Половодье. Книга вторая

Костя перескочил чей-то забор на Гриве, пробежал по двору и смаху ткнулся в копну соломы. Все равно до бора теперь не успеть. Они на конях и наверняка опередят его. Будь что будет!

Несколькими взмахами сильных рук Костя разгреб солому, забрался в копну и стал ждать. Вот стукнули плахи забора и кто-то тяжело протопал мимо.

— Смотрите в пригонах! — запальчиво распорядился один из преследователей.

— Смотрим, Степан Перфильевич!

Лавочник. Ну тебе-то не дастся живым Костя Воронов. Уж если что, то одну пулю Поминову, другую себе. Так и поделимся.

Переговариваясь, долго ходили по двору и огороду люди. Побывали в избе. Наконец, Поминов сказал:

— В бор ушел, сукин сын! А ну-ка, копните штыком еще вон ту копешку!

У Кости напряглись все мускулы. Сейчас конец! Может, выскочить! Но врагов много. Не убежишь. Помирать хоть так, хоть иначе.

Кто-то засопел. Зашуршала солома. Прошел и ткнулся в землю штык. Еще и еще раз. И вдруг кольнуло в плечо — и Костя стиснул зубы. А потом резкой болью пронизало левую ногу. Только б не в живот и не в сердце! Косте надо жить. Он еще не отомстил белякам за отца.

— Нет тут никого.

— Ушел, сукин сын!

Шаги удалились и стихли. Тогда Костя зажал рукой рану в плече, из которой толчками била кровь. От подступившей вдруг слабости пересохли губы и Зашумело в ушах.

«Перевязаться бы сейчас», — подумал он.

Поздно ночью Костя вылез из копны и боком пополз к крыльцу. Он не знал, кто живет в этой избе, но кто бы ни жил, у Кости не было иного выхода. Его перевяжут и спрячут. Или… выдадут милиции. Как бы ни было, а он должен постучаться. Только бы доползти до двери!

Ответили скоро. Строгий женский голос сказал:

— Кто тут? Да нету у нас никого!

— Помогите! — еле слышно протянул Костя, впиваясь ногтями в крыльцо.

Дверь распахнулась, женщина всплеснула руками.

— Нюра! — позвала на помощь.

Аграфена и Нюрка втащили раненого в избу и положили на лавку. Зажгли лампу. Взглянула Нюрка на Костю и испуганно отшатнулась. Он весь был залит кровью. Она проступила на рубашке и штанах, то черными, то бледно-алыми пятнами.

— Это, мама, Воронов!

Костя тоже узнал Нюрку и слабо улыбнулся ей. Затем перевел взгляд на Аграфену и сказал:

— Поди, жалеешь, тетка, что подобрала меня. Твой у белых служит.

Аграфена растерянно смотрела на него.

— Помоги, мама, снять рубашку. Перевязать рану надо, — засуетилась Нюрка.

— Ты разорви рубашку или ножом, — посоветовал Костя.

Раны омыли водой, и Нюрка наложила на них тугие повязки. Костю осторожно перенесли в горницу, на кровать. Когда Нюрка наклонилась к нему, он шепнул:

— Мать не выдаст?

— Нет, не беспокойся.

Костя пробыл у Михеевых остаток ночи и день. А стемнело — Нюрка запрягла коня и под соломой увезла раненого в степь, к кустарям.

13

Жизнь в отряде Мефодьева шла своим чередом. Мужики готовились к боям. Касатик терпеливо учил их стрелять из пулемета. Показывал, как вставлять ленту в приемник, как прицеливаться и вести огонь. А практику откладывал до первой схватки с врагом — жалел патронов.

— Тогда будет не до ученья, — говорили ему. — Утопший пить не просит.

— Ничего! Я вам, братишки, такие курсы устрою, что сразу командирами станете, — весело отвечал Касатик. — У меня так: один бой и — революционный командир. Сразу все поймет человек наглядно: и что значит Советская власть, за которую кровь проливают, и кто есть наш враг, и отчего не следует жалеть шпану белую — защитницу мирового капитала. Правда, ученики у меня малость теряют в весе. Которые потом исходят, а которые кой-чем другим.

Мужики понимающе смеялись. А Касатик тем временем не спеша заворачивал «козью ножку», чтобы потешить бойцов новым рассказом.

После гибели Никифора Зацепы матрос еще больше привязался к Роману. Переселился к нему в балаган, в свободные часы любил посидеть вдвоем и потолковать. Говорили о войне, вспоминали боевых друзей. И всякий раз Роман отмечал про себя, что ему не хватает какого-то удивительного восторга перед жизнью, который был у Касатика. Матрос видел в жизни столько настоящей красоты, не замечаемой другими!

— Вот некоторые жалуются: когда, мол, кончится война. Верно, осточертела она пуще всего на свете. А вот как подумаешь, что без этой войны мира не переделать, по-иному на нее смотришь, — рассказывал Касатик. — Не могу я без такой войны, дышать мне трудно. И так будет до самых поминок по контре.

Роману тоже хотелось в бой. Надоело прятаться от карателей. Сила в отряде собралась немалая, можно и начинать. Но штаб выжидал. Особенно упорствовал Петруха. В отряде поговаривали о постоянных спорах комиссара с Мефодьевым. Дескать, от людей они таятся, а один на один до поножовщины доходят. И обозлился Петруха на командира за налет на ярмарку!

Большинство держало сторону Мефодьева, особенно после случая с Костей Вороновым. Пора бы ударить по милиции и кулачью.

Однажды вечером завел беседу об этом Мирон Банкин. Вокруг него у костра собрался кружок. Когда подошли Роман и Касатик, Мирон, сидя на корточках, грел руки и говорил:

— По-моему, надо нам действовать смелее. Забрать власть в волости и организовать Совдеп. С милицией мы управимся. Ведь весь народ за революцию. Не одни мы собрались тут, такие хорошие. Верно я толкую?

— Верно! — дружно поддержали Мирона.

— Перво-наперво заберем у богатых имущество и отдадим бедным. Конечно, больше тем, кто воевал. А то можно и подушный раздел устроить. Поделим бор на деляны, каждому своя. Отменим подати. Живи кто как может. И никакого касательства до себя не допустим.

— О чем это вы? — из темноты выдвинулся Петруха. — Ты лучше, Мирон, расскажи, о чем просил тебя.

Косые Мироновы глаза суетливо забегали по лицам бойцов. Потом Мирон ухмыльнулся:

— Петр Анисимович хочет, чтоб я про Херсон обсказал. Если будете слушать…

— Давай говори! — раздались голоса.

— Революцию мы делали следом за Питером. Собрались вот так, как сейчас, и порешили, что пора другую власть ставить. И вышли на улицы с красными флагами. Народ за нами двинулся, а жандармерия разбежалась. Ну, как положено, над городской управой свое знамя выставили и назначили меня председателем Совдепа. Трудно мне было. У тебя, значит, под началом и войска, и полиция.

— Ты, Мирон, что-то загнул, — прервал его Волошенко. — Откуда ж у Совдепа полиция?..

— Так было. Это же в первые дни, когда не знали, как назвать. Вот и была тогда красная полиция. А после, конечно, все переменилось.

— Правильно Мирон говорит, — отозвался Петруха, покручивая ус.

— Вот, Петр Анисимович, — Мирон обвел мужиков торжествующим взглядом, — днем мы устраивали митинги и реквизиции, а по ночам арестовывали белых.

Роман, прячась от едкого дыма, перешел на другую сторону костра и увидел впереди себя Нюрку. Она сидела рядом с пожилым бородатым мужиком и, склонив голову набок, внимательно слушала Мирона. Нюрка обернулась и тоже заметила Романа.

— А больше дрались за хлеб. Утром прихожу в Совдеп, а меня уже телеграммы ждут: «Товарищ Банкин, голодует Москва, товарищ Банкин, голодует Питер». И едешь выколачивать из мужиков пшеничку. Думаете легко было?

Нюрка вдруг поднялась, потеплее закуталась шалью и пошла.

Роман коротко посмотрел ей вслед и потупился.

Благополучно доставив Костю в лагерь, Нюрка вызвалась ухаживать за ним. Мефодьев удовлетворенно улыбнулся:

— Теперь у нас есть сестра милосердия, — и отослал ее к Якову за материей для перевязок и самогоном, на котором в отряде разводили йод.

Тогда Роман снова, через несколько месяцев, увидел Нюрку. Она показалась ему какой-то очень взрослой и степенной.

— Здравствуйте, Роман Макарович, — тихо проговорила она.

Роман сделал вид, что ничего не слышал, и молча прошел мимо. А сердце сжалось, позвало обратно. Ну, подойди к ней Роман, подойди, как подходил прежде! Прости ей, Роман!.. Нет, он не мог вернуться к прошлому. Никак не мог!

Сейчас он избегал встреч с Нюркой. И она не искала их. Целые дни проводила Нюрка у постели Кости. Спала тут же, в «лазарете», свернувшись калачиком на земляном полу. И сколько раз, слыша неподалеку сиплое дыхание Кости, она представляла себя рядом с Романом! Нет ни кустарей, ни войны. И это не дозорные перекликаются в ночной темени, а неуемный весенний ветер гудит в колке. Хочется Нюрке дотянуться до Романа, ласково погладить его теплые щеки и поцеловать. Да разбудить боязно. Пусть отдыхает, завтра чуть свет запряжет он коней в плуг и выедет на полосу.

И говорила себе Нюрка: так лучше, думай о Романе, украдкой смотри на него, а встреч не ищи. Давно прошла пора твоих радостей, и ее не вернешь и вообще ничего в жизни не переиначишь. Видно, суждено Нюрке, на роду написано такое счастье.

Роман недолго простоял у костра. Рассказ Мирона Банкина не заинтересовал его. Может, и правду говорил Мирон, да слова его были хвастливые. Дела свои, как барышник товар, оценивал. Вот Касатик, тот рассказал бы про все задушевно и просто.

Впрочем, Роман мало что понял в речи Мирона. Мысли Романовы были не здесь. Вспугнула их и унесла с собой Нюрка. А на сердце все беспокойней и мучительней.

Роман отправился спать. В балагане еще никого не было. Не снимая сапог, он прилег на соломе. Но, несмотря на усталость, сон не приходил. Роман слышал, как снаружи кто-то тренькал на балалайке. Стучали о котелки ложки, звенели удила. То разгорались, то затухали разговоры.

Долго еще не мог угомониться лагерь. Вот в балагане появился Касатик, что-то буркнул себе под нос и подвалился под бок Роману. Немного позднее пришел Яков. От него пахло дымком костра и подгоревшей кашей. Этот ворочался, шурша соломой, приглушенно кашлял в ладошку.

Они уснули, а Роман все лежал с открытыми глазами.

Уже за полночь, раздраженный бессонницей, пошел проведать коней. Жадно вдыхая сырой, пьяный воздух весны, спустился к колку.

Почуяв хозяина, Гнедко заржал. Прядая ушами, повернул голову Чалка. Роман подложил им сена. Пальцами расчесал у Гнедка гриву и прижался щекой к теплой шее коня. Кто знает, что придется вынести им двоим!

Умывшись студеной водой в колке, Роман почувствовал себя бодрее. Легко взбежал на пригорок и подставил лицо ветру. Обдало сладким запахом прели. Роман знал: это дышала земля. Казалось, приникни к ней — и ты ощутишь, как ровно колышется ее грудь.

Ночь была темная. В небе ни звезды. Догорели костры. Роман обошел спящий лагерь и уже собирался нырнуть в свой балаган, но услышал чьи-то быстрые легкие шаги, встрепенулся. Шаги приближались, и вот совсем рядом вырисовалась темная фигура. Она в нерешительности остановилась.

— Роман Макарович!

Нюрка! Она тоже не спала и, видно, следила за ним. Сейчас в голосе ее была мольба. Роман не мог уйти, ничего не сказав ей. И вдруг его позвало приласкать, утешить Нюрку.

— Ну, чего тебе?

Нюрка шагнула к нему обвисшая, с опущенной головой. Видно, много выстрадала она за это время.

— Роман Макарович, дай сказать, а потом уж гони меня, как собаку, — частила она, проглатывая слова. — Что хочешь, а не могу я без тебя, не жить мне…

Роман хотел что-то сказать, но Нюрка остановила его торопливым жестом и продолжала:

— Знаю, что и женат ты, и другую любишь. Все знаю!.. Так неужели мне нельзя хоть смотреть на тебя? Зачем ты бежишь, Роман Макарович? Неужели уж я такая, самая последняя? Ну, казни меня за то, что так вышло! И теперь я дура, а ведь мне тогда и пятнадцати не было.

— Что? — Роман рванулся к Нюрке. — Что ты говоришь? Так это…

— Еще тогда, — ледяным голосом ответила она: — И тебя-то я еще не знала. На войну ты ушел — забыть хотела, да никак не могла. Потом обманула тебя, что с другими гуляю, чтобы по себе нашел девушку. Да разве я кому дотронуться до себя позволила!

— Ты… правду говоришь? — хрипло выкрикнул Роман, ухватив ее за локти.

— Правду.

Роман поверил ей. И ему жутко стало от этой веры. В памяти пронеслась встреча у озера. Как он ошибся тогда! Зачем так жестоко оттолкнул Нюрку!

— Нюра! — Роман прижал ее к своей груди и стал целовать в шаль, в волосы, в заплаканные глаза. Задыхаясь, она радостно билась в его руках.

— Уйдем отсюда, Рома, — сказала она, наконец. Роман прикрыл Нюрку полой шинели, и они пошли по бугру прочь от лагеря…

Уже на рассвете вернулся Роман к своему балагану. Яков проснулся и теперь переобувался, попыхивая самокруткой. Увидев Романа, спросил:

— К коням ходил?

Брат кивнул головой, снимая шинель.

— Овса не давал?

— Нет.

— Надо будет дать, — сказал Яков поднимаясь.

Как и вечером, Роман не мог уснуть. Ему виделось пылающее лицо Нюрки и слышался ее радостный голос:

— Теперь я вся, вся твоя… И мне не стыдно, нисколько не стыдно. Я такая счастливая, Рома!

14

Где бы ни был Петруха, чем бы ни занимался, одна мысль не выходила из головы. Он думал о постигших отряд неудачах. Когда и в чем были промахи, которые привели к арестам и гибели людей? Кажется, кустари остерегались. Но кто-то следил за каждым их шагом.

Конечно, провалы можно объяснить простой случайностью, неудачным стечением обстоятельств, что ли. Ну, Петруху мог выследить Мишка Жбанов. Писаря и Ливкина, скажем, арестовали за участие в восстании. Марышкин должен был как-то мстить за налет на тюрьму, он искал кустарей и захватил их врасплох на Кукуе. Каждый из этих фактов — случайность. Но целая цепь провалов подсказывала, что руку врага направляла чья-то злая воля. Удары следовали именно тогда, когда их меньше всего ожидали.

Размышляя о причинах неудач, Петруха все чаще думал о возможности предательства. Слишком уж хорошие документы оказались у Мирона Банкина. Председатель Херсонского Совдепа. Удостоверению нельзя не верить, все есть: и фотокарточка, и печать. А если усомнишься, все равно не проверишь. До Херсона не дойдешь. Кстати, в то время, когда Мирон пришел к кустарям, этот город уже был занят немцами.

Мирон путанно рассказывал о своей поездке в казачьи станицы за оружием. Помнится, Никифор обозлился тогда на него. Ведь и в самом деле, Мирон будто рад был тому, что большевиков по селам выловили. Петруха одернул Никифора, а сам не мог отвязаться от неприятного чувства. Нет, это было еще не подозрение, оно пришло потом. Но уже в тот день, на заимке, Мирон показался немного чужим. И, помнится, Петруха выругал себя. Он не имел права не доверять Банкину только потому, что тот был человеком пришлым.

В ночь, когда милиция явилась на Кукуй, Мирон много суетился. Все время был на глазах у Петрухи. Правда, он уходил к коню. Пробыл там не больше, чем полчаса. Сообщить Марышкину что-нибудь Мирон не мог. Разве только связался с милицией через другого. А почему бы и нет?