась, но про него-то ни слова. Ни слова! Мало ли в чем она ошиблась. Странно все это.

Он засыпал и почти физически ощущал ее грудь, прижатую к спине другого человека, но тот спит и совсем не чувствует, как ее соски впиваются рыболовными крючками в его кожу. А Игорь вздрагивал от боли.

Шестая глава

«Несколько дней одного года»

День третий

Это был кошмар. Ночью комары меня не просто жрали! Они меня жевали и выплевывали! Как это… Пиццикато комаров. Откуда я знаю слово «пиццикато»? Ай, да ладно. Что же было вчера? Какое-то мельтешение лиц. Выпуклое лицо Вовы, битые тарелки, крики доведенного звонками Мундельсона. Что еще? Что-то было еще. Важное. Не помню.

Ночью опять кто-то огромный меня лизал. А может, и нет. Но что-то большое черное и влажное маячило перед лицом. Или не маячило. Нет, все-таки откуда у меня по утрам второй день эта жуткая рожа? Бесы? Какие нафиг бесы? Куролесы. А путешествие с пьянкой в прошлое – это как, в порядке утреннего променада?! Ладно. Чем же вчера все кончилось? Видимо, да точно, дошел до этого Виталика. Потому как матрас тот же.

Просто свет выключили вчера в этой «Маринке», а сейчас включили. И то не полностью. Но это было хотя бы как-то объяснимо. Не боишься ты зараз, если пьешь портвейн «Кавказ». Горестно, но очевидно. Недоумение вызывало другое. Нахождение женского тела рядом. Живого и, судя по всему, голого. Хотя и скрытого от меня какой-то попоной а-ля одеяло.

Прохладный утренний свет струился из окна. Было видно, как он постепенно заполняет комнату. Нехотя, понемногу, но неотвратимо. Но в гравюрных очертаниях раннего утра разобрать, что именно за тело находится рядом со мной, было невозможно.

Осторожненько, чтобы не поднять одеяло и не увидеть, кто там находится – страшно же, – я выскользнул из лежбища в сторону, встал на карачки и заковылял к двери. Только там, схватившись за косяк, поднялся и вышел в коридор.

Коридор, обезображенный пятью заплатками дверей, выглядел жалко. Одна дверь была приоткрыта, и бурчащая про себя вода сигнализировала, что цель моего путешествия там. Что же мне так страшно? Почему этот дурацкий бачок под потолком, ржавая штанга трубы так напоминают мне гильотину? Почему же я все время пью здесь, в прошлом? Это же мое прошлое. Или не мое? Может быть, есть отдельное «вообще прошлое», все то же самое, но меня нет?