Метро 2035: Черноморье

Я качаю головой:

– Ты не выберешься из города и пожалеешь, что осталась жива.

– Я сделаю это быстро, – после паузы длиной в вечность внезапно пересохшим голосом хриплю я. – Пожалуйста, повернись лицом к стене.

– Ган?!

– Пожалуйста. Ты знаешь, выхода нет.

– Увидимся в другой жизни, – сквозь слезы шепчет она, – ты никогда не искупишь свои грехи.

Выстрел. По стене расплывается алое зловещее пятно, клякса, которую хочется вытереть, отмыть тряпкой с мыльным раствором. Я знаю, что эта картина навечно останется со мной, как и много других, подобных ей, в душе эту кляксу не отмыть никогда. Роксана медленно оседает на кровать, заваливается набок, и ее застывшие глаза с болью и укором в последний раз заглядывают в мое нутро, пробирая до озноба.

Ган замахал руками и попятился, споткнулся о ведро у входа, оно загремело по полу, рассыпая полусгнившие овощи. Чертыхаясь, мужчина выскочил из жилища, озираясь как бешеный.

– Ты чего? – Она стояла на пороге, замусоленной тряпкой прикрывая грудь. – Голых сисек не видел, что ли?

Ган вылупился на нее, как на прокаженную. Смотрел в упор и не видел. Перед глазами застыла совсем другая картина: забрызганная кровью шероховатая стена.

Он и не понял, как очутился возле выхода из первого резервуара – шагнул на палубу, прислонился лбом к стенке. Металл в тени был прохладным, немного отрезвил его, привел в чувство.

– Сука, – погрозил мужчина кулаком непонятно кому. То ли туману, то ли себе, то ли девушке из Улья. А длинный день только расцветал, и до заката было еще далеко. Море продолжало шевелиться лениво, будто находясь в царстве Морфея.

Глава 6

Пираты

Ган сидел за барной стойкой, составленной из металлических бочек. Он все-таки вернулся в Улей, в первый резервуар. Вернулся потому, что остро захотелось выпить чего-нибудь крепкого, а это было единственное место, где наливали. В бар он заглянул на следующий день после работы – Бобр позволил ему вернуться в цех. Здесь было немноголюдно, да и выбор напитков оставлял желать лучшего. Над головой, на втором этаже, ходили, стучали по настилу, бухали башмаками и шаркали самодельными сандалиями из резины, это раздражало. Ему бы уединиться, не видеть лиц, но в каюте спокойнее не было. Куда-нибудь на воздух бы с бутылочкой крепкого. И чтобы люди были, но в отдалении, не беспокоили.

Бутылочка хорошего крепкого в баре Улья стоила целое состояние. Столько Ган еще не заработал в цеху. За дневную смену платили один кусок медной проволоки. Толстая проволока, нарезанная равномерно на кусочки, была основной валютой в Черноморье за неимением ничего более подходящего. Баржа перевозила много проволоки, поэтому запасы были.

За бутылку коньяка сомнительного бренда, стоящего на полке за спиной бармена, пришлось бы отвалить ни много ни мало а шестьдесят кусков проволоки – его двухмесячную зарплату. При этом не было никакой уверенности, что в стеклянную тару не налита бормотуха, подкрашенная чаем или красителем.

Стоял и виски, за бутылку которого пришлось бы отработать полгода на барже. Односолодовый «Гленфиддик», и в прошлой жизни обошедшийся бы в приличную сумму. А всякое безымянное пойло, разливаемое из пластиковых бутылок, стоило в десятки раз дешевле.

Пойла Гану не хотелось, он пересчитал в кармане кусочки меди. Выходило, что мог себе позволить рюмку-другую не самого плохого напитка.

Он ткнул пальцем в нижнюю полку, где красовались полупустые бутылки отечественных и почти отечественных напитков.

– Плесни армянского.

Десять «медяков» легли на стойку, звякнули о металл, рассыпались.

Бармен сгреб, не глядя. Наверное, быстро умел считать. Вытянул пробку из бутылки, выбрал из стаканов, стоящих пирамидкой в углу, более-менее чистый, понюхал его, остался доволен. Налил на два пальца и подвинул посетителю.

– Что-то не припоминаю тебя, а память не подводила раньше. Первый раз в баре, что ль?

Гану не хотелось рассказывать свою историю – как его нашли местные, вытащив из воды, как он потерял память. Поэтому он просто кивнул и ответил:

– Первый раз.

Карамельная жидкость в стакане с непривычки шибанула в нос. Но терпкий запах спустя минуту сменился мягким древесным ароматом. Ган аж зажмурился от удовольствия. Он понятия не имел, пил ли такое когда-либо и выпивал ли раньше вообще. Но запах что-то навеял. Мужчина сидел и ждал, что вот-вот память очухается и воскресит какое-нибудь событие – как он с друзьями или в одиночестве потягивал виски уютным вечером. Но хера с два!

Ган глотнул из стакана – с душой, выпив почти все. Горло обожгло, по телу разлилось приятное тепло. Виски отдавал дубом, свежей травой и нотками груши. Показалось даже, что похож на настоящий. Стало чуть спокойнее на душе, но вряд ли то успел подействовать алкоголь, да и объем выпитого не позволял захмелеть. Просто картина была успокаивающая: солидный бармен натирает ту немногую посуду, которая у него есть. Рядом – никаких выпивох, соседние стулья пусты, никто не лезет в душу, не болтает о глупостях.

Пересчитал «медяки», на вторую порцию не хватало. Он тоскливо посмотрел на бутылку, бармен заметил этот жест, взглянул на его руку.

– Сколько там?

– Пять.

– Давай сюда, налью вторую за полстоимости. Только смотри, в качестве исключения.

Опрокинул очередные пятьдесят грамм в стакан. Может и поменьше даже, на глаз.

– Откуда достали? – Ган обвел рукой полки.

– Что-то с лайнера осталось, что-то с берега, когда еще под ними были. Редко пьют то, что подороже. Вот и стоит. В основном просят сивуху местную, которую сами гнать научились. А ты, я вижу, разбираешься?

– Просто не хотелось, чтобы башка наутро трещала, и травануться неохота вашей разбодяженной херней.

Бармен насупился.

– Хоть и сами ее гоним тут, но по всем правилам, не звезди о том, чего не знаешь.

– Ладно тебе, – примирительно сказал Ган. – Не хотел обидеть.

Второй стакан зашел еще лучше. Он просто сидел, расслабившись, ни о чем не думая. Уже не беспокоил топот наверху, сделался немного тише. Сейчас вообще все его переживания казались пустяком, даже бредом. Переутомился небось, почудилось всякое, с кем не бывает. Слишком неправдоподобно – какая-то шлюха, какой-то агент, млять, мужик в прицеле винтовки. Ересь! Какой, на хуй, агент?!

Сзади раздался скрип, Ган медленно обернулся. Скорее всего, новые посетители пришли. Но никого не было, только покачивалась дверь, которую он раньше не приметил. «От сквозняка, наверное». Может, это был ход на склад или там жил бармен. Но неожиданно эта дверь в баре заставила его кое-что вспомнить.

– Кто же ты, парень в маске?

– Я тот, кто пришел по душу Палача, – я киваю на неприметную дверь, ведущую в подсобку, – а маска – всего лишь твой билет в этот мир. Пока на мне маска, ты остаешься живым.

Бармен хмыкает и продолжает натирать алюминиевые гнутые кружки грязной, вонючей тряпкой.

– Не понимаю, о ком ты говоришь. Это мое заведение, и я тут один.

– Говорят, если человек лжет, он не смотрит в глаза. Но ты отменно научился лгать.

– Слушай, я уже прилично пожил на этом свете, всякого говна повидал, ты можешь меня убить – даже сделаешь мне одолжение. Но одно тебе скажу: мой бар – не убежище для изгоев, бомжей или преступников. Ты ошибся дверью и адресом, парень.

Я вижу, как его рука плавно ныряет под стойку. Что у него там? Ствол? Как быстро сможет он вскинуть руку и выстрелить? Вряд ли он станет стрелять сквозь мощную деревянную стойку. Пару минут мы играем в гляделки, изучаем друг друга. Мой ствол против его возможного ствола, моя реакция против его реакции. Два неизвестных в уравнении.

– Ладно, – похоже, он сдается, – Палач был когда-то здесь, но я его выгнал давно, я больше не сдаю ему комнату. Он – нежеланный гость в этом заведении.

Я поправляю свободной рукой немного съехавшую в сторону маску – обычная пидорка с тремя прорезями для глаз и рта, натянутая до подбородка.

– Уже лучше, а говорил, что не понимаешь, о ком я.

– А я должен всем незнакомым сливать информацию?

– Ну, слил же в итоге, или я знакомым стал? – Я не свожу глаз с оппонента, слежу за мельчайшими его движениями.

– Аргумент в руке убедительный.

– Значит, я могу проверить? – киваю на дверь в подсобку. – И там никого не будет?

Бармен кивает. Не очень уверенно, на мой взгляд.

– Тут такое дело, тебе придется оторваться от своего увлекательного занятия и выйти ко мне, сюда. Как-то нет желания разворачиваться к тебе спиной.

Бармен смотрит на меня, минута тянется, как бесконечность, песчинки в часах времени падают медленно, намного медленнее, чем хотелось бы. Затем он неторопливо выходит из-за стойки. Руки у него пусты, он демонстрирует ладони, я вижу, что на правой руке не хватает одного пальца.

– Встань здесь, – я тыкаю стволом в столик напротив подсобки. Бармен нервно перемещается туда, куда я указал. Его уверенность и наглость тают на глазах, растворяются в полутемном помещении бара.

– Да не ссы, чего боишься, не трону. Проверю и сразу уйду. Ну-ка, открой дверь.

Бармен затравленно смотрит на меня. Для убедительности я направляю ствол ему в грудь.

– Открой, мать твою, дверь.

Лицо его белеет, губы начинают дрожать. Он пытается что-то сказать, но потом разворачивается и движется к подсобке, а затем рывком открывает дверь.

Выстрел. Летят щепки, перекошенное в немом крике лицо бармена запрокидывается назад, его грудь разрывает крупнокалиберной дробью.

– Сука!

Я успеваю выстрелить два раза поверх его плеча в темноту подсобки. «Макаров» выплевывает свинец равнодушно и немного брезгливо, с глухим чавканьем пули входят в того-кто-прячется-в-темноте. Сдавленный стон. Я отбрасываю в сторону тело бармена и врываюсь в пыльную каморку, здесь на тряпье корчится человек. Даже во мраке видно, что это Палач.

– Ну, здравствуй, – говорю я ему. – Пламенный привет от Кардинала, подвел ты его.

Хлопок выстрела, и Палач навсегда затихает, пуля прекращает мучения предателя Тайной Канцелярии, зачинщика недавнего бунта против Южного Рубежа.

Сейчас не было никакой паники. Коньяк подействовал успокаивающе. Все показалось таким обыденным, как будто так и должно было быть. Посмотрел еще один кусочек «кино» и пошел дальше по своим делам. Даже думать о нем не стал – задолбало. Ган еще побродил по палубе, сгонял до одного рабочего из цеха и занял у него «медяков». Пообещал скоро отдать. Затем догонялся в баре – уже дешевым самогоном. Трепался о чем-то с барменом и еще одним посетителем, который пришел позже. Сам и не заметил, как подошло время закрытия. Ночью бар не работал, все-таки жилые помещения рядом, народу надо спать – кому на работу утром, у кого другие дела.

Потом снова была палуба, туман подошел почти вплотную. Но Ган смело взглянул на него, показал неприличный жест и загоготал, довольный. Сейчас и море было по колено, и живность в нем не пугала, и туман был просто туманом и ничем больше.

Голова болела, но терпимо. Он был хмурым с утра, и механическая работа по заделке небольшой течи на барже пришлась как нельзя кстати. Течь устранили, воду вычерпали. Хоть затонуть баржа и не могла – сидела на банке давно. Но лишняя сырость в помещениях не нужна, появится плесень попробуй ее выведи. Тем более тут стояла часть цистерн, в которых хранилась питьевая вода. Пресная вода была на вес золота, раньше поставляли с побережья, но сейчас поставки прекратились по известным причинам. Запасы еще оставались, но быстро таяли. Скоро понадобится плыть к берегу, и желательно подальше от поселений, входящих в состав Южного Рубежа. Можно нарваться на вооруженный патруль. Собирали и дождевую воду – натягивали парусину и брезент, выставляли на палубу бочки, когда с неба капало.

Думать ни о чем не хотелось. Если вчера этому поспособствовал алкоголь, то сегодня просто внутри было хмуро – так же, как и снаружи. Небо заволокло тучами, клочья тумана находились в движении, сразу не распознать было, где он переходит в небесную высь. Хотелось слать на хер всех желающих поговорить. Ган сдерживался – ведь эти добрые люди не заслужили такого отношения. Но они все понимали, увидев его состояние, уходили и не приставали больше с разговорами.

В обед пришел на баржу Адмирал. Они с Бобром долго разговаривали о чем-то вдали, смотрели на лайнер, жестикулировали. Наконец, видимо, пришли к решению. Явно обсуждали серьезные вещи – Ган увидел, насколько сосредоточен был Адмирал, когда проходил мимо. Даже забыл поздороваться с рабочими, хотя всегда был приветлив.

А потом небо разродилось, обрушило все то, что копило в себе полдня. Ливень вышел затяжным, огромные струи воды заливали палубу; черноморцы быстро выкатили бочки, сняли с них крышки, развернули брезент, с помощью нехитрого желоба вывели водосток в цистерну. С дождем полегчало на душе, дышаться стало легче, ливень охладил металл, нагревшийся за летний день.

В шуме дождя не сразу стал слышен колокол. Его бой сливался со стуком барабанящих капель. Ган оторвал глаза от верстака, вслушался, повернулся к другим рабочим:

– Тревогу бьют?

Появился Бобр, крича и махая руками:

– Пираты! На этот раз серьезно!

Османы воспользовались пеленой дождя и уверенностью черноморцев, что в такую погоду вряд ли кто сунется к ним. Подкрались близко, вынырнули будто из ниоткуда. Атаковали с разных сторон. Когда их длинные лодки ткнулись в борт танкера и баржи, заулюлюкали, заорали как оголтелые. Полетели крючья с веревками, зацепились за борт. Хлынула лавина смуглых разношерстных пиратов. Неизвестно, кто додумался прозвать их османами. Вряд ли это были дальние потомки жителей Османской империи, скорее, как и раньше, набирались из всякого отребья любой национальности. При этом пираты умели драться и часто бесстрашно лезли в бой.

Издали донеслась пулеметная очередь. Это был тот особый случай, когда необходимо было использовать МТПУ. Пули выкосили целый ряд напавших на танкер, прошлись по одной из лодок. С десяток тел осталось лежать на палубе. Бобр бросил обрез Гану:

– Умеешь пользоваться?

Тот кивнул. Осмотрел оружие. Ствол был явно спилен кустарным способом – напильником или ножовкой. Обработка была грубой. Такой дефект дульного среза может сослужить плохую службу. Грубые заусенцы способны навредить пуле и повлиять на точность.

– Не до жиру, основной арсенал на танкере, а нам баржу сначала бы очистить. А там у них пулеметы.

Что есть, то есть. Ган переломил обрез, схватил из коробки со стола горсть патронов, вогнал два в «коротыш». На выходе выскочило прямо перед ним чудо: глаза навыкате, в руках ножи, орет что-то. Ткнуло в него ножами, он еле увернулся и разрядил обрез прямо нападавшему в лицо. Пыхнуло пламенем, отдача рванула кисть. Лопнула голова пирата, как спелый арбуз. Кровь вперемешку с мозгами забрызгала стены и пол.

Ган дослал один патрон и выскочил на палубу. Одежда быстро стала мокрой. Пелена дождя мешала хорошо видеть, хлестало сильно. Ботинки потяжелели, но снимать их не рискнул – скользко будет на палубе. Вокруг пахло смертью. Стонали раненые, валялись изрубленные, искромсанные тела как черноморцев, так и пиратов. Он выстрелил еще раз, и еще. Добил оглушенного пирата на своем пути, еще одного пинком отправил с палубы в воду.

В спину прилетело что-то тяжелое. Ган не удержался, кувыркнулся вперед, больно ударился челюстью. Обрез отлетел далеко.

– Ч-черт! – Он обернулся и увидел приближающуюся махину. Здоровенный пират лыбился, вся его морда была украшена шрамами, в руках-лапах он сжимал то ли кувалду, то ли молот.

«Повезло, что не в голову прилетело. И на излете, похоже. Не так больно». Пират не торопился, он знал, что победа будет за ним. Ган ощупал пояс, кукри остался в каюте, видимо. Не взял с собой с похмелья, хотя обычно таскал почти всегда. Глаза ни за что не зацепились на палубе.

Здоровяк приблизился, замахнулся. Очередь прошила палубу рядом с Ганом, дернулась выше и разворотила грудь пирату. Сквозь дыры в теле можно было увидеть море за его спиной. Мужчина оттолкнул тело, и оно кулем рухнуло на край борта, скользнуло в воду на корм рыбам.

Не время было прохлаждаться. Ган понесся вперед, прыгнул сзади на пирата, теснящего черноморца кустарным ятаганом. Повалил его наземь, прижал к палубе вместе с оружием, заломил голову в удушающем захвате. Пират захрипел, попытался сначала высвободить ятаган, потом скинуть со спины врага – не вышло. Хрустнули позвонки, обмяк противник.

Это только раззадорило Гана, он бросился дальше, уже вооруженный. Проткнул двоих, прыгнул вперед. Вот он уже у мостика, по обе стороны которого бушует сражение. Нападающие дрались неистово, и так же неистово дрались обороняющиеся, понимая, что отступать им некуда.

И все же пираты дрогнули. Пулеметы и другое огнестрельное оружие сделали свое дело. Оставшиеся в живых враги ретировались быстро. Они отступали, продолжая терять людей. В живых оставалась максимум треть. Уплыть удалось еще меньшему количеству – одну из лодок потопил МТПУ, патроны в этот раз решили не экономить, чтобы отбить у захватчиков желание возвращаться.

Потери среди черноморцев были существенными. Двенадцать убитых и два десятка раненых.

Поздно вечером Ган нашел Натуралиста на носу танкера. Все руки его были в порезах, а левый глаз заплыл. В битве досталось и ему, но он был жив и все конечности – на месте. Скромно похвалился, что собственными руками убил пять гадов, посмевших приблизиться. Ган смотрел на бородача и видел хорошего человека, который дрался за свой дом. На его стороне была правда. А почему дрался он? Неужели только за свою жизнь? Или за этих отважных мужиков, застрявших посреди моря, тоже?

– Мы поймали языка, – поведал Натуралист, – он нам рассказал, что предыдущие пираты были разведчиками и натолкнулись на нас случайно. А плыли к берегу. Увидели корабли и подумали, что они пусты. А когда встретили отпор, то отступили и привели отряд намного крупнее. Тогда мы не стали стрелять, поэтому османы решили, что у нас нет огнестрельного оружия. Посчитали, что будем легкой добычей для них.