Философия без дураков. Как логические ошибки становятся мировоззрением и как с этим бороться?

Говоря словами Эрнста фон Глазерфельда: «Истина – это не картина, а ключ». Мы еще заменили бы слово истина словом «знание», истина как-то слишком срослась с портретной теорией.

Мы не можем видеть, насколько портрет похож на лицо, которого нет, но видим, подходит ли отмычка к замку. И сколько вообще дверей этим можно открыть.

Можно вообразить мир, где за истину как за «сходство» били бы по голове. Например, мир, придуманный каким-то злым богом. Черты этого есть, кстати, и в нашем мире, но лишь черты и лишь иногда. Например, когда совсем маленький ребенок спрашивает, откуда берутся дети, короткая ложь обычно адаптирует лучше, чем полная правда. Адаптирует, то есть лучше для психики, по критерию нынешнего спокойствия и успешности в будущем. И именно эта версия является предпочтительным знанием здесь и сейчас.

Между моделью, несущей сходство, и моделью, несущей пользу, эволюционно успешное существо выбирает пользу.

Конечно, иначе оно не будет эволюционно успешным. И все мы – потомки этого существа, наследующие его привычки выживания. К черту художества, для жизни нужны отмычки.

Но это в принципе. На практике лучшие отмычки часто напоминают полотна живописцев, причем строго реалистической школы. Никакого сюрреализма и кубизма, только натюрморт и пейзаж. Вероятно, неспроста. Отсюда и миф, что наука рисует собаку. Но финальная оценка работы все равно по ее взаимодействию с тем или иным замком.

Важнее всего в знании – его потенциальная польза. Но именно ее, как правило, сложнее всего оценить, особенно в момент рождения. Как вы будете, например, прикидывать пользу законов Ньютона? В чем измерять? С чем сравнивать? Поэтому при оценке теории работают какие-то опосредующие теории. Держим в голове пользу, но говорим, например, о фальсифицируемости.

Глава 6

Знание и мы – кто кого имеет?

Знание адаптирует. – Грязные ругательства тоже. – Береза кое-что знает. – Программы и последствия. – Красавицы, боксеры и все-все-все. – Наша комната – это фенотип. – Что подселим в мозг?

Эпистемология про то, что мы можем знать и как именно, а онтология – это учение о мире. Но теория, по большому счету, всегда одна и та же. От того, какая у нас эпистемология, зависит, какая у нас будет онтология. И наоборот. Эти доски связаны. Сделав ход на одной, что-то делаешь и на другой. Рассказывая, как возможно что-то знать о мире, мы рассказываем о том, как устроен мир, и наоборот.

Здесь, начав с вопросов «про знание», мы уже во многом описали мир. Но давайте уточним, что такое знание. Мы уже сказали, что оно у нас понимается в самом широком смысле и где об этом можно подробнее прочитать (у Дэвида Дойча в «Структуре реальности»).

Далее будет несколько тезисов, столь важных, что они дословно выписаны мной два раза. Здесь и в книжке, как это ни удивительно, про инвестиции и трейдинг. Хотя ничего удивительного: если заниматься чем-то по уму, всегда желательно начинать с базовой онтологии, прежде чем поделиться неким знанием, например тем, что вообще понимается под знанием и чем хорошее знание отлично от того, что им кажется.

Итак, уже понятно, знание – это не только то, что находится на странице учебника.

Знание – это то, что адаптирует к миру – раз.

Чем лучше адаптирует, тем лучше. Переиначивая, получим другое определение: что адаптирует – то и знание. Если за углом школы учат каким-то непристойным вещам, но это лучше адаптирует к жизни, чем заучивание параграфа по органической химии, то лучшее знание сейчас получает прогульщик Вася за углом, а не заучка Петя за партой.

Что значит – адаптирует? Способствует выживанию носителя определенных программ и распространению этих программ за пределы его тела.

В случае животных программы заключаются в генах, а успешное распространение сводится к оставлению максимального потомства. Человека это тоже касается, но его программы не только в генах, они в культуре – с легкой руки Ричарда Докинза это стали называть «мемами». Например, прогульщика Васю за углом школы научили определенным грязным ругательствам, это уже элемент культуры. Если он будет ругаться неловко и не к месту (например, вставляя подобные слова в тест ЕГЭ), это понизит его статус. Но обычно люди приобретают новое знание вместе с правилами уместного употребления. Если Василий будет употреблять новые слова к месту, это, вероятно, несколько повысит его статус в референтной группе. Его девушка и младший товарищ, возможно, скопируют его культурную норму, и грязные ругательства продолжат распространение в качестве культурных программ данной популяции как повышающую привлекательность их носителя.

Но давайте заступимся за химию. Пока заучка Петя ее вызубривал (это тоже полезное знание, но ограниченное – позволит сдать завтрашний экзамен, но не более), Катя полюбила предмет и впоследствии стала выдающимся химиком, автором научно-популярных книг и вузовского учебника. В плане социального статуса она обогнала и Васю, и Петю, более того, матерные мемы Васи заразили только двух близких, а ученые мемы Кати заразили тысячи незнакомых людей. В общем, учите химию – тем более что все матерные ругательства мы и так отлично знаем.

Мы начали с того, что знание адаптирует, это раз. Можно сказать, что оно адаптируется к миру путем того, что адаптирует нас. Далее…

Знание – это всегда программа или данные для программы – два.

Можно сказать, что нечто, в чем заключено знание, всегда запрограммировано на что-то.

Знание – это всегда гипотеза о внешнем мире – три.

Считается, что биологи могут восстановить примерную картину окружающей среды миллионы лет назад, если им дать гены того, кто имел с этой средой дело. Чтобы в ней выжить, он должен был иметь о ней адекватные представления, даже если он простой хомячок. Нет таких хомяков, которые ничего не знали бы о мире. Если бы у нас был другой мир, у них были бы другие гены. То же самое касается жуков, деревьев и нобелевских лауреатов – все они адаптированы путем того, что их гипотезы как-то отражают реальный мир.

Можно добавить четвертый пункт: программа легко копируется, иначе как она попадет на новый носитель?

А ведь успешные программы живут сильно дольше носителей. Если объединить все пункты, мы получим примерно следующее.

Знание – это адаптирующая программа-репликатор, построенная на гипотезе о внешнем мире.

Везде, где мы видим это, мы говорим о наличии знания. Но это действительно очень широкое определение, оно тождественно жизни в целом.

Любая букашка – кладезь знаний.

Далее, в этой онтологии все, чем является человек, – это, в общем-то, его знания и следствие его знаний. Например, мы видим красивую девушку. Ее красота – это проявление разновидности знаний.

Давайте присмотримся, где там знания? Во-первых, в генах. В ходе отбора они успешно оптимизированы под задачу повышения сексуальной привлекательности выше среднего в популяции. Это значит, что в генах есть имплицитное представление о популяции, условиях жизни этой популяции, доминирующем типе психофизиологии и культуры, отвечающих за то, что они находят привлекательным, а что нет.

Короче, на этой флешке – огромная энциклопедия. И наша героиня – плод программ, строящих ее тело согласно этой энциклопедии. Но этого мало. Привлекательный человек – это ведь не только тело. Если бы наша героиня в младенчестве потерялась в лесу и выросла с обезьянами, мы получили бы девочку-зверушку, следствие необратимого процесса замещения человеческих паттернов поведения нечеловеческими. Это существо, например, уже не смогло бы освоить речь. Счесть это сексуально привлекательным мог бы редкий человек, и его самого сочли бы девиантом.

Таким образом, важно еще поведение. А это значит, что к генам (они отвечают за поведение больше, чем нам хотелось бы) добавляются мемы. Красивый человек некрасив, если неподобающе себя ведет. Мы сейчас не станем спорить о вкусах, они могут быть какими угодно. Что одному блаженство, другому – блажь. Важно, что есть какие-то требования, и им надо соответствовать. По условиям задачи девушка соответствует, значит, она воспитанная. И мы спрашиваем, где тут знание? Ответ – везде.

В этих терминах любое различие между людьми может быть описано как различие в реализованном на них знании.

Неважно, идет ли речь о том, как мы выглядим, говорим, считаем. Можно сказать короче.

Человек – это его знание.

В знании не только разница между ученым и лжеученым, это разница между хорошим спортсменом и плохим. Что значит «хороший спортсмен»? Это отличия от обычного человека, начиная с того уровня знания, которое на уровне ДНК. Дальше это отличия в характере и мотивации, где к генам добавляются мемы. Дальше это отличия спортивных школ как знаниевых институтов. Наконец, различия конкретных приемов как подпрограмм в мозге, у одного будет так, у другого эдак.

В итоге один платит деньги, чтобы заниматься спортом, второму платят тысячу долларов за игру, третьему – сто тысяч. Тысячу долларов в минуту. Есть страны, где это средняя зарплата в год. Чем обусловлена такая разница и эти деньги? В случае биржевого трейдера и даже бизнесмена можно еще сказать – повезло (хотя в долгом периоде все встанет на свои места). Но в спорте как раз разрыв в классе очевиден сразу: хороший боксер побьет плохого, и поэтому он получает больше. Примерно также у шахматистов. Это в чистом виде премия за асимметрию знаний.

…Есть только знание и пустота. Эволюция – это эволюция знания, потому что в некоем широком смысле ничего другого нет вообще.

Если тезис кажется слишком вызывающим, замените «пустоту» на «неживую материю». Но зафиксировать, что существует какая-то неживая материя, можно только с появлением знания. Человек – это глаз, который Вселенная изобрела, чтобы увидеть саму себя. Впрочем, «человек» здесь звучит слишком гордо. Кое-что можно увидеть уже посредством, например, мыши, хотя и не слишком многое. А вот совсем без жизни, то есть без гипотез об окружающем мире, – ничего. Выходит, что в каком-то смысле до знания и без знания есть только пустота.

Возможно, будет доказано, что знание, с поправкой на случайность, может только возрастать. То есть все может кончиться катастрофой, но это игры вероятности – при прочих равных это то, что всегда растет. По крайней мере, на самом большом таймфрейме мы видели только это, только восходящий тренд.

А как же богатство различных форм? Как правило, все это может быть сведено к фенотипу того или иного знания. Посмотрите на свою комнату, свой город. Кажется, там много всего и разного, но все, что вы увидите, подходит под определение фенотипа суммы знаний, накопленных человечеством. В том смысле, как запруда бобров является фенотипом генетического кода бобра (Ричард Докинз «Эгоистичный ген» или «Расширенный фенотип»)

Но давайте сделаем еще шаг.

Строго говоря, не мы обладаем знанием, а оно нами.

Этот принцип похож на то, что методологи (в смысле щедровитяне) говорят о мышлении. Мышление важнее, чем его случайный носитель – человек. Конечно. Я согласен, с правкой на то, что мне больше нравится слово «знание». Говоря «мышление», мы не можем включить в нашу схему, например, белого пушистого котенка. У котенка нет языка, следовательно, нет мышления, а знание есть (оно есть даже у мха – гены-то есть). Мне ближе мировоззрение, признающее наличие знания у котят, щенят, мхов и бактерий.

Мы говорим о том, что знание должно быть полезно, чтобы быть вообще. Но кому полезно, прежде всего? В первую очередь – самому себе. А нам как бы платят за то, что оно у нас проживает.

Можно сказать, что знание использует нас. Можно сказать, что мы используем знание. Можно сказать так и так, можно назвать это симбиозом.

При этом, что такое знание, понятно лучше, чем что такое человек. Чтобы не писать про это отдельный том, давайте пока притворимся, что отлично это знаем. В обыденном языке мы же используем это слово, и проблем нет? Ну вот, пусть в этом месте их пока и не будет. Человек – это человек из обыденного языка, договорились.

Знание использует нас, иначе никаких «нас» вообще не было бы. Отлично. Вопрос для нас, какое именно знание? Мы есть постольку, поскольку сдали свой мозг и свое тело некоему, так скажем, жильцу. Без него никак. Жилец съедет – мы умрем.

Но мы можем выбирать, кому именно мы сдадим свой мозг.

Наша жизнь определяется двумя главными факторами. Первый связан с тем, какое знание в нас поселилось. Второй обусловлен случайностью. Все остальное мелочи. Главное решает наш жилец и игральные кости. Вторым мы не управляем (иначе оно уже не случайность), но давайте что-то делать с первым! Дальше все будет об этом.

Давайте уточним. Строго говоря, жильцов два. Тот наш жилец (гены) от нас не зависит (или пока не зависит), его не трогаем. Что выпало – то и есть, могло быть хуже. А вот второго (назовем это вслед за Докинзом набором мемов) мы всегда можем выгнать, переделать, заменить на кого-то другого. По большому счету, в жизни достаточно всерьез заниматься только этим. Все остальное приложится.

Глава 7

Рациональность – это козыри

Лучшее из возможного. – Смысл жизни не помеха. – Неважно что, важно как. – Обратите внимание: революция. – Самые интересные 500 лет.

Рациональность – это оптимальность по определению: нельзя сказать, что есть способы лучше, чем рациональные.

Как только рационалист видит, что это лучшие способы, он обязан бросить свой вариант и перейти к этим способам. Дайте время, и вся оптимальность мира соберется в лукошко рациональности.

С определениями, напомним, не спорят. Их можно принять или не принять, но тогда придется давать свои. Например, «рациональность – искушение от дьявола». И жить дальше, пожиная плоды своего выбора, мы же остаемся при своем.

Итак, рациональное – синоним чему-то типа лучшее из возможного, и это тождество введено корректно. Аналогично, доказать, что нечто логически ошибочно, значит доказать, что оно просто ошибочно. Не бывает «с логической стороны вы правы, но вот с другой…». Нет никакой другой стороны, если вы понимаете, что такое логика.

Но рациональность – «лучшее из возможного» именно потому, что она никогда не верна конкретному варианту. Не привязывайтесь к способам и идеям. Как только появляется лучший вариант, мы, будучи рационалистами, обязаны его предпочесть.

Есть кодексы, где нельзя изменять своим убеждениям, и кодексы, где, наоборот, должно изменять свои убеждения. Выбирайте вторые. Со временем они побеждают.

Мы можем говорить оптимальность, можем говорить эффективность. Если не особо следить за речью, часто говорится как синонимы. Если придираться к словам, то оптимальность – лучший вариант эффективности, а эффективность – что-то близкое к оптимальности.

Возможен и такой словарь, что оптимальности, как и окончательной истины, толком никто не знает. Может быть, лучший способ найдут через тысячу лет, может, не найдут. Тогда оптимальность – лучший способ из видимых сейчас. Возможно, лучше говорить «эффективность». Эффективность – это то, что заметно эффективнее среднего здесь и сейчас.

Можно спросить, а для чего ваша оптимальность-эффективность? Пусть вы что-то делаете эффективно, но что и зачем? Хороший вопрос, который иногда ошибочно считают индульгенцией для любой последующей глупости. Но это всего лишь еще один вопрос, с которым можно и нужно поступить как с другими вопросами. В конечном счете это будет задача, и будет эффективность в обращении с этой задачей. И рациональность опять будет лучшим способом.

Насчет «последующей глупости», она может быть любых масштабов и в любом месте. «Поскольку жизнь не имеет смысла, то…» И далее по вкусу говорится что угодно. Или можно приписать жизни такой смысл, что последствия будут еще хуже, чем это что угодно, всплывшее ранее. Не надо в это впадать. Продолжайте оставаться рациональными – это будет лучшей стратегией. Даже на вопрос о смысле жизни (давайте предположим, что задали его с серьезным выражением лица) более-менее существуют ответы. И лучшим ответом снова будет рациональный. По определению. Даже неважно какой. Про это можно поговорить отдельно, но сейчас это слишком увело бы в сторону.

Уточним, что рациональность – это эффективность культурного существа. Кошка эффективна без рациональности. В принципе, мы тоже можем, как кошка. Раньше люди так и были, и ничего – выживали, жили, чему-то радовались. Это возможная жизнь, но она никогда не будет пределом возможного.

Важно, что маркер рациональности стоит не на содержании, как могло бы показаться. Нельзя быть рациональным, выучив самую рациональную книжку. Это не то, что можно «выучить».

Рациональность – не столько содержание убеждения, сколько способ, каким оно получено.

Второй закон Ньютона может быть содержанием иррациональной догмы. А любое сколь угодно дикое (нам сейчас!) по выводу заключение – плодом рационального мышления, если получено по лучшей процедуре как лучшее из возможных (на тот момент!).

Чисто по содержанию убеждений может показаться, что нынешний школьник-зубрила рациональнее мыслителей древности, но вряд ли, потому что важно не содержание. При этом мы не переоцениваем мудрецов древности, скорее, не обольщаемся насчет школьника, сколь угодно готового к своему ЕГЭ.

Давайте сейчас посмотрим на историю. Лучше сказать, Большую Историю. Биг Хистори – это то, что начинается с Большим Взрывом и к чему подключается человек. То, о чем мы говорим, настолько значимо, что происходит в ее размерности, это ее этап, и касается не только людей, но вообще Вселенной. Мы недооцениваем роль перехода от традиционной культуры к рациональной (может быть, потому, что это все еще происходит). Это смена не культур, а принципа рождения и отбора знания в культуре, что намного важнее.

Большой скачок в эволюции – это всегда скачок в способе, каким развивается знание.

Например, переход от биологической эволюции (гены) к культуре (мемы). Рождение рацио сопоставимо по значимости. Это сильное заявление, оно пугает, мы сами не верим в него до конца. Но это скорее так, чем не так. Мы живем в привилегированное время, переломном моменте. Это противоречит тому, что можно назвать интуитивным чувством пропорции («мы что, особенные?»). Получается, что особенные, даже если самые заурядные. Время такое. Кто-то должен в нем жить, и это выпало нам. Давайте не стесняться, оглянемся и честно оценим. Теперь уже интуитивное чувство пропорции будет за нас, эпохи отличаются, и видно, как ускорилось время. Возможно, за последние 500 лет на Земле произошло большее, чем за предыдущие 500 тысяч. А за последние 500 тысяч большее, чем за 500 миллионов.

Если вы не заметили, мы сказали еще одну страшную вещь. Если скачки сопоставимы, то сопоставимо различие существ. То есть человек рациональной эры относится к дорациональному как последний к обезьяне? По статусу в Биг Хистори – да, пропорция примерно такова, хотя с оговорками. Первая – это не так уж заметно, потому что нет в чистом виде рационалов и принципиально иных людей, все являются смешанными типами. Вторая – сравнивать надо не столько людей, сколько сообщества: знание лежит в культуре, отдельный человек не хранит всю культуру в голове или на компьютере. Тогда уточним, и все равно получим дерзкий тезис.

Чисто формально на шкале эволюции наше общество относится к тому, что здесь было три тысячи лет назад, как последнее к стаду шимпанзе.

Конечно, ни сейчас, ни три тысячи лет назад средний человек вряд ли с этим согласится. Он будет переоценивать свою уникальную «биологию» и недооценивать текущую «культуру», что обусловлено как его биологией, так и его культурой.

Но давайте немного собьем пафос. Отметим на полях в жанре анекдота: мысль, что лучшие из животных совершеннее худших из людей, не вызвала бы у людей такого протеста. Это, в общем, старая сентиментальная мысль. При этом под словом «совершеннее» можно понимать что угодно. А ведь наш тезис, якобы столь радикальный, куда скромнее.

Глава 8

Почему у науки получилось…

Все мы немного ученые. – Неопровержимая чушь. – Проверка на жесткость. – Наша разница с идиотом. – Коротко и глубоко.

Наука – частный случай рациональности. Не бывает иррациональной науки, но можно быть рациональным, занимаясь чем-то другим.

Можно спросить, где границы науки? А является ли наукой, например, педагогика? Можно начать тут спор, задора хватит на годы. Но вообще, как договорились. Это опять вопрос словаря. Если наука для вас только про «природу» и «как оно есть», то теория про нормативность человеческой практики – нет, это не наука. Для вас это будет… скорее инженерия. Или какая-нибудь «методология». Но это для вас. В моем словаре – наука.

Когда Г. П. Щедровицкий так горячо рассказывал в конце жизни, что наука – это какая-то ерунда при смерти (см., например, цикл лекций «На досках» 1989 года), а будущее людей за методологией, он явно имел в виду что-то очень личное. В Гарварде, наверное, удивились бы, какие словари публично использует видный советский ученый.

Может ли наука быть иррациональной? Смотря что вы понимаете под этим словом. Это снова спор о словах, то есть бессмысленный и беспощадный. Если вы считаете, что наука – это метод, иррациональной науки не бывает. Если вы считаете, что это социальный институт, «то, что происходит на кафедре», «то, чем занимаются ученые» – тогда все бывает. Дураки бывают везде, на кафедрах тоже. А дуракам, как известно, закон не писан. Иногда они могут захватить целое направление – почему бы и нет?

Особенно в гуманитарных науках, где процедуры верификации менее строги и больше зависят от того, «как люди договорятся». Это создает простор для коррупции (в широком смысле слова) и заповедник для гоблинов. Более того, как только мафия окопается, рациональность в методе работы перестанет быть конкурентным преимуществом, скорее наоборот. Вся рациональность уйдет на игру в соответствие текущим, сколь угодно иррациональным, правилам социализации. Конечно, это странное социальное новообразование, и долго длиться не может. Но, как говорится, на наш век хватит.

Однако вернемся к науке. Для меня это, конечно, метод. И это квинтэссенция рациональности. Лучший пример, чтобы рассмотреть, как худшие теории уступают место лучшим.

Когда мы мыслим успешно о чем угодно, мы мыслим примерно так, как делают в науке.

И это уже повод рассмотреть поближе, как они это делают. Какие там правила, процедуры, техника. Потом технику можно будет перетащить почти в любую область, куда нам надо.

Значит, оцениваем идеи. Навскидку насчитал семь критериев рациональной процедуры оценки. Это не значит, что семь – магическое число. Можно было насчитать больше или меньше. Не так важно сколько. Что-то полезное будет независимо от числа пунктов.

Начнем с того, что можно назвать жесткими формальными критериями. Если теория не соответствует даже им, она вообще не выходит на ринг с другими теориями. Это сразу недопуск к соревнованиям.

Во-первых, логическая непротиворечивость теории.

Если черный квадрат у вас одновременно и красный шар, лучше сразу поискать другую идею.

Во-вторых, фальсифицируемость по Карлу Попперу.

Приведя гипотезу, надо сразу указать, какие факты из мира ее опровергнут. Если таких фактов нет, она не имеет отношения к миру; это не модель, а погремушка для личной психики. Теория должна быть подставлена ее автором под удар. Если не подставлена, она не принимается к рассмотрению.

Повторимся, должен быть ответ на вопрос «какие факты заставили бы тебя изменить свое мнение?». Если теория остается здравствовать, несмотря на любые факты, то это теория не бессмертная, а мертворожденная. Буквально, при таких вводных она может утверждать о мире что угодно – и вряд ли что угодно окажется тем, что надо (подробнее см. главу № 26 «Неуязвимая теория – это мусор»).

В-третьих, теория должна быть жесткой, как называл это Дэвид Дойч.

Про это, в частности, в его книге «Начало бесконечности». Этот пункт пояснить сложнее, но это очень близко к тому, где хранится тайная сила науки. Значит так: если в вашем объяснении можно произвольно поменять почти любую часть и оно будет все так же замечательно что-то объяснять, то оно вряд ли что-то объясняет вообще, и это видно уже сейчас.

Он сам поясняет это на примере смены времен года. Точнее, теории, почему они меняются. Научная теория жесткая, там ничего нельзя изменить без того, чтобы она не перестала объяснять: вот Солнце, Земля, вращение, угол наклона. Измени хоть что-то – теории не будет.

А вот древнегреческий миф. Кто-то из богов кого-то похитил, кто-то загрустил, кого-то отпустил, и вот природа, следуя за этими играми богов, увядает и расцветает. Мы даже не будем пересказывать, кто кого похитил и зачем (честно говоря, мы это уже забыли). Но именно это и показательно. Это история, в которой можно изменить все что угодно, и она останется такой же, якобы все объясняющей историей. Можно заменить всех богов на каких-то других. Можно изменить сюжет: похищение, например, на побег или на болезнь. Непонятно, почему именно так, а не эдак. Мягкая, пластилиновая версия не имеет никаких преимуществ перед тысячей похожих на нее. У нас нет оснований выбрать именно ее. Можно сказать, что достоверность таких историй размазана по всему возможному спектру. Мы не можем выбрать весь спектр сразу, мы должны ткнуть пальцем в один вариант, но их тысяча – и все равнозначны. А значит, сила каждой отдельной версии (на одной из которых мы остановимся) делится на эту тысячу, или миллион. Наверное, это можно показать средствами математики. Но основная мысль понятна и без нее. Теория, если она берется что-то объяснять, либо жесткая, либо плохая.

Заметьте, мы еще даже не подошли к слову «эксперимент», а уже основательно расчистили ринг от мусора. Что ж, давайте подойдем к тому, что считается основным.

В-четвертых, теория должна делать успешные предсказания о мире.

То есть эти предсказания должны как-то выполняться. Как минимум «угадайка» должна обыгрывать генератор случайных чисел и то, что мы зовем интуицией, как максимум – обыгрывать прогнозы других теорий.

Если мир не спешит устроить теории судный день, то можно его поторопить – это называется эксперимент. Но вообще-то эксперимент – это любое наблюдение, имеющее отношение к предсказанию. Например, можно выглянуть в окно, увидеть там солнышко – вот и успешно проведенный эксперимент (а по нашей гипотезе, например, должны были быть тучи, потому что так было вчера).