Дело уголовного розыска

Впереди показалась колонна груженых автомашин. Под брезентом трудно было определить, что именно находится в кузовах, но офицеры многозначительно переглянулись и все время, пока колонна проходила мимо, внимательно всматривались в каждый грузовик.

В Ташкенте джип остановился на Жуковской, неподалеку от вокзала. Офицеры вполголоса посовещались между собой. Затем тот, которого называли капитаном, выбрался из машины и, не оборачиваясь, зашагал в сторону вокзала.

— Поезжайте прямо, Юзеф, — приказал поручик. Шофер молча тронул машину с места. Через пару кварталов поручик велел свернуть налево и, когда джип поравнялся со Стрелковой, приказал остановиться.

— Поезжайте за водкой, — сказал он, протянув шоферу пачку денег. — Заскочите на базар за зеленью. Через два часа жду вас вон в том доме. Ясно? Впрочем, погодите уезжать.

Шофер кивнул. Поручик вылез из машины и с саквояжем в руке подошел к дому, о котором только что говорил шоферу. От калитки оглянулся и кивком дал шоферу понять, что тот может ехать.

Когда два часа спустя шофер постучал в калитку из дома на стук вышел сначала пожилой сутуловатый мужчина невысокого роста с угрюмым, явно кавказского вида лицом. Увидев шофера, молча кивнул и опять скрылся за дверью.

Появившийся вслед за этим поручик был уже явно навеселе.

— Привез? Молодчина! — Забрав два полных бумажных пакета, мотнул головой в сторону перекрестка. — Отгоните туда машину и ждите. Есть хотите?

Шофер был голоден, но отрицательно покачал головой. — Тогда ждите, — повторил поручик и ногой отворил калитку. Ждать пришлось довольно долго. Уже смеркалось, когда на улицу наконец вышли капитан с поручиком и с ними девушка в элегантном шелковом платье и туфлях на высоких каблучках.

Оглянувшись на калитку, она помахала рукой и что-то крикнула. Что, шофер не расслышал, разобрал только «Мадам Гриша» и удивился так как маячившая за калиткой фигура принадлежала явно мужчине.

Подъехав шофер окончательно убедился, что был прав: возле калитки стоял давешний угрюмый кавказец. Одно из окон дома было открыто настежь и за тюлевой занавеской наигрывал патефон.

Гости в отличии от хозяина были изрядно навеселе, громко переговаривались между собой, шутили и смеялись. — Поедем ко мне, Янек. — обратилась девушка к капитану. — Я сегодня свободна, посидим у меня в номере, вспомним Варшаву…

Капитан взглянул на часы.

— Ну что ж, час в нашем распоряжении, пожалуй, есть. Как вы считаете, Лещинский?

— Все полтора! — выпалил поручик. Капитан поморщился и распахнул дверцу.

— Прошу пани Ядвига!

Теперь шофер узнал ее. Это была варшавская певица Ядвига Бельская.

— В гостиницу «Националь»! — скомандовал капитан, усаживаясь рядом с певицей. Поручик устроился на переднем сидении и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

— Саквояж!

— Идиот! — мгновенно протрезвев, процедил сквозь зубы капитан. — Вам что, его цепью к руке приковывать надо?!

— Прошу прощения, пан капитан. Запамятовал, — пробормотал поручик, вываливаясь из машины.

— Насколько я понимаю, Янек, — язвительно заметила Бельская, — речь идет о саквояже с консервами, которыми вы обещали меня одарить?

— Консервами? — недоуменно переспросил капитан и тотчас спохватился. — Да, конечно, пани Ядвига. Не такое теперь время, чтобы разбрасываться продуктами. И все же стоило ли так горячиться из-за нескольких банок американской тушенки?

— Вероятно, вы правы. — Вержбицкий выглянул из машины. — Я действительно перегнул палку. Но порядок есть порядок. На то мы и военные. Ну что? — Вопрос относился к поручику. Тот распахнул дверцу и поставил злополучный саквояж между сиденьями. В саквояже что-то приглушенно звякнуло.

— Все в порядке, пан капитан. Можете не тревожиться. — И в ответ на не по ученный взгляд Вержбицкого добавил: — Прихвати пару бутылок коньяка. — Поручик хохотнул. — Мадам Гриша не обеднеет. Едем?

— Едем! — буркнул капитан. Машина тронулась. — Я, кажется, наговорил лишнего, пан поручик. Прошу извинить.

— Ерунда! — отмахнулся Лещинский. — А знаете, чем был занят наш портняжка? Пересчитывал деньги у открытого сейфа! Вылитый скупой рыцарь.

— Сейфа? — изумился капитан. — У этого скряги есть сейф? Есть, — кивнул поручик. — Старинной работы. Вместительный, как шифоньер. Теперь такие уже давно не делают.

— И где же он его прячет?

— В стенном шкафу, за одеждой. Видели бы вы его лицо, когда он меня узрел! С перепугу даже денег за коньяк не взял.

— Вот вам и скупой рыцарь! — рассмеялась певица. На шофера никто из них не обратил внимание. Он для них не существовал.

Вечером следующего дня капитан Вержбицкий вызвал к себе шофера.

— Поедете в Ташкент. Юзеф. По пути захватите с собой хорунжего Михальского и подхорунжего Плашкевича. Они ждут вас в казарме. Выполняйте все распоряжения Михальского. Вы меня поняли?

— Понял, пан капитан.

— Ступайте, Юзеф.

— Можно вопрос, пан капитан?

— Я слушаю.

— Мы уходим на фронт?

— Не терпится схватиться с немцами? — усмехнулся Вержбицкий. — Такая возможность вам представится. А пока что мы перебазируемся на Ближний Восток. Есть еще вопросы?

— Нет.

— По-моему вы что-то не договариваете.

— Нет, пан капитан. — Лицо шофера было бесстрастно. — мне все понятно. Разрешите идти!

— Идите, Якубович.

Капитан проводил его взглядом до двери, сел за стол и задумался. Потом досадливо поморщился, махнул рукой и, достав из ящика стола папку с документами, углубился в их изучение.

Заказчицы Абрамяна в течении трех дней не могли застать его дома. Небывалое событие! Он всегда отличался пунктуальностью и уж что-что, а заказы выполнял в срок.

— Что могло случится с Мадам Гришей? Ума не приложу! — сказала одна заказчица другой.

— Очень даже странно! — ответила та. — Может он заболел?

Спросили у соседей. Те не могли сказать ничего определенного.

Одна из заказчиц — Ида Яковлевна Брукис — обратилась в отделение милиции. На место был отправлен дежурный наряд. Дверь с улицы была заперта на ключ. Дверь на террасу закрыта на внутренний крючок. Однако соседнее с ней окно было только прикрыто…..

Оперуполномоченный уголовного розыска Сидоров влез в квартиру через окно открыл дверь, выходившую на террасу. Страшная картина предстала перед работниками милиции. Абрамян был мертв. Смерть наступила в результате удушения, однако предварительно его явно пытали. Лицо погибшего было изуродовано до неузнаваемости.

Кругом лежали разбросанные вещи. У кухонной плиты справа была поднята доска пола и сделан небольшой подкоп под плиту, откуда, вероятно, и были извлечены злоумышленниками спрятанные хозяином ценности. Это подтверждалось обнаруженной на полу, рядом с поднятой доской золотой пятирублевой монетой…

Преступники унесли все ценности, а также отрезы, оставленные заказчицами. Шкаф, в котором они хранились, был пуст.

Пуст был и сейф, замаскированный в платяном шкафу. Дверца раскрыта, в замочной скважине торчал ключ.

На столе возле тарелки с остатками салата стояла початая бутылка спирта и еще пустые бутылки из-под французского коньяка. Судя по количеству фужеров и вилок, грабителей было двое.

Экспертиза дала заключение, что смерть Абрамяна наступила за трое суток до обнаружения трупа…

Прошло четыре года. Много версий было отработано в интересах раскрытия этого преступления. Проверяли вероятных убийц. Арестованных по другим делам допрашивали с учетом возможной их причастности к убийству. Ориентировали места лишения свободы с просьбой выяснить, не причастен ли кто-то из осужденных за другие тяжкие преступления к настоящему делу…

Дело переходило из года в год в числе «нераскрытых убийств прошедших лет». К нему не привыкли, о нем думали, над ним работали. В уголовном розыске дела по раскрытию тяжких преступлений не предаются забвению.

Наступил 1946 год…

И вдруг звонок по телефону начальнику уголовного розыска республики полковнику Туманову.

Звонят из первой горбольницы. Врач кардиологического отделения Хамидов.

— Товарищ полковник, пришлите, пожалуйста, кого-нибудь из ваших работников… По-моему, это по вашей части… Да-да, подробности узнаете здесь.

«Что там у них могло случиться» — подумал Туманов, поднимая трубку внутреннего телефона.

— Срочно Разумного ко мне. Жду.

Туманов опустил трубку на рычажки, но еще некоторое время не выпускал ее из пальцев, сосредоточенно глядя прямо перед собой. В дверь постучали.

— Войдите. — Полковник встряхнул головой и только теперь снял руку с телефонного аппарата. — Такое дело, Александр Александрович, звонили из первой городской больницы. Знаете, где это?

— На Иски-Джува?

— Да. Так вот поезжайте туда. Разыщите врача Хамидова.

— Его встретил молодой человек, с интересным интеллигентным лицом и выразительными глазами.

— Вы из уголовного розыска?

— Да. — Разумный предъявил удостоверение.

— Я — Хамидов. Пойдемте.

В свежевыбеленном кабинете заведующего кардиологическим отделением навстречу им поднялась из-за стола немолодая, красивая женщина.

— Хайдарова, — представилась она, пожимая руку Разумного. — Дело вот в чем. Четыре дня назад в отделение поступил больной Юзеф Якубович. Инфаркт миокарда. Мы боремся, делаем все… А он волнуется, твердит одно и тоже: «вызовите уголовный розыск… Мне надо заявить».

Она помолчала, поправила белоснежную шапочку на голове и продолжила:

— Посоветовались с профессором Бахадыровым. Он сказал: «Медицина должна сделать все, что бы больной был спокоен, чтобы была создана обстановка, способствующая его выздоровлению». Вот мы и решили вас пригласить.

— Что известно о больном?

Юзеф Янович Якубович, 1897 года рождения, слесарь автобазы, уроженец Белоруссии, поляк… — прочла она выдержку из истории болезни.

— Понятно, — Разумный встал. — Не будем терять время. Думаю, что в беседе следует принять участие и начальник доктор Хамидов. Придется засвидетельствовать состояние больного…

На небритом, сухощавом лице больного засверкали глаза, когда врач представил ему работника уголовного розыска.

— Здравствуйте. Я готов выслушать вас, — сказал Разумный, садясь на стул. Приготовил бумагу и авторучку. Больной закрыл глаза. Через несколько секунд открыл их и произнес:

— Спасибо, что пришли. Слава божьей матери, что привела вас сюда. Хочу рассказать о себе, о моих прегрешениях. И о врагах, которые еще топчут вашу землю. Вашу и мою…

Он судорожно глотнул. Хамидов мягко взял его руки и стал щупать пульс.

— Нет, доктор, не волнуйтесь, я буду спокоен… Так вот, я родился в Западной Белоруссии. Окончил русскую школу. Отец был труженик. Честный человек. А потом… — Якубович помолчал, собираясь с мыслями.

Разумный вопросительно взглянул на врача, тот молча кивнул и отпустил руку больного. Якубович, казалось, даже не заметил этого.

— В общем, при диктатуре Пилсудского нам вколачивали в головы, что русские — враги поляков, что Советская Россия угрожает Польше, ну и так далее. За словами пошли дела. Началась травля, аресты, расправы над русскими. Отец не выдержал, вступился за соседа.

Забрали обоих, и больше мы отца не видели. А потом меня призвали в армию. Началась война с Советской Россией…

Больной опять судорожно глотнул и зажмурился. За окном прогромыхал грузовик. Якубович открыл глаза и глубоко вздохнул. Демобилизация. Возвращение домой. Бесконечные мытарства. Семья бедствовала, жили впроголодь. Казалось, хуже ничего быть не может… Но пришел тридцать девятый год. Германия напала на Польшу. Во время одной из бомбежек моя семья погибла…

— Говорите о главном, — мягко попросил Разумный. — Не отвлекайтесь на воспоминания.

— К началу нападения Германии на СССР мне сказали: ты поляк, можешь вступить в армию Андерса, будешь воевать против немцев. И я пошел. Служил шофером при штабе армии Андерса… Не раз возил капитана Вержбицкого и поручика Лещинского в Ташкент, в дом на Стрелковой улице. Чаще всего они были в штатском. Почему — я тогда не знал. Он помолчал.

— Знаете, что было в том домике? Там офицеры встречались со своими людьми. О чем они говорили, я понятно, не знал. Догадывался, но полной уверенности не было. Понял, когда узнал, что мы воевать рядом с русскими не будем, а уедем к англичанам на Ближний Восток.

Он опять замолчал, закрыл глаза и откинулся на подушку. Разумный вопросительно взглянул на врача, но больной заговорил опять:

— А мне не хотелось уезжать из Советского Союза. Я хотел воевать против фашистов. Перед самым отъездом мне пан капитан сказал, что я вечером повезу в Ташкент хорунжего Михальского и подхорунжего Плашкевича. Все должны быть в штатском… Буду ждать их, где укажут, хоть до утра, если будет нужно. А потом должен их привезти в целости и сохранности. И вот, я их повез обратно глубокой ночью. Михальский успел подвыпить, он это любил. И тогда начинал болтать обо всем, что приходило в голову.

С того самого момента, как больной Якубович произнес слова «домик на Стрелковой», Разумный насторожился и старался не пропустить ни единого слова.

— И вот я уловил слова Михальского: «…отмаялся наш друг! Вечная ему память! Вещички нам пригодятся, а золото придется отдать пану капитану…» И я понял, что совершено преступление, соучастником которого я невольно стал…

— Может быть, закончим беседу? — сказал врач. — Вы устали, больной.

— Нет, нет, я не рассказал самого главного! — быстро ответил тот. — Через два дня у меня резко повысилась температура. Пан доктор сказал: в больницу, в инфекционную больницу! У меня оказался сыпной тиф. Был между жизнью и смертью полтора месяца. А когда меня выписали, в Янгиюле штаба Андерса уже не было.

Эшелоны с войсками ушли…

Обрадовался. Хотел поступить в Красную Армию. Не взяли. Сказали — иностранный подданный. Потом хотел поступить в польскую дивизию имени Костюшко — сломал ногу, не взяли… Устроился на работу, получил жилье. Добился советского гражданства… Все хотел пойти заявить о словах Михальского. Но кого и где будут искать?.. А потом…