Город неудачников

— Как тебя звать? — спросил паренек.

— Вася.

— А меня Мария-Луиза. Мария — в честь мамы, а Луиза — в честь папы. Папину маму звали Луиза.

— Как?!

— Да. Я девчонка. Девчонка. Быть девчонкой… Всю жизнь… Застрелиться можно.

Она взглянула на меня зелеными глазищами, расхохоталась, подбросила в воздух шляпу,

поймала, по-клоунски пришлепнула к голове:

— Вперед!

И потянула меня вниз, под уклон улицы, в самую середину булыжного потока, который и вынес нас на набережную…

Девочки здесь прыгали через веревочку.

Длинные платья были заткнуты за пояс, смешно плескались в воздухе панталончики.

— Хочешь прокатиться?

По склону холма спускались кабинки подвесной дороги.

Мы прыгнули в одну из них.

Мария-Луиза касалась меня локтем, шляпой, кобурой, ногами, — ей не стоялось просто так, она перегибалась через борт, кричала:

— Эй, внизу! Приятного аппетита!

В палисаднике обедало семейство. Мужчина в жабо, женщина, дети…

Нас качнуло. Кабина остановилась. Повисли в воздухе и другие кабинки.

Потом мы поехали вниз, задом наперед.

Снова увидели мужчину в жабо. Он вытирал о скатерть руки…

Проскочили посадочную площадку, развернулись и стали подниматься вверх спиной по ходу движения. Механик на площадке удалялся от нас. Он хохотал.

— Бывает, — успокоила меня Мария-Луиза. — Однажды я до утра здесь сидела… Внимание…

Мы приближались к верхней площадке.

— Прыгай!

Она спрыгнула первой, за ней я.

И сразу же кабинки остановились. На этот раз навсегда.

Но это не вызвало паники. Люди в кабинках улыбались, устраивались поудобнее. Монах в черной рясе достал из портфеля складной стульчик. Офицер вынул книгу. Барышня вязала…

— Пойдем, — сказала Мария-Луиза. Кое-что покажу.

Мы свернули с тропинки в колючий кустарник.

Чтоб не поколоться, подняли руки. Так и шли, будто сдаваясь в плен…

И вышли к прогнившему забору.

— Вперед!

Пролезли сквозь дырку и оказались на заброшенной стройке. Осколки бетона, ржавые конструкции, горы песка…

— Узнаешь?

Сначала я ничего не понял. Какой-то холм. Из холма торчит ржавый угол. Все поросло травой и кустарником…

И вдруг я увидел: это голова человека — огромной, вдаль уходящей скульптуры.

— Гулливер, — сказала Мария-Луиза. — Театр у нас строили, кукольный. Зал должен был размещаться в шляпе Гулливера.

Я поражался размерам Гулливера; Ноги и руки его исчезали вдали. За холмами и лесами. Он как бы спал, лукаво улыбаясь во сне. Нос был подобен гигантской ракете. Из ноздри росла веселенькая березка…

Я снова посмотрел на город.

Отсюда, с холма, он хорошо был виден. Горы отделяли его от внешнего мира… Вот станция, на которую я приехал. Платформа, ниточки рельсов…

Чуть выше, на поляне, — стога, пасутся коровки.

Черные с белым. На них надвигается тень от облака. Надвинулась, яркость пятен поблекла…

Еще выше— русло высохшей реки, арка каменного моста… Чуть выше, почти на уровне с нами, — плотина, из-под плотины вытекает зеркальный ручей. Плотина как бы протекала. По верху плотины — скульптуры, без рук и ног… Что там, за плотиной, не видно… А выше — горы.

Синие, потом коричневые, в серых шляпах туч…

К одной из вершин прилепился замок… Странный город. Даже не верится, что я здесь.

— Смотри! Смотри!!

Мария-Луиза показывала вниз.

Рядом с башенкой городской ратуши висел воздушный шар. Площадь в цветных точках. Это люди. Сколько их там!

— Вперед! — крикнула Мария-Луиза.

6. День птиц

Скоро мы были на площади, в самом центре толпы. Нас сдавили. Слева парень в фартуке, от него пахло кожами. Справа солдаты в кольчугах.

Все вытягивали головы в сторону ратуши, где покачивался шар.

Мария-Луиза работала локтями, мы протиснулись вперед, к самому ограждению.

Шар был величиной с дом. Он состоял из многих цветных кусков, вроде лоскутного одеяла. Из стыков с шипением выходил воздух.

— Жуть! — сказала Мария-Луиза.

— Нормально, — возразил ей рядом стоящий мужчина. — В такие сроки лучше не сделаешь.

— Вы кто?

— Я мастер.

— Но он же разобьется.

— Не исключено, — улыбнулся мужчина. — От

смерти никто не застрахован.

Он достал сигарету и хотел было закурить, но взглянул на шар и поспешно загасил спичку.

Шар накачивали водородом из стальных баллонов, какими у нас пользуются при газовой сварке.

От баллонов к горловине шло множество шлангов.

Через них со свистом поступал газ.

— Не хватает еще горелки, — сказала Мария-Луиза. — Представляешь, что будет, если поднести спичку!

— Эй! — обернулся долговязый сержант. –

Попридержи язык.

Воздухоплаватель, в лихо сдвинутых очках, бриджах и куртке-дутике, прощался с семьей.

Вот он поцеловался с женой. Подкинул в воздух сына.

Стрекотали кинокамеры, сверкали вспышки фотографов.

Но они почему-то снимали не воздухоплавателя, а мужчину во фраке, с белой гвоздикой в петлице.

Стоя на помосте, он произносил речь в огромный букет микрофонов:

— …человек не будет просить милостыню у природы, он возьмет ее сам, а потом завоюет все околосолнечное пространство… Он будет парить, как Икар, в не доступной птицам вышине и силой своих крыльев бросит смелый вызов вселенной!

— Мэр, — кивнула Мария-Луиза. — Вперед!

Я не успел опомниться, как она перепрыгнула через канат и подскочила к помосту.

— Отмените полет!

— Что-что?!

Мэр милостиво остановил подбежавших полицейских.

— Отмените полет. Он разобьется!

Мэр от удивления развел руками. Он оглянулся на свою свиту, как бы приглашая их посмеяться над Марией-Луизой.

— Да вы знаете, какой сегодня день? — спросил мэр.

Он выдержал паузу.

— Сегодня же День птиц!!

И все дружно расхохотались.

— Да, да… День птиц. Именно сегодня, в День птиц, мы проведем этот неудачный полет! Самый неудачный полет в мире, который прославит наш

город!

— Но шар пропускает воздух! Он может погибнуть!

— К сожалению. Но воздухоплаватель возьмет запасной баллон… И если…

Мэр подмигнул свите.

— …и если наш герой не будет курить…

Свита дружно расхохоталась.

— …у него есть все шансы остаться в живых!..

Ну, а если…

Мэр вздохнул:

— Тогда он останется в наших сердцах. Навсегда, герои не умирают.

И, давая понять, что разговор окончен, он отошел к свите и во главе ее стал сходить с трибуны.

Мария-Луиза вернулась ко мне. Глаза ее сверкали.

Между тем наступали последние минуты церемонии.

Оркестр ударил марш. От горловины шара отсоединили шланги. Шар рвался в небо. Его сдерживал лишь канат, обмотанный вокруг каменной глыбы.