Сын Ветра

И на выдохе:

– У нас чрезвычайная ситуация!..

За километр до Обители небо очищается. Гул транспортных потоков остаётся за спиной, удаляясь и стихая. «Шакунтала» прибавляет ходу. Впору поверить, что вокруг Обители простирается такая же зона безопасности, как и вокруг дворца махараджи. Если так, то святые аскеты сбивают незваных гостей одним лишь взглядом, не прибегая к батарейным плазматорам.

Генерал вспоминает погибшего гуру, с лёгкостью бравшего технику под контроль.

Меня пригласили, напоминает он себе. Я – гость званый. Тревога грызёт печень. Небо, бездонное и безмятежное, тишина и покой производят прямо обратный эффект. Сердце гулко бу́хает в груди, по лбу текут струйки пота, несмотря на включённый климатизатор. Приземлившийся во дворе Обители аэромоб выглядит чванливым франтом среди скромных трудяг – полудюжины древних мускульных орнитоптеров с отполированными до блеска контактными пластинами энергосъёмников на руле. К отбору энергии йогины-летуны прибегали в крайнем случае: когда физические силы иссякали, а полёт нужно было продолжить.

Прежде чем выбраться из машины, Бхимасена утирает пот со лба, делает несколько медленных вдохов и выдохов. Не помогает, но тянуть резину дальше уже неприлично. Повинуясь касанию сенсора, дверца плавно уходит вверх. В салон врывается волна иссушающего жара. Площадка на вершине холма лишена малейшей тени, и безжалостное чайтранское лето имеет возможность проявить себя во всей красе.

Под ногами – глина, утрамбованная до каменного состояния. Пыльные камни ограды дышат седой древностью. Обитель выглядит ровесницей планеты; кажется, что она существует здесь от начала времён. Постройки – из того же грубого камня, что и ограда – больше смахивают на фрагменты горного рельефа, чем на дело рук человеческих. В дальнем конце двора, под единственным деревом – узловатой капитхой с раскидистой кроной – на коврике для медитаций ждёт кузнечик: шри Рачапалли. Перед йогином расстелен второй коврик, для гостя. На низеньком столике – узкогорлый кувшин и две глиняные чашки.

– Шри Рачапалли?

– Ваше превосходительство?

В глазах кузнечика блестят лукавые искорки. Генерал не обманывается этим: от шри Рачапалли он не ждёт добра.

– Достопочтенный Горакша-натх называл меня просто Рама-джи.

– Замечательно! Я с радостью последую по стопам быка среди аскетов. Присаживайтесь, Рама-джи, прошу вас. Принести вам стул?

– Благодарю, не нужно.

В спине хрустит, когда он усаживается на коврик. Ничего, терпимо.

– Воды?

Рот пересох. От воды его бросит в пот. Ну и пусть. В пот его бросит так или иначе – и уж лучше от воды, чем от предстоящей беседы.

– Спасибо, не откажусь.

Вода на диво вкусна и холодна, почти ледяная. Как бы горло не застудить! О чём он думает?! Бхимасена извлекает коммуникатор:

– Если не возражаете, я включу конфидент-поле. И сразу перейдём к делу.

– Могу ли я, недостойный, препятствовать тому, кто следует своей дхарме? Делайте, что велит вам долг, Рама-джи. И разумеется, я буду только рад, если мы с вами как можно скорее прольём свет истины в закоулки, полные мрака.

Мерцающий кокон окутывает обоих.

– От чьего имени вы говорите, шри Рачапалли?

– От имени Совета духовных лидеров. Мой слабый голос – голос всех наставников расы.

– Я весь внимание, гуру-махараджа.

Кузнечик не возражает против такого обращения. В этом он сильно отличается от покойного гуру, и не только в этом.

– Следуя вашей мудрости, Рама-джи, я перехожу к делу. Если вы соблаговолите ответить на три простых вопроса, я буду полностью удовлетворён нашей беседой, а вы сможете немедля вернуться к вашим делам, несомненно важным и срочным. Итак, вопрос первый. Где сейчас находится наш бык среди аскетов, досточтимый Вьяса Горакша-натх?

– Увы, я не могу вам ответить.

– Не можете или не знаете?

– Не знаю.

– Печаль окутала моё сердце. Печаль, как туман в ночи.

В подтверждение сказанного кузнечик горестно вздыхает и замолкает надолго. Пауза, вне сомнений, на вес золота – она дает собеседнику возможность одуматься. Увы, Бхимасена честен: он и впрямь не знает, где сейчас находится гуру. Где, завершив нынешнее рождение, йогины ожидают следующего? На этот вопрос куда точнее мог бы ответить сам шри Рачапалли.

– Тогда, Рама-джи, двинемся дальше по пути познания. Как повёл себя глубокоуважаемый Кешаб Чайтанья, лидер-антис нашей расы, во время известного инцидента в системе Ларгитаса?

Это удар ниже пояса. Что известно кузнечику? Говорил ли он с Вьюхой и Капардином? Если да, что рассказали ему антисы? В любом случае, нельзя даже краем обмолвиться об операции по извлечению Натху с Ларгитаса. С планеты техноложцев взлетели три антиса. Один – Натху, двое других не идентифицированы. Это уже знают многие. Это сообщил СДЛ их «крот». Причина взлёта «кроту» неизвестна. Не должна быть известна!

Кузнечик ждёт.

– Насколько мне известно со слов уважаемых Вьюхи и Капардина, Кешаб Чайтанья повёл себя так же, как и его друзья. Встретив трёх антисов, одним из которых был Натху, он ничего не предпринял. Не решился применить насилие, вступить в бой, загородить путь или последовать за этой троицей. Вьюха сказал: «Антисы не воюют друг с другом».

– Вы не считаете многоуважаемого Кешаба Чайтанью изменником?

Кузнечик знает. Знает о высадке Кешаба на Ларгитас. Вьюха с Капардином были в смятении. От генерала они отправились прямиком к шри Рачапалли. Или к другому гуру – не важно.

– У меня для этого недостаточно данных, гуру-махараджа. Я не привык делать поспешные выводы при недостатке информации.

– Похвально, Рама-джи. Вы – тигр среди генералов. Коллегам следовало бы брать с вас пример. В таком случае вы с легкостью ответите на последний вопрос. Какое отношение имеете вы и Горакша-натх к двум техноложским антисам, взлетевшим с Ларгитаса?

Генерал видит себя заклинателем змей. Кузнечик – кобра. Факир должен играть, играть без устали. Факир должен раскачиваться, завораживая змею движением флейты. Иначе бросок, укус, яд в крови, смерть. Как много людей погибло, недооценив безобидного кузнечика?

– Увы, гуру-махараджа. Мой ответ вас разочарует. Во-первых, нам не известна расовая принадлежность антисов, конвоировавших Натху. Осмелюсь напомнить: один из них имел наш, брамайнский спектр. Мы можем лишь предполагать ларгитасское происхождение конвоиров. И во-вторых, кем бы они ни были… Ни ваш покорный слуга, ни досточтимый Горакша-натх не имеем к ним ни малейшего отношения. Это я утверждаю со всей определённостью. Более того, я теряюсь в догадках: как у Совета духовных лидеров вообще могла возникнуть на наш счёт подобная… м-м-м… Гипотеза? Подозрение?! Уж простите мне моё скудоумие…

Кузнечик молчит. Кивает чему-то своему: я знал, я так и знал. Кузнечик кивает, кобра раскачивается. Готовится к броску. Не увернуться, не защититься. Дыхание сбилось, умолкла флейта…

– Скромность – великая добродетель, Рама-джи. Для человека в ваших чинах – вдвойне, – шри Рачапалли рассуждает, не торопясь. Томительное ожидание неизбежного – худшая из пыток, и гуру-махарадже это доподлинно известно. – Поэтому я отвечу на ваш вопрос, хотя вы и не снизошли до ответов. Откуда возникла наша гипотеза? Совет духовных лидеров дорожит своими братьями. Досточтимый Горакша-натх предупредил нас, что отбывает на Пурниму, и связь с ним может быть затруднена. Неожиданное решение в свете явленного нам чуда, но кто мы такие, чтобы указывать быку среди аскетов, как ему следует поступать? Когда связаться с досточтимым братом и впрямь не удалось, Совет отправил на Пурниму посланца. Стоит ли говорить, что быка среди аскетов там не оказалось? Что община ожидала его прибытия лишь через три месяца?

Кузнечик даже не пытается выглядеть бесстрастным. Морщинистое лицо шри Рачапалли, вся его поза выражают глубочайшее огорчение. Лёд спокойствия под маской бури – полная противоположность другому гуру, что погиб на Ларгитасе.

– Ложь быка среди аскетов глубоко опечалила весь Совет. У нас даже родилась ужасная мысль: что, если бык лгал нам не единожды? И не только нам? Для нас не было тайной его стремление стать велетом,  не родившись велетом. Достойная цель, но та страсть, с какой Горакша-натх пытался ее достичь... Она неприемлема для истинного натха. Любая страсть губительна, а столь сильная — в особенности. Страсти туманят разум, толкают к отступлению от собственной дхармы во имя достижения вожделенной цели.

К чему ты клонишь, думает генерал. К чему?! С вкрадчивым шелестом змеиные кольца оплетают Бхимасену. Стягивают руки, ноги, грудь, мешают дышать. Кобры так себя не ведут, не говоря уже о кузнечиках, — это повадки удава. Жарко. Боги, как здесь жарко! Тень капитхи не спасает. Если генерала хватит удар, он будет благодарен судьбе за избавление от пытки вопросами.

— Не секрет, что в последние месяцы бык среди аскетов много общался с вами, Рама-джи. Это не удивляет: его интересовала аватара Марути, а все сведения о мальчике стекались к вам. Широко известная речь нашего брата также не стала для нас неожиданностью. В целом он выразил общее мнение Совета. Но!..

Кузнечик поднимает указательный палец, призывая к вниманию. В исполнении шри Рачапалли этот простой жест смотрится священной мудрой.

— Кое-что бык среди аскетов добавил от себя. «Любым путем, любыми средствами. Никакая цена на этом пути не будет чрезмерной». Помните? После чего Горакша-натх исчезает, а вскоре с Ларгитаса взлетает Натху в сопровождении неизвестных антисов. Возникает закономерный вопрос: насколько близко наш могучий бык подошел к осуществлению своей мечты? На что он ради этого рискнул пойти, если никакая цена на этом пути не будет чрезмерной? Вы сказали «гипотеза», Рама-джи? Пусть будет гипотеза. Допустим, Горакша-натх пошел на сотрудничество с техноложцами Ларгитаса. Допустим, он поделился с ними своими знаниями и умениями. Позволил себя исследовать, после чего результаты исследований были сопоставлены с исследованиями плененного Натху. Допустим, техноложцам при участии быка среди аскетов удалось создать сразу двух разных антисов: брамайнского и техноложского.

— Бред! Чушь! — Генералу не до приличий. — Даже если так, я-то здесь при чем?!

— Допустим, — мерзкое слово жжет огнем, — вы, уважаемый Рама-джи, ему в этом всячески способствовали. Снабдили необходимыми контактами, свели с нужными людьми. Провели тайные переговоры с Ларгитасом. Предоставили материалы возглавляемого вами антического центра, добыли корабль... Вам нравится такая гипотеза?

Пот водопадом заливает лицо. Щиплет глаза. Генерал чувствует облегчение. Страх исчезает. Бхимасена расстегивает воротник мундира, вдыхает полной грудью горячий воздух. Улыбается кузнечику:

— Примите мою благодарность, шри Рачапалли. А я уж боялся, Ойкумена перевернулась. Нет, все по-старому, все как обычно. Интриги, борьба змей под ковром. Поиск виноватых, обвинения в измене... Пусть мир летит в черную дыру, мы и тут успеем вырвать друг дружке кадык. Хвала богам, столпы Чайтры по-прежнему непоколебимы!

Кузнечик молчит. Лицо его непроницаемо. Кажется, я его допек, с весельем приговоренного отмечает генерал. Как минимум удивил. Когда кузнечик «хлопочет лицом», как говорят актеры, в душе он спокоен. И напротив: внешняя отрешенность скрывает душевный ад.

— Вы поминали дхарму, гуру-махараджа. Утверждали, что не станете препятствовать тому, кто ей следует. Я могу заверить вас, что ваша гипотеза ошибочна. Могу в этом поклясться. Мне не составило бы труда развеять ваши подозрения, сообщив вам кое-какие сведения, которыми я располагаю. Но моя дхарма воина не позволяет мне этого сделать. Я давал присягу. Как человек, следующий дхарме жреца, вы меня поймете.

Кузнечик кивает:

— Повторюсь: вы тигр среди генералов, Рама-джи. Ваше следование дхарме достойно уважения. — Кажется, шри Рачапалли вполне искренен. — Но как вы справедливо заметили, у жрецов своя дхарма. Я задал вам вопросы, я жду ответа. Вы мудрый человек, вы найдете возможность ответить, не нарушив присяги и дхармы. Постарайтесь, генерал! Ради блага всех живущих, поторопитесь! Я буду ждать, но я не буду ждать долго. Связывайтесь со мной в любое время суток.

Генерал встает. Генерал прощается.

Генерал идет к аэромобу.

Ради блага всех живущих! Вот же сволочь, думает Бхимасена. Хоть бы точный срок назвал, ракшас его задери! Как же, дождешься от этого насекомого...

II.Саркофаг

— Сама не верю, что делаю это.

Замок был архаичный, навесной, с толстой металлической дужкой. Гюнтер видел такой впервые, если не считать исторического арт-транса. В руках доктора Ван Фрассен замок громко клацнул, и кавалер Сандерсон испугался, что звук этот поднимет на ноги все посольство. Нет, обошлось.

— Что именно?

— Лезу ночью в ангар, полный хищных флуктуаций, чтобы их покормить. Чем, кстати, вы собираетесь их кормить? Неужели мной?

— В некотором смысле. Не волнуйтесь, и собой тоже.

— Это радует. Я бы сказала, успокаивает.

— Они обожают человеческие эмоции. Для них это деликатес. Собачьи вкусняшки вроде утиных лапок или колечек из баранины.

— Вкусняшки? Собачьи?!

— Их дают собакам после успешного выполнения команды. Вы что, не поощряли вашу химеру?

— Не было нужды. Эмоции какого спектра?

В докторе проснулся профессиональный интерес.

— В принципе, любые. Образно говоря, они любят сладкое, кислое, острое — лишь бы вкус поярче. От страха, который любого заставит бежать без оглядки, они лишь причмокивают и требуют добавки.

— А как же закон сохранения?

Доктор Ван Фрассен включила тусклый фонарик — аккумулятор был на исходе. Навалилась на створку ворот: сервоприводы в ангаре не работали, это Гюнтер помнил еще с прошлого раза, когда загоняли сюда криптидов. Створку заело, молодой человек поспешил прийти женщине на помощь. Створка поддалась, сдвинулась на добрый метр. Изнутри пахнуло затхлой духотой, аммиаком, мускусом. У Гюнтера запершило в горле, он закашлялся.

— Кха-кой еще закх-он сокх-ранения?

— Вы плохо учились в интернате, кавалер? Это же азы. Закон сохранения энергии. Пища — это энергия. Для фагов — в особенности. На сгенерированные эмоции у нас уходит минимум сил. Чем же тогда насыщаются ваши криптиды? Или вы каждый раз выкладываетесь и заставляете себя испытывать настоящие эмоции?

Доктор скользнула куда-то вбок. Бледно-желтый луч фонаря мазнул по серой шершавой стене. В луче мелькнула рука Регины, нашаривающая сенсор. Под низким потолком загорелись в четверть накала «солнышки» холодной плазмы.

— Они не насыщаются. — Гюнтер наконец справился с кашлем. К вони он уже притерпелся. — Это видимость насыщения. Вкусно, но не особо питательно.

— Вы правы. Сушеная утиная лапка — скверный ужин. Что ж, доставайте вашу лапку, пока они не решили закусить чем-нибудь посущественней.

Доктор была права: ангар перед ними вспучился клубками лоснящихся щупальцев. В переплетениях блестели блюдца фосфоресцирующих глаз. Во взглядах криптидов явственно читался голод. Масса шелестела, извивалась, колыхалась, а главное, неумолимо надвигалась на двух людей, заполняя все пространство ангара подобно всходящему дрожжевому тесту или агрессивной биомассе из третьесортного ужастика.

Раковина сама собой возникла в руках Гюнтера. Низкий трубный рокот ужаса наполнил ангар, быстро загустев до паники. Секунда, другая, и живая волна остановилась, замерла в неустойчивом равновесии, чтобы распасться на отдельных криптидов. Через минуту весь пол был покрыт пульсирующими от наслаждения живыми кляксами. Спруты буквально растеклись по нанобетону, развернув слуховые воронки в сторону Гюнтера. Никто не хотел пропустить даже толику лакомой вибрации.

«Присоединяйтесь», — бросил Гюнтер мысленный посыл.

В басовый рокот вплелась мелодия флейты. Лавина эмоций развернулась доброй полудюжиной голосов и подголосков, окрасилась таким количеством тонов и обертонов, что кавалер Сандерсон ахнул:

«Да это же симфония!»

«Фуга, — насмешливо откликнулась доктор Ван Фрассен. — Переходим на позитив: мне трудно закрываться. У вас очень мощный эмо-напор».

Теперь уже вела флейта. Сменив раковину на свирель, Гюнтер держал ритм и в нужных местах вставлял басовые контрапункты. Тихая радость, веселый смех, домашний уют, живительное тепло утреннего солнца, умиротворение, сонная нега...

Уловив запрос, он с готовностью открыл свой мозг для полноценного ментального контакта.

— Все еще в голове не укладывается. — Голос Регины звучал в его сознании чисто и ясно. Если судить по тембру и интонациям, собеседница помолодела лет на двадцать. — У нас в подвале посольства сидят флуктуации континуума. Мы их кормим! Расскажи мне кто такое, и я бы легко поставила ему диагноз. Зато теперь кое-какие странности, похоже, находят свое объяснение.

— Какие именно?

Гюнтеру не было нужды напрягаться и формировать ответный посыл. Сейчас, когда барьеры рухнули, доктор Ван Фрассен, телепат-универсал высшей квалификации, сама легко читала все, что нужно.

— Все началось с моей Фриды...

* * *

(Двадцать лет отчаяния: продолжение)

Все началось с Фриды — карликовой химеры из провинции Оритака.

После первой атаки монстров любимица доктора Ван Фрассен начала куда-то пропадать с раздражающей регулярностью. Поначалу Регина беспокоилась, но химера всякий раз возвращалась сытая и довольная жизнью. В барсовой ипостаси она тщательно вылизывала окровавленную шерсть — ящера кровь не смущала, а коза (вернее, самка горала) в таких ситуациях носу наружу не казала — и заваливалась спать. Охотится, уверилась доктор, с облегчением убедившись, что кровь на Фриде принадлежит не химере. Город жил впроголодь, и тот факт, что зубастая красотка сама добывает себе пропитание, мог только радовать.

Вернувшись из очередной вылазки — должно быть, Фрида отыскала под стенами города тайный лаз, — химера притащила с собой добычу. Как честный зверь, она с гордостью выложила ее на пол перед хозяйкой. Разумеется, добытчица получила всю положенную ей долю восхищения и ласки; что же касается добровольного дара...

— Нет, — в один голос заявили оба биолога посольства. — Никогда такого не видели.