Восточно-западная улица. Происхождение терминов ГЕНОЦИД и ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

К тому же профессор Баран полагала, что Макаревич принадлежал «к правому крылу» и отвергал договор о меньшинствах 1919 года как дискриминационный в отношении поляков. Меньшинства получили право апеллировать к Лиге Наций, если нарушались их права; поляки такой возможностью не располагали.

Макаревич был националистом, а еще он оказался выжившим там, где другие погибли. В 1945 году КГБ арестовал его и отправил в Сибирь, но благодаря заступничеству группы польских профессоров Макаревич был освобожден, вернулся уже в советский Львов и продолжал преподавать на юридическом факультете. Он умер в 1955 году{290}.

– Хотите посмотреть аудитории, где занимались Лаутерпахт и Лемкин? – предложил мне декан. Да, ответил я, очень хочу.

Юридический факультет Лемберга. Юлиуш Макаревич (с бородой) – в центре, во втором ряду. 1912

Бывший корпус юридического факультета. Львов, улица Грушевского, 4. 2012

64

На следующее утро я встретился с Зоей на проспекте Шевченко под сенью памятника Михаилу Грушевскому, самому известному украинскому историку ХХ века. Мы стояли возле здания, где некогда располагалось «Шотландское кафе» и в 1930-х годах собирались ученые решать сложные математические задачи. Зоя привела с собой аспиранта по имени Роман: он отыскал полный список предметов, которые Макаревич вел с 1915 по 1923 год в аудитории № 13 в старом здании юридического факультета по адресу Грушевского, 4 (ранее – улица святого Миколая). Короткая прогулка пешком – и мы стоим перед импозантным трехэтажным зданием XIX века, в имперском стиле, с двухцветным фасадом: первый этаж кремового оттенка, верхние крашены охрой. На стене у входа – несколько табличек с именами знаменитостей, входивших в эти двери, но ни Лаутерпахта, ни Лемкина, ни других известных юристов среди них нет.

Темные помещения кое-как освещались свисавшими с потолка стеклянными шарами – достаточно, чтобы разглядеть запущенные аудитории, потрескавшуюся и облупившуюся краску на стенах. И все же нетрудно было вообразить, как студенты-правоведы искали в этом храме порядка и правил убежища от холода и конфликтов, завладевших городом. Теперь здесь располагается факультет биологии, декан которого принял нас и проводил в зоологический музей на верхнем этаже. Замечательная коллекция была собрана еще в австро-венгерскую эпоху. Пять залов, наполненных мертвыми артефактами. Мотыльки и бабочки, затем рыба, в том числе ужасающий Lophius piscatorius, морской черт со свирепым оскалом. Стайка ящериц и рептилий, за ними – скелеты млекопитающих, больших и малых; чучело пеликана глазеет в окно с видом на город, фантастические обезьяны карабкаются на стены, птицы всех цветов и оттенков, форм и размеров свисают с потолков и красуются в стеклянных гробах; тысячи яиц, скрупулезно рассортированных по виду, размеру и стране происхождения. Парит орел, ярко-белые совы следят за его полетом. Мы полюбовались Schlegelia wilsonii, райской птицей, пойманной в Папуа – Новой Гвинее в XIX веке. Удивительной красоты создание.

– А эти птицы вдохновили новую моду на шляпы в Австро-Венгрии, – пояснил наш гид.

На головах у маленьких черно-желтых птичек – два пера, закручивающихся спиралью, одно влево, другое вправо. В этом выпавшем из истории месте особенно остро чувствовалось отсутствие во Львове музея пропавших горожан, тех, кого давно здесь нет, – поляков, евреев и армян. Зато сохранились великолепная зоологическая коллекция да воспоминания о шляпах, которые носили те, кого уже нет.

Затем нас повели в аудиторию, где учился знаменитый украинский писатель Иван Франко. Она сохранилась в том виде, какой имела в начале ХХ века. Франко, украинский писатель и политический деятель, умер в Лемберге в 1916 году в отчаянной нищете. Теперь на другой стороне улицы, напротив кабинета декана Шуста, стоит памятник ему, и аудитория носит его имя. Постучав, мы вошли. Лекция прервалась, студенты обернулись к нам. Аудитория выглядела так же, как при Лаутерпахте и Лемкине: ряды деревянных скамей, окна во внутренний двор. Яркие солнечные лучи пронзали помещение, конкурируя со светом восьми медных люстр, свисавших с потолка. Изящная и простая комната, светлая, просторная. Место, предназначенное для учебы, – место порядка и спокойствия, структуры и иерархии.

В подобной – а может быть, и в этой самой – аудитории Лаутерпахт и Лемкин изучали право. Осенью 1918 года в этом здании Макаревич прочел последнюю лекцию по уголовному праву Австро-Венгерской империи. В ноябре, когда город захлестнуло насилие, Лаутерпахт уходил с баррикад, чтобы посидеть в такой аудитории. В тот месяц власть менялась еженедельно: австрийцы – поляки – украинцы – снова поляки. Город переходил из рук в руки, а профессор Макаревич продолжал преподавать уголовное право империи, переставшей существовать.

Schlegelia wilsonii. Биологический факультет. Львов. 2011

Четыре года спустя, когда на той же деревянной скамье сидел Лемкин, Макаревич вел уже польское уголовное право. Изменилось и освещение – Лаутерпахт посещал занятия в 10 утра, а у Лемкина Макаревич стоял вечером, в пять, – но не менялась аудитория № 13. Можно уподобить ее графу Морстину, престарелому губернатору Галиции из рассказа Йозефа Рота «Бюст императора», который совершал ежедневный обряд перед бюстом императора Франца Иосифа спустя много лет после смерти последнего австрийского правителя. «Монархия, моя старая родина, была большим домом со множеством дверей и комнат для всех людей», – рассуждает граф{291}. Но ныне «дом разделили, разбили и разрушили»[18].

Власть в городе переходила из рук в руки, но Макаревич вел свои лекции. Менялась страна, менялись правительства, и студенты, и сами законы, и все же аудитория № 13 пребывала неизменной. И в более поздние годы, в пору советских законов, а затем немецких указов Ганса Франка и снова советских законов, Макаревич корректировал свой курс с учетом новых реалий. Завершив лекцию, мастер выживания выходил из здания юридического факультета, шел по улице Драгоманова, мимо университетской библиотеки, поднимался в гору, к дому 58, который он выстроил для себя. Входил в дом и оставлял весь внешний мир снаружи.

65

В 1926 году Лемкин защитил диссертацию. Примерно в то же время он закончил перевод повести Бялика и книгу о российском и советском уголовном праве, предисловие к которой написал Юлиуш Макаревич{292}. Времена были тяжелые – как в политическом, так и в экономическом смысле: маршал Пилсудский совершил переворот и сверг демократически избранное правительство. Однако альтернатива – национальные демократы Дмовского, антисемиты – казалась Лемкину еще хуже.

Через две недели после переворота внимание Лемкина привлекло очередное политическое убийство, касавшееся его довольно близко: жертвой стал антибольшевистский глава недолговечной Западно-Украинской народной республики, провозглашенной в 1918 году и тогда же скончавшейся. Генерал Симон Петлюра был застрелен в Париже на улице Расина. Что еще хуже, убийцей оказался Самуил Шварцбард, еврейский часовщик, решившийся отомстить за еврейские погромы, инициатором которых он считал Петлюру. Суд над Шварцбардом превратился в очередную сенсацию – спустя шесть лет после дела Тейлиряна, – и Лемкин пристально следил за ним по газетным публикациям{293}. В числе свидетелей фигурировали знаменитые писатели: Израэль Зангвилл от обвинения, Максим Горький от защиты, но самые важные показания дала медсестра Хая Гринберг из украинского Красного Креста, заявившая, что своими глазами видела погром в феврале 1919 года, когда солдаты Петлюры убивали евреев под музыку военного оркестра.

Присяжным понадобилось меньше часа, чтобы объявить Шварцбарда невиновным, а его преступление непредумышленным. «Нью-Йорк таймс» сообщала, что в зал суда набилось четыреста зрителей – «белобородых евреев центральной и восточной Европы, коротко стриженных девиц-эмансипе и украинцев со славянскими чертами лиц», и все они приветствовали вердикт «криками “ура” в честь Франции»{294}.

Удовлетворен таким исходом был и Лемкин: «Они не могли ни осудить Шварцбарда, ни оправдать его», – писал он{295}. Невозможно карать того, кто мстил за «сотни тысяч невинных соплеменников, среди которых были и его родители». Но суд не мог и санкционировать «готовность брать закон в собственные руки во имя моральных устоев человечества». С точки зрения Лемкина, изящным решением было объявить Шварцбарда временно невменяемым и отпустить.

Лемкин следил за судом из Варшавы, где он в ту пору работал секретарем апелляционного суда (а до того недолгое время был секретарем суда и прокурором в Бережанах, в шестидесяти милях к востоку от Львова). Эти два процесса способствовали вызреванию его мысли под руководством профессора Макаревича. «Медленно, но верно», вспоминал он, в нем крепла решимость создать новые международные установления для защиты национальных групп. Работа в варшавском суде могла послужить для него отправным пунктом, а кроме того, для приобретения «влияния и последователей» он писал книгу за книгой{296} и заслужил репутацию ученого юриста – это способствовало карьере.

К тому времени как Гитлер пришел к власти, Лемкин уже шесть лет работал прокурором. Мальчик из деревни под Волковыском вошел в избранное общество польских юристов, судей и политиков. Он опубликовал книги о советском Уголовном кодексе, системе наказаний в фашистской Италии и о революционной польской амнистии{297} – в книгах его описательная сторона превалировала над анализом. Нашелся и новый наставник – Эмиль Станислав Раппапорт, член Верховного суда Польши, основатель Вольного польского университета в Варшаве, где преподавал и Лемкин.

В то же время Лемкин участвовал в работе Лиги Наций по созданию общего уголовного права, ездил на конференции, обрастал контактами по всей Европе. Весной 1933 года, обдумывая намеченную на октябрь встречу в Мадриде, он написал брошюру, предлагая новые международные законы для борьбы с «варварством» и «вандализмом»{298}. Эти законы нужнее прежнего сейчас, утверждал Лемкин, когда в отбрасываемой Гитлером тени множатся злодейства против евреев и других меньшинств. В «Mein Kampf» он видел «план истребления», и теперь, когда раболепный рейхстаг наделил Гитлера диктаторскими полномочиями, этот план мог быть осуществлен.

Лемкин, идеалист и практик, верил в способность правильных уголовных законов предотвращать преступления. С его точки зрения, договоры о меньшинствах были неадекватны, и он выдумывал новые правила, которые защитят «жизнь народов», искал способы предотвратить «варварство», уничтожение групп, «вандализм», то есть действия, направленные против культуры и исторического наследия{299}. Эти идеи не были совсем уж оригинальными – они проистекали из концепции Веспасиана Пеллы, румынского ученого, выдвинувшего идею «универсальной юрисдикции»: он предлагал наделить национальные органы всех стран правом судить за наиболее серьезные преступления (шестьдесят лет спустя «универсальная юрисдикция» в отношении пыток вынудила сенатора Пиночета предстать перед британским судом). Лемкин не ссылается на более раннюю работу Пеллы об «актах варварства или вандализма, представляющих общую угрозу», но признает, что именно его румынский предшественник составил список преступлений, к которым следует применять «универсальную юрисдикцию» (пиратство, рабовладение, торговлю женщинами и детьми, наркотрафик). Брошюру Лемкина опубликовало официальное издательство Лиги Наций – «Педон», располагавшееся в Париже на улице Суффло.

Лемкин должен был участвовать в Мадридской конференции в составе польской делегации, но перед самой поездкой Эмиль Раппапорт сообщил ему о внезапно появившейся проблеме: министр юстиции отказался включать его в делегацию{300}, и тут не обошлось без «Газета Варшавска», ежедневного издания, сотрудничавшего с Национально-демократической партией Дмовского.

Итак, в Мадрид Лемкин не попал, но все же надеялся, что там его предложение обсудят, что с этого начнется «распространение идеи». Протоколы Мадридской встречи подтверждают, что текст Лемкина там циркулировал, однако нет никаких следов его обсуждения.

Через несколько дней после конференции Германия объявила о выходе из Лиги Наций, а «Газета Варшавска» обрушилась персонально на «прокурора Лемкина»: «Нетрудно догадаться, какие причины побудили господина Лемкина предложить этот проект, – писала газета 25 октября, – ведь он принадлежит к “расовой группе”, коей в наибольшей степени угрожают “варварство и вандализм” в некоторых странах»{301}. Газета полагала «сомнительной честью» для Польши тот факт, что один из ее представителей, господин Лемкин, оказался «автором подобного проекта».

Прошел еще год, Польша подписала с Германией пакт о ненападении и отменила Версальский договор о меньшинствах. Министр иностранных дел Бек заявил в Лиге Наций, что Польша не собирается чинить зла своим меньшинствам, но добивается равного с другими странами положения: поскольку от тех не требуют особой защиты меньшинств, то и от Польши этого требовать странно. В тот момент, когда «Нью-Йорк таймс» сообщала о таком «дрейфе в сторону Рейха», Лемкин ушел с должности государственного прокурора{302}.

66

Лемкин обустроил кабинет на Иерусалимских аллеях в Варшаве и занялся частной практикой – консультировал компании. На этом поприще он достаточно преуспел, чтобы купить небольшой загородный дом, собрать коллекцию картин и переехать в апартаменты модернистского здания по адресу улица Кредитова, 6 – поближе к центру. Отсюда он управлял своей юридической фирмой (в 2008 году, когда на здание вешали табличку в память «выдающегося польского юриста и всемирно известного ученого», там находился офис партии Народного возрождения Польши – незначительного неофашистского объединения).

Лемкин старался выдерживать темп – публиковать по книге ежегодно{303}, сосредоточившись на реформе законодательства и терроризме. Эта проблема вышла на первый план в связи с многочисленными убийствами высокопоставленных лиц (убийство югославского короля Александра I в 1934 году – его сын и наследник престола Петр будет учиться в Кембридже у Лаутерпахта – оказалось первым политическим убийством, запечатленным на пленке). Контакты Лемкина расширялись, прибывали посетители из дальних стран, делали заманчивые предложения. Профессор Малькольм Макдермотт из университета Дьюка в Северной Каролине приехал в Варшаву, чтобы договориться о переводе одной из книг Лемкина на английский, и предложил ему место преподавателя в Дьюке{304}. Лемкин отказался: его мать настаивала, чтобы сын оставался в Польше.

Белла Лемкина часто приезжала в Варшаву. Летом 1938 года она выходила сына, заболевшего двусторонней пневмонией. Вернувшись в Волковыск, она рассказывала своему внуку, племяннику Лемкина Шаулю, какая у Рафала роскошная квартира и современный лифт в доме, как его уважает варшавская интеллигенция, сколько у него замечательных друзей. Самые важные люди прислушиваются к Лемкину и его выступлениям против «варварства и вандализма», говорила она мальчику. Шауль же потом вспоминал, что кое-кто, конечно, дядю слушал, но в целом тот сталкивался с жестким сопротивлением: ему твердили, что его идеи «принадлежат прошлому», а Гитлер, мол, разжигает ненависть лишь в политических целях – на самом-то деле он уничтожать евреев и не думает, – так что пора бы уважаемому юристу отказаться от «фантастических пророчеств».

В марте 1938 года Германия аннексировала Австрию. Через шесть месяцев британский премьер-министр Невилл Чемберлен согласился с требованием Гитлера отобрать Судеты у Чехословакии и передать Германии. В это время Лемкин по работе приехал в Лондон. В пятницу 23 сентября он обедал в клубе «Реформ» на Пэлл-Мэлл с Гербертом дю Парком, членом Апелляционного суда, и к ним присоединился Джон Саймон, канцлер казначейства. Саймон рассказал сотрапезникам о встрече Чемберлена с Гитлером и пояснил, что Британия предпочла пойти на уступки, потому что не готова к войне{305}.

Через неделю, после очередной встречи с Гитлером Чемберлен открыл знаменитую черную дверь дома № 10 по Даунинг-стрит и возвестил толпе, что мир обеспечен надолго. Народ Британии, сказал он, может спокойно спать. Но через год Германия напала на Польшу. В страну вошло полтора миллиона солдат вермахта, и с ними СС и гестапо, а самолеты люфтваффе наводили ужас на жителей Варшавы и Кракова, бомбили польские города, в том числе и Львов, и Жолкву. Лемкин задержался в Варшаве на пять дней и 6 сентября, когда немцы приблизились к польской столице, уехал в Волковыск.

Он пробирался по болотистому Полесью, к северо-востоку от Львова, когда небеса смолкли и бомбежки прекратились. Он оказался между немцами на западе и продвигающимися с востока советскими войсками. С независимостью Польши было покончено, страна была разделена надвое в соответствии с пактом, подписанным Молотовым и Риббентропом, сталинским и гитлеровским министрами иностранных дел. Британия и Франция тоже вступили в войну, а Лемкин тем временем двигался на север: хорошо одетый горожанин в очках с дорогой оправой, он опасался, что на советской стороне в нем распознают польского интеллектуала и «богача». Однажды советские солдаты его задержали, но юрист сумел отболтаться.

Добравшись до Волыни, он передохнул под маленьким городом Дубно. Его приняла семья еврея-пекаря. «Почему евреи бегут от немцев?» – поинтересовался пекарь, и Лемкин пересказал ему «Mein Kampf», угрозу перебить евреев «как мух». Пекарь отмахнулся: про книгу он ничего не слышал и в реальность такой угрозы не поверил.

– Как Гитлер будет уничтожать евреев, когда ему надо торговать? Да и люди ему понадобятся для войны.

Эта война отличается от всех прежних, объяснил ему Лемкин. На этот раз цель – «уничтожение целых народов», чье место должны занять немцы. Пекаря и это не убедило. Он три года прожил под немцами во время Первой мировой войны – «ничего хорошего, но мы выжили».

Сын пекаря, парень лет двадцати с небольшим, ясноликий, встревоженный, заспорил:

– Не понимаю, как мой отец и другие горожане могут быть спокойны, когда такое делается{306}.

В этой семье Лемкин прожил две недели. 26 октября Ганс Франк был назначен генерал-губернатором оккупированной Германией части Польши, к западу от новой границы. Жолква, Львов и Волковыск отошли Советам. Лемкин оказался на советской стороне. Он поехал в Волковыск – на поезде, забитом перепуганными пассажирами. Прибыли в город, когда уже начался комендантский час, и пришлось до утра просидеть в вокзальном туалете, чтобы избежать ареста. Рано утром Лемкин задворками, избегая многолюдных улиц, отправился к дому своего брата Элиаса (улица Костюшко, 15), тихонько постучался в окно. Приложил губы к стеклу и шепнул: «Рафал, Рафал».

До конца жизни Лемкин не забудет, с какой радостью приняла его мать. Гостя уложили в постель, и он уснул под старым своим одеялом, на время позабыв о постигшем Польшу несчастье. Проснувшись, учуял запах блинов; к блинам подали свежую сметану. Белла и Йосеф чувствовали себя в безопасности и отказались эмигрировать вместе с ним. Я уже на пенсии, сказал Йосеф, а капиталистом никогда не был. Элиас всего лишь управляющий, от владения магазином он отказался, Советы его не тронут. Уехать следовало лишь самому Рафалу – в Америку, где жил брат Йосефа Исидор.

Белла тоже велела сыну уезжать. Но кое-что ее тревожило: почему он так и не женился? Для Рафала это была чувствительная тема. Много лет спустя он признается Нэнси Эккерли, что был с головой поглощен работой и у него «не оставалось времени для супружеской жизни и средств на нее». Поразительно: во всех документах и источниках о жизни Лемкина, какие мне удалось найти, нет ни намека на какие-либо близкие отношения, хотя женщины явно проявляли к нему интерес. Белла настаивала: брак – своего рода форма защиты; «одинокому, без любви» мужчине понадобится жена, когда он будет отрезан от материнской поддержки. Лемкин не принял ее совета. Как всегда, когда Белла поднимала эту тему, он припомнил строчку из «Германа и Доротеи» Гете: «Обзаведись женой, чтоб ночь стала лучшей частью твоей жизни». Я прочел эту поэму{307}, но не нашел объяснения ни одиночеству Лемкина, ни самой его привычке цитировать именно эти стихи. На уговоры Беллы он отвечал ласково, гладил ее по голове, целовал в глаза, твердил: «Ты права», – но ничего не обещал. Больше он ничего из себя выдавить не мог – оставалось надеяться, что в грядущей кочевой жизни он окажется более счастлив.

В тот же вечер Рафал покинул Волковыск. Миг прощания – беглый поцелуй, взгляд глаза в глаза, молчание. Окончательность этого расставания никто не готов был признать.

67

На том прощальном свидании осенью в Волковыске присутствовал племянник Лемкина Шауль. Поиски заняли некоторое время, прежде чем мне удалось обнаружить его в Монреале, в небольшой квартире на первом этаже видавшего лучшие дни здания, в районе, где преимущественно селились иммигранты. У этого человека была замечательная наружность: глубоко посаженные печальные глаза, интеллигентное лицо, косматая седая борода, как у персонажа Толстого. Время не пощадило этого тихого, начитанного человека.

Он сидел передо мной на диване, заваленном книгами. В свои восемьдесят с лишним лет он хотел бы поговорить о недавно скончавшейся возлюбленной, о проблемах с глазами, о том, каково живется с одной почкой (другая была «утрачена в 1953 году»; подробностей он не сообщал). Да, он помнил приезд дяди осенью 1939 года – ему тогда было двенадцать, он жил на улице, «названной в честь знаменитого польского героя». Когда они прощались, то знали, что могут больше и не увидеться.

До 1938 года Шауль жил с родителями, бабушкой и дедушкой в одном доме в Волковыске. Потом Лемкин купил родителям отдельный дом за пять тысяч злотых (около тысячи долларов). Тогда это были большие деньги, прокомментировал Шауль, значит, дядя хорошо зарабатывал своей юридической практикой. Дедушка и бабушка были «чудесные», большую часть жизни они занимались сельским хозяйством под Волковыском. Из них двоих более образованной была Белла, все время с книгой, а Йосеф преимущественно интересовался политикой, читал газеты на идише, участвовал в службе в синагоге.

– Рафал не был верующим, – уточнил Шауль, не дожидаясь моего вопроса.

Дядя приезжал дважды в год, на праздники. Перед Песахом Белла посылала Шауля в магазин «закупиться к приезду дяди». Приезд «профессора-правоведа», как его почтительно именовали, всегда становился важным событием и привносил в семейную рутину разговоры о политике и «некоторое напряжение». В прошлый раз, в апреле 1939 года, Лемкин явился с необычной – французской – газетой. К известию о том, что французским послом в Мадрид назначен маршал Петен – как представитель правого крыла, явно с целью умиротворить Франко, – родственники отнеслись по-разному.

– Дядя не любил Петена, и Франко тоже.

По мнению Шауля, Лемкин был «очень известен» в Польше. Он жил в большом доме, на центральной улице – у него даже лифт имелся! – но сам Шауль ни разу не побывал в Варшаве и не видывал друзей дяди «из высшего общества». Я поинтересовался личной жизнью Лемкина, упомянув эпизод из его автобиографии: подростком, когда он гостил в Вильнюсе, он отправился погулять на холмах с девочкой в коричневом гимназическом платье, и ему хотелось ее поцеловать, но это инстинктивное желание «было подавлено во мне чем-то, чего я не мог понять», писал он. Эти слова показались мне двусмысленными.

– Я не знаю, почему дядя не женился, – без особого интереса откликнулся Шауль. – Полагаю, такая возможность у него была, полно знакомств.

И все же в семье не было разговоров даже о возлюбленных Рафала.

Смутно Шауль припоминал какой-то эпизод в Вене, когда там находились Эдуард VIII с миссис Симпсон, но толком ему ничего не было известно.

– Наверное, подруга у него все же была, – подытожил он, так ничего и не припомнив. – Но почему же он не женился? Не знаю.

Советские власти экспроприировали дом, но позволили семье в нем остаться. Там же разместили офицера. Школа, где учился Шауль, перешла на русский язык.

– Когда в октябре 1939 года дядя приехал к нам, спасся из Варшавы, старшие говорили о том, что, если русские и немцы решили действовать заодно, будет плохо. Очень плохо. Вот что я слышал, что я запомнил.

Лицо Шауля омрачилось.

Сохранилась ли у него фотография Беллы и Йосефа?

– Нет.

Дяди?

– Нет.

Других членов семьи? Кого-то из того времени?

– Нет, – печально повторил он. – Не осталось ничего.

68

Лемкин доехал на поезде от Волковыска до Вильнюса, города, где он подростком чуть не поцеловал девочку. Теперь и Вильнюс отошел Советскому Союзу. Город был забит польскими беженцами и товарами с черного рынка: здесь можно было раздобыть паспорт, визу, «вермишель», то есть доллары, что Лемкин счел символом свободы, ведь он стремился в Америку. Он повстречал здесь знакомых по тем временам, когда сотрудничал с Лигой Наций, в том числе Бронислава Врублевского, выдающегося криминалиста, и сказал ему, что пока все усилия в борьбе против «варварства и вандализма» были тщетными, но он «непременно попытается снова»{308}.

Родители писали ему о том, как рады были повидаться. Знакомые интонации: приглушенный оптимизм, с трудом скрываемые тревоги. Также они сообщали, что друг Лемкина Беньямин Томкевич едет в Вильнюс и привезет ему подарок – небольшой пирог, еще пахнущей печью, в которой его испекла Белла. На фоне глубокого пессимизма Томкевича Лемкин кажется полным надежд: чем труднее ситуация, тем больше открывается возможностей и вызовов. Настал конец комфортной варшавской жизни, крупным гонорарам поверенного, загородным домам, красивой мебели. Он слишком привык обладать влиянием и связями, «фальшивым престижем». Эти дни миновали, и он их не оплакивал.

Красноречие и связи помогли Лемкину выбраться из Вильнюса. 25 октября он подал ходатайство о краткосрочной визе в Норвегию или Швецию. «Мне чудом удалось спасти свою жизнь, – писал он по-французски, объясняя, что ему необходимо выехать из страны. – Я сохраню благодарность до конца моих дней», – обещал он, подчеркивая, что нуждается лишь в разрешении на въезд, «моя финансовая ситуация удовлетворительна»{309} (обратным адресом указано консульство Латвии в Вильнюсе). Писал он и Карлу Шлитеру, бывшему министру юстиции Швеции, просил помочь со шведской визой; писал бельгийскому дипломату графу Картону де Виарту – нет ли возможности проехать через Бельгию; третье письмо было направлено в Северную Каролину профессору Макдермотту – все ли еще в силе приглашение занять преподавательскую должность в Дьюке? Также Лемкин известил руководительниц издательского дома «Педон» (мать и дочь), что он жив и благополучен. Получили ли они рукопись, высланную перед тем, как немцы вошли в Варшаву, – новую книгу о международных контрактах? Жизнь продолжалась.

Из Вильнюса он поехал на запад, к балтийскому побережью, ближе к Швеции. В Каунасе признался знакомому, что жизнь беженца пугает его: блуждаешь, словно призрак, в поисках надежды и чего-то прочного. Над ним сбылись три проклятия, которых он более всего опасался: «Носить очки, лысеть и превратиться в беженца». Другой знакомый, доктор Жалкаускас, судья на пенсии, спросил его, как могла Польша «исчезнуть в три недели». Всякое случается, стоически ответил Лемкин{310} (ему предстояло еще встретить старого судью в Чикаго, лифтером в отеле «Моррисон»).

Пришла посылка от матери и дочери Педон – верстка новой книги и несколько оттисков изданного в 1933 году памфлета о варварстве и вандализме. Верстку Лемкин выправил и отослал в Париж; несколько месяцев спустя книга вышла. Получив шведскую визу, Лемкин отбыл из Каунаса. По дороге он остановился в Риге и встретился за чаем с Семеном Дубновым, автором «Истории евреев в России и Польше»{311}. Затишье перед бурей, предупредил его Дубнов. Скоро Гитлер будет и в Латвии.

69

Лемкин приехал в Швецию ранней весной 1940 года. В свободном, нейтральном Стокгольме он мог приятно проводить время с приютившими его Эберштейнами и присматриваться к местным обычаям и блюдам, ожидая приглашения из Северной Каролины. Возможность добраться до Америки пароходом через Бельгию была отрезана: в апреле 1940 года немцы оккупировали Данию и Норвегию; месяц спустя пала Франция, за ней последовали Литва, Латвия и Эстония, Бельгия и Голландия. Все друзья, с которыми Лемкин успел повидаться по пути из Польши, оказались во власти нацистов. Пессимизм Дубнова был вполне оправданным: его убили недалеко от собственного дома через два года после того, как Лемкин проезжал через Ригу.

Ожидание в Стокгольме тянулось месяцами. Карл Шлитер предложил Лемкину пока что почитать лекции в университете, и с этой целью Лемкин прошел интенсивный курс шведского. К сентябрю 1940 года он овладел им настолько, что смог читать лекции о валютном контроле и написать на только что освоенном языке книгу на эту тему. Письма от родителей были редкими моментами счастья, смешанного с беспокойством за их благополучие под властью Советов.

Одержимый тревогой, Лемкин не давал себе передышки и затевал новые проекты. Его внимание приковала к себе карта Европы, где расползалось «кровавое пятно с черным пауком на белом поле»{312}. Природная любознательность Лемкина побуждала его вникнуть в суть германской оккупации. Как именно устанавливалась власть нацистов? Полагая, что ответ можно отыскать в мельчайших деталях законодательных документов, Лемкин собирал нацистские указы и декреты примерно так же, как коллекционер – марки. Профессиональный юрист знал, что официальные документы порой отражают скрытую цель, о которой не говорят вслух, и потому отдельный документ гораздо менее информативен, чем их подборка. Целое оказывается более ценным, чем сумма его частей.

Лемкин часами просиживал в центральной библиотеке Стокгольма, собирая, переводя, анализируя, отыскивая повторяющиеся паттерны поведения немцев. Немцы склонны к порядку, многие решения они облекали в письменную форму, составляли документы и оставляли бумажный след, улики, позволявшие проследить замысел. В итоге это сложится в «неопровержимое свидетельство»{313} преступления.

Лемкин обращался за помощью к другим людям, в том числе в шведскую компанию (он не уточняет ее название) с отделением в Варшаве, которая прежде пользовалась его юридическими услугами. Заглянув в штаб-квартиру компании в Стокгольме, Лемкин поинтересовался, не могут ли отделения в разных странах Европы собирать экземпляры официальной газеты, публикуемой немецкими властями на оккупированных территориях. Его знакомый согласился это организовать{314}.

Декреты, указы и другие документы хлынули со всей Европы в Стокгольм. Лемкин внимательно прочитывал каждую бумагу, делал выписки, аннотации к тексту, перевод. Кипы бумаг множились, дополняемые материалами из центральной библиотеки Стокгольма, где хранились тексты, поступавшие напрямую из Берлина.

Продираясь сквозь эти документы, Лемкин обнаружил постоянные темы, элементы «концентрированного замысла». Трудясь параллельно с Лаутерпахтом, о чьем стремлении защитить права отдельного человека он в ту пору ничего не знал, польский юрист выявил цель немцев – оптовое истребление покоренных народов. Некоторые документы были подписаны лично Гитлером и содержали идеи, высказанные уже в «Mein Kampf» относительно «лебенсраума» – необходимого немцам пространства на востоке.

Первый относящийся к Польше декрет был подписан Гитлером 8 октября, через месяц после того, как Лемкин бежал из Варшавы. Оккупированная немцами часть Польши была включена в Рейх под названием «Присоединенные восточные территории» (Eingegliederte Ostgebiete). Здесь виделась возможность «онемечить» и почву, и народ, поляков «обезглавить или оставить без мозгов»: интеллигенция ликвидировалась, население превращалось в ресурс рабского труда{315}. Следующий декрет подписал 26 октября только что назначенный генерал-губернатор Ганс Франк, ликующе заявив, что под его управлением эта территория скоро избавится от «политических агитаторов, теневых дельцов и еврейских эксплуататоров». Будут предприняты «решительные шаги», сулил Франк{316}. Экземпляр третьего декрета, от 1 августа 1941 года, о включении в генерал-губернаторство Галиции вместе с Лембергом, обнаружился в бумагах Лемкина, хранящихся в архивах Колумбийского университета.

Лемкин шел по следу, по «отчетливым отпечаткам», складывавшимся в закономерность. Первым шагом обычно было лишение гражданских прав: люди превращались в лиц без гражданства, разрывались узы, связующие евреев с государством, они лишались покровительства закона. Следующий шаг – «дегуманизация»: члены гонимой группы лишались базовых прав. Этот танец-двухходовка совершался повсюду в Европе. Третий шаг – убить нацию «в культурном и духовном смысле»: декреты, издававшиеся с начала 1941 года, указывали на окончательную цель – «полное уничтожение евреев шаг за шагом». По отдельности каждый указ выглядел не столь грозно, однако если взять их все вместе, принятые в разных странах, то проступал общий замысел. Евреи обязаны были регистрироваться, носить выделявшую их повязку со звездой Давида, то есть их легко было обнаружить и идентифицировать, а затем их переселяли в специально отведенные районы, гетто. Лемкин обнаружил указы о создании Варшавского (октябрь 1940 года), а затем Краковского гетто (март 1941-го), предусматривавшие смертную казнь для тех, кто попытается выйти из гетто без разрешения. «Почему смертная казнь?» – вопрошал Лемкин. Не способ ли это «приблизить то, что уже уготовано»?

Конфискация имущества сделала эту группу людей «беспомощной», «зависимой от пайка». Указы ограничивали содержание углеводов и белков в пайке, обитатели гетто превращались в «живые трупы», принудительный труд убивал их. Тех, кто выжил, ожидали новые меры «дегуманизации и дезинтеграции» в ожидании «урочного часа казни»{317}.

В эти материалы Лемкин погрузился с головой, когда из Северной Каролины пришло письмо от профессора Макдермотта с предложением преподавательской работы и визы.

70

На этот раз Белла и Йосеф согласились его отпустить, хотя у Рафала душа разрывалась оттого, что он не сможет «присматривать за родителями» из далекой Америки. Да и добраться до США было непросто: путь через Атлантику перерезала война, в Стокгольме ходили слухи, что и через Советский Союз проезд скоро закроется. Лемкин решил отправляться немедленно и кружным путем: в Москву, затем через Советский Союз в Японию, по Тихому океану в Сиэтл и, наконец, поездом через Штаты.

С собой он захватил очень немного личных вещей и множество документов, сложенных в большие кожаные чемоданы вместе с его собственными заметками. Были получены визы, и Эберштейны организовали прощальный ужин. Стол украсили маленькими польскими флагами, красно-белыми, – надолго запомнившаяся картина{318}.

После недолгой остановки в Латвии, откуда Лемкин бросил прощальный взгляд «в сторону Волковыска», он прибыл в Москву. Поселившись в старомодном отеле с продуваемым холлом и огромными номерами, он прогулялся по улицам, полюбовался Красной площадью, Кремлем, куполами собора Василия Блаженного, которые напомнили ему о любимых в детстве книгах, о поэте Надсоне и ласковом голосе мамы. Присматривался к плохо одетым, неулыбчивым прохожим. Поужинал в одиночестве.

Проснулся он весь искусанный: революция 1917 года, поклонником которой он вовсе не был, «не сумела отменить блох». С Ярославского вокзала он отправился по самому длинному маршруту железной дороги – десять дней до Владивостока, 3600 миль на восток. То же купе занимала польская семья с маленькими детьми. Поезд постепенно перемещался от одного маленького и тусклого советского города к другому, за окном тянулся печальный, слегка присыпанный снегом серый пейзаж, и время тянулось, лишь вагон-ресторан сулил какое-то развлечение: Лемкин дожидался, пока кто-нибудь, с виду похожий на русского, займет место, и тогда усаживался напротив и заводил разговор на языке своего детства. Сам человек общительный, он сделал вывод, что русские наиболее открыты в тот момент, когда рот их занят едой.

Через пять дней поезд, проделав половину пути, прибыл на вокзал Новосибирска, бурлящий жизнью не хуже парижского Северного вокзала или лондонской Виктории.

Два дня спустя – ярчайшее солнце, глубокого синего оттенка вода и горы вокруг озера Байкал, к северу от Монголии. Невиданный простор и чистота. Еще через два дня поезд остановился на маленькой станции, название которой было написано на русском и на идише. Так Лемкин добрался до Еврейской автономной области, созданной в 1934 году. Прогуливаясь по вагону, Лемкин приметил двух бедно одетых мужчин, читающих «Голос Биробиджана». «Горстка переселенцев, оторванных от своих корней», – записал Лемкин{319}. За семьдесят прошедших с тех пор лет ситуация мало изменилась, но по крайней мере эта область существует.

Еще двое суток – и поезд наконец въехал во Владивосток, город, «не беспокоящийся о красоте». Лемкин переночевал в скверной гостинице, а утром отправился на корабле в Цуругу, порт на западном побережье Японии, за тысячу миль от Владивостока. Среди усталых и встревоженных пассажиров Лемкин высмотрел известного польского банкира, сенатора, наследника богатой семьи. Растрепанный, неопрятный, страдающий насморком, он напоминал персонажа из «Марша Радецкого» Йозефа Рота, который не замечал, как с носа у него то и дело падает «кристальная капля»{320}.

Судно прибыло в Цуругу в начале апреля 1941 года, через два месяца после того, как Лемкин выехал из Стокгольма, через полтора года после того, как он в последний раз обнял родителей.

Подружившись с молодой парой, Лемкин добрался вместе с ними до Киото, средневековой столицы Японии, полюбовался зданиями, людьми в кимоно, старой вишней на площади напротив огромной статуи Будды. Побывали они и в театре и, хотя не понимали ни слова, оценили «выражение боли и муки», передаваемое «выразительной дрожью мышц лица и всего тела». Спектакль предварялся чайной церемонией, которая проходила в полной тишине. Прислуживавшие гостям гейши были одеты в кимоно, у каждой особый узор – проявление индивидуальности. Церемония красивая, но зеленый чай показался Лемкину чересчур горьким. Посетил Лемкин и квартал гейш, с удивлением отметив, что большинство приходивших туда мужчин женаты.