Якорей не бросать

Анатолий Соболев

ЯКОРЕЙ НЕ БРОСАТЬ

БАЛЛАДА О ЛУФАРЕ

Луфарь — мор. рыба отр. окунеобразных. Дл. до 115 см, весит до 15 кг. В тропич. и умеренных океанич. водах... Объект промысла.

Сов. энцикл. словарь

В прозрачных водах Южной Атлантики, наслаждаясь молодостью и силой, гулял на воле Луфарь. Длинный, с тугим, будто отлитым из серой стали, телом, с обтекаемым гладким лбом и мощным хвостом, с крепкой челюстью и зорким глазом — он был прекрасен. Он жил, охотился, играл, нежился в теплых океанских течениях, и ничто не омрачало его свободы. Родные места были севернее экватора, и Луфарь не помнил их, не возвращался туда, его не настиг еще непреложный закон всего живого, который заставляет рыб в определенный срок двигаться на нерестилище, туда, где когда-то появились они на свет, где родители оставили их беззащитными икринками — заявкой на будущее, неясным призраком продолжения рода своего.

Еще мальком Луфарь попал с течением, омывающим жаркий континент, на юг. И здесь рос, набирал силу, красоту и опыт. Чтобы выжить, надо было избежать бесчисленного множества смертельных опасностей, надо было успеть вырасти (и как можно быстрее!)—тогда только защитишь себя силой или умением. Судьба щадила его: он не замерз в холодные штормовые ночи и не иссох под беспощадным солнцем, когда икринкой малой несло по поверхности водного простора; его не склевали морские птицы, и, по счастью, он миновал смертоносное нефтяное поле, когда жил мальком в кишащем разными организмами планктоне; не угодил в пасть акуле, когда подрос; его не задушил в объятиях осьминог, когда Луфарь стал уже взрослой рыбой. Легионы собратьев погибли по разным причинам, при различных обстоятельствах, а он выиграл первый раунд, и в награду судьба дала ему возможность участвовать во втором. Он сам уже стал хищником, но опасность жизни в океане для него не уменьшилась.

Он вступил в пору зрелости, и вот-вот могучий инстинкт продолжения рода должен был позвать его, и тогда Луфарь устремит свой полет в толще океана на север. И он не знал, выиграет ли второй раунд — успеет ли дать потомство, исполнить долг всего живого в подлунном мире. А пока ему было хорошо и вольготно в прозрачных ласковых водах рядом с узкой щелью в камнях, где можно было укрыться от крупных хищников, таких, как акула. Других многочисленных обитателей этого зыбкого зеленого простора он или не боялся, или умел избегать. На коралловом рифе, что волею судьбы достался ему на жительство, незамутненную воду пронизывали солнечные лучи, освещая многоцветный ковер коротких мхов, качающиеся рощи длинных ламинарий, заросли пушистых морских перьев, большие клумбы актиний, похожих на хризантемы разной окраски. Райский сад рифовой отмели посреди океана был густо заселен разными породами рыб, моллюсков, раков, иглокожих...

Кого тут только не было! Среди фиолетовых, красных, белых, оранжевых кораллов, что топорщились ветвистыми рогами, образуя густой каменный кустарник, в облюбованных местах жили мелкие рыбки-бабочки с плоскими телами: оранжевые — с тонкими коричневыми продольными полосами, черные — с желтыми поперечными лентами, красные — с голубыми дорожками наискось или еще какой-нибудь немыслимой расцветки. Похожие на радугу, они шмыгали в зарослях, а когда замирали на месте, то в пестроте водорослей и кораллов невозможно было их различить. Эта драчливая мелкота постоянно затевала между собой потасовки. Луфарь знал: значит, на территорию хозяина заплыл непрошеный гость и владелец в справедливом гневе защищает свой кормовой участок. Рыбки-бабочки были очень вкусны, и Луфарь лакомился ими, но охота на них не всегда была удачной. Верткие, стремительные, они, едва почуяв опасность, мгновенно исчезали в пещерках или расщелинах рифа. И Луфарь, погнавшись за какой-нибудь рыбешкой, не мог протиснуться в узкий туннель, где скрылась добыча. С досадой покружив над этим убежищем, он плыл дальше в надежде на более счастливый случай.

Иногда в этот подводный рай заплывали дельфины, и тогда становилось шумно и весело. Они скользили над кораллами, играли, с фырканьем и свистом гоняясь друг за другом. Вода бурлила, шипела, вскипала сверкающими пузырьками, обволакивая тела дельфинов серебристо-голубым светом. Веселая ватага резвилась, радуясь своей силе, ловкости и приволью жизни. Луфарь хотя и знал, что дельфины питаются анчоусом, камбалой, ставридой — то есть рыбой помельче, но, на всякий случай, был настороже: неизвестно, что взбредет в голову этим огромным по сравнению с ним животным. Луфарь останавливался под защитой какого-нибудь кораллового выступа или заплывал в густую рощу ламинарий — береженого Нептун бережет! — и оттуда наблюдал за игрой шумной оравы.

А однажды он увидел, как в приповерхностных слоях воды играли черепаха и дельфин. В золотисто-голубой, пронизанной солнечными лучами воде купалось светлосерое с синеватым отливом могучее обтекаемое тело дельфина. Черепаха, закованная в твердый панцирь —темнее на спине и светлее на брюхе, — была тоже удивительно подвижна и умело владела своим неуклюже-грациозным телом. Дельфин, несмотря на свой большой вес и размеры, изящно и легко вился вокруг черепахи, мягко хватал ее улыбающимся треугольным ртом то за одну лапу, то за другую и осторожно тянул к себе, не спуская внимательного и дружелюбного взгляда черных блестящих глаз с партнера по игре. Черепаха выдергивала лапу из его рта, смешно отбивалась всеми четырьмя ногами-ластами и, вытягивая из панциря морщинистую шею, старалась в свою очередь дотянуться до дельфина, словно бы собираясь его укусить. Оба понимали, что никто из них не нанесет другому вреда, и игра доставляла им обоим удовольствие. Дельфин то уходил светлой торпедой на глубину в зеленовато-коричневый туман, шлепнув черепаху широким хвостом, то стремительно взлетал вверх, пугая ее скоростью, но в последний миг тормозил и толкал носом в серый брюшной панцирь черепахи, толкал мягко и осторожно, но все же стараясь перевернуть ее на спину, что ему никак не удавалось; то вдруг сверкающей толстой свечой вылетал из воды, становился на хвост и, радостно фыркнув, с размаху падал на спину, поднимая фонтаны брызг, и тогда гул удара разносился в воде, пугая обитателей кораллового рифа. Черепаха ныряла на глубину, вытянув шею и сильно огребаясь ногами-ластами, — круглое толстое тело на удивление легко пронзало воду. Дельфин, обнаружив ее исчезновение, бросался вдогонку. Но на глубине, в мутном сумраке, им было неинтересно, и они вновь возвращались в золотисто-голубые воды, к свету, к солнцу, ни разу не обломав во время игры ни одной ветки коралла, не измяв и не оборвав ни одной водоросли. Два счастливых существа совершенно разной породы играли в родной стихии, отлично понимая друг друга. Дети океана, полные силы и ловкости, доброжелательные и незлобивые, они радовались жизни и свободе.

Луфарь тоже радовался жизни. Он любил плавать над причудливо-ветвистыми разноцветными кораллами, скользить среди пурпурно-красных, зелено-синих или коричнево-бурых водорослей, выискивая добычу полегче. Он плыл и видел под собою актинии — живые ловушки с тонкими щупальцами-жгутиками всевозможной окраски. Одна из них — желтая, с продольными коричневыми полосами по стволу и короткими светлыми лепестками-щупальцами— поселилась на большой витой раковине, в которой жил рак-отшельник — все тело его было упрятано в пустую раковину, из нее торчали только клешни да голова с парой длинных гибких усов-антенн, которые постоянно шевелились, будто вынюхивая что-то. На голове рака, на подвижных светлых стеблях, как маленькие перископы, торчали черные шарики глаз. И эти глаза-горошины зорко высматривали — нет ли опасности, не появится ли вблизи добыча? Актиния, что приспособилась на раковине, была как сказочный цветок. Но Луфарь знал, что полупрозрачные лепестки ее обжигающе ядовиты, что мелкая рыбешка, попадая в них, тут же гибнет и этот смертоносный и такой безобидно-нежный с виду цветок только и ждет очередной жертвы. Актиния обеспечивала раку относительную безопасность, а он за это возил ее на себе. Рак-отшельник почему-то испугался Луфаря, хотя луфари никогда не нападают на них, зная, что до мягкого, не покрытого панцирем тела, втиснутого в раковину, все равно не добраться, и поспешно втянул туловище еще глубже в прочную витую раковину. Луфарь, не обращая внимания на рака, огляделся в поисках добычи и заметил неподалеку морские лилии. Тонкие, пушистые и длинные лепестки их, как яркие разноцветные перья, мягко шевелились в воде. В этом райском палисаднике могла быть пища для Луфаря, и он задержался здесь. И не зря. В зарослях лилий паслась небольшая стайка рыбешек-ласточек, черно-коричневых, с серебристой голубизной по низу. Они беззаботно поедали молодые побеги водорослей. Луфарь кинулся на них. Стайка молниеносно брызнула в сторону, но двух зазевавшихся он все же заглотал одну за другой и этим только раздразнил аппетит. Какое-то время он порыскал еще среди лилий, но рыбешки-ласточки не возвращались на свое пастбище, и ждать их было бесполезно. Луфарь поплыл дальше.

Прекрасным местом по красоте и обилию рыб был этот коралловый риф, где вырос и жил Луфарь, где все было знакомо и привычно. Одиночество не тяготило его. Он знал, что неподалеку сбиваются в стаю его сородичи, чтобы двинуться в родные, еще неведомые северные воды на нерестилище, но пока не присоединялся к ним и вольготно обитал в прогретом солнечном мелководье. На большие глубины, в холодный мрак Луфарь не опускался — там было неуютно и мало пищи для него. Па поверхности океана он тоже появлялся редко — в последнее время там несло отвратительной вонью и вода была ядовито-горькой, она разъедала глаза, залепляла чем-то жгучим жабры, и дышать становилось тяжело. Отпугивали шум и вибрация воды, вызывавшая боль в теле. Что-то с грохотом бурлило над головой, и порою Луфарь видел, как из белого вспененного водоворота вдруг выбрасывало ошметки рыб, случайно попавших под этот бешено крутящийся острый предмет. Наверху проходили темные и чуждые всему живому громады, за ними-то и тянулся этот губительный маслянистый след. И тогда Луфарь, как и все живое, оказавшееся вблизи, старался уйти подальше от дурно пахнущего черного чудовища, такого огромного и могучего, словно кит. Внизу, на дне, были звезды, прекрасные живые звезды! Оранжевые, нежно-голубые, темно-синие с белым крапом, бордовые с ярко-голубой сеткой поверху, встречались и сиреневые, и фиолетовые, и пурпурно-красные. Выше, где вода более прозрачна, располагались звезды светлой окраски, ниже — темной. Иногда все дно было так густо покрыто звездами, будто выложено самоцветами, и такими яркими, что казалось — они горят.

Луфарь не знал, да и знать не мог, что если звезду извлечь из воды, то поблекнет цвет, пожухнут краски и звезда, умирая, станет тускло-серой, невзрачной, потеряет свою яркую красоту. Об этом знает лишь человек — венец природы. Но Луфарю было известно, что там, где много звезд, дно всегда чисто и вода прозрачна. Звезды — санитары океана. Едва погибнет рыба, моллюск или краб — любое существо в воде, как труп его тотчас облепят звезды, и через некоторое время дно будет чистым. Луфарь не ведал, конечно, что в последнее время звезды расплодились так потому, что им приходится бороться с загрязнением океана, но он знал другое: звезда — хищник и может напасть, и потому огромных звезд — величиной с него самого — он избегал. В общем-то он был равнодушен ко всем звездам, гребешкам и актиниям, ко всем ползающим, прыгающим или неподвижно сидящим на месте морским существам, если они не были для него добычей. Луфарь питался ставридой, анчоусом, сардиной, не брезговал любой небольшой рыбешкой, мальками и рачками, в изобилии, как мошкара, плавающими в воде. Гонялся за летучими рыбками и в азарте охоты иногда выпрыгивал вслед за ними в душный, гибельно-жаркий, ослепляющий невыносимо ярким светом мир, в тот огромный, чуждый мир, где не было места для него. И Луфарь испуганно падал в родную стихию, забыв порою и о добыче. Добывать пищу в приповерхностном слое было легче, особенно по утрам и вечерам, когда рыба поднималась со дна и толклась здесь, питаясь планктоном, и Луфарь с удовольствием поедал рыбью мелочь. Уходил он и глубже, в зеленовато-коричневый сумрак длинных и гибких водорослей, в буро-зеленые ленты морской капусты, где во множестве резвились стайки мелких серебристых рыб, вкусных и сытных; боком крались коричневые крабы, выискивая добычу; жили черные и фиолетовые ежи, все время оборонительно щетинившие короткие острые иголки, были они мелкие, но очень прожорливые, и там, где пройдут гуртом, не останется ни травинки — так чисто выщиплют; водились и желтые креветки — лакомая закуска Луфаря; обитали гребешки, порою сплошным ковром покрывая дно своими белыми, лиловыми и розовыми ребристыми и круглыми раковинами. Луфарь не ведал, что люди вываривают эти раковины в кипятке и делают из них изящные безделушки для украшения своих жилищ.

Многое знал Луфарь из жизни океана, но почти ничего не знал о том, что происходит за его пределами, где нещадно палит солнце и нечем дышать. Там был совсем иной, пугающий своей непостижимостью мир, и границей между родной стихией и тем непонятным, чужим миром была поверхность воды, что мерцала вечно неспокойным серебристо-голубым светом и играла легкими бликами. Рябь этих бликов проносилась по отмели то яркими, то темными пятнами, и Луфарь порою гонялся за ними. На этот раз едва Луфарь достиг глубины, как увидел акулу. Длинное, мощное, стального цвета тело ее бесшумно скользило над зелено-коричневыми водорослями. Холодно белело плоское ненасытное брюхо, и широкой щелью чернела на косо срезанном рыле страшная пасть. К брюху ее присосались две небольшие рыбы-прилипалы, питающиеся остатками добычи беспощадного владыки. Акула отбрасывала зловещую тень, и эта длинная черная тень, будто огромная тяжесть, приминала все живое на дне; водоросли, казалось, гнутся под ней. Все, кто мог, брызнули врассыпную. Мимо Луфаря в панике пронеслась стайка шустрых мелких рыбок, длинными белыми молниями проскользнули две рыбины-сабли и исчезли в зарослях морской капусты, золотыми слитками упали на дно окуни. Гребешки с коротким испуганным щелчком захлопнули створки ребристых раковин, быстро вращаясь на месте, ввинтились в песок — исчезли с поверхности, будто век их тут не бывало. Камбала, которую и так-то едва можно заметить на грунте — она всегда окрашена под цвет дна, — судорожно трепыхнулась раз-другой-третий и тоже зарылась в песок. А звезды замерли в разных позах, кто плашмя, кто стоя на ногах-лучах. С бессильной угрозой подняв клешню и вытаращив глаза, застыл краб. Даже актинии с пугливой поспешностью собрали лепестки-щупальца в комок и свернулись в серые невзрачные кочки. Ни дать ни взять — круглые камни лежат. Все живое насторожилось, оцепенело. Луфарь кинулся в узкую расщелину между камнями, забыв, что там можно натолкнуться на осьминога или электрического ската, очень любящих такие укромные местечки; осьминоги даже сооружают себе дом из камней и, забравшись в него, терпеливо ждут добычу. Едва Луфарь шмыгнул в темноту расщелины, как из-за каменного карниза скалы стремительно выбросились два грязно-голубых бородавчатых жгута и обвили ничего не подозревающую и медленно скользящую мимо акулу. И взбурлила вода!

Акула, застигнутая врасплох, рванулась в сторону, но мощные щупальца уже намертво присосались к ней и только сильно натянулись. Акула пружинисто изогнулась и единым махом отхватила бритвенно-острыми зубами ближнее щупальце — оно задергалось коротким обрубком, и вода окрасилась темно-голубой кровью. Но вместо откушенного из темноты расщелины выплеснулся другой упругий жгут и туго охлестнул тело акулы. Хищница напряглась в могучем усилии, нанося страшные удары хвостом, но удары не достигали врага, укрытого в каменном гроте, лишь взбаламучивали воду. Резко изогнувшись, акула сумела отхватить еще одно щупальце, и оно, извиваясь бледно-голубой змеей, бессильно падало на дно. На смену обрезанному щупальцу из расщелины выбросились сразу два и намертво оплели акулу, мимоходом раздавив одну из рыб-прилипал. Осьминог, держась за обломок скалы, медленно подтягивал добычу к себе. Бурлила окрашенная голубой кровью вода, как под ураганными порывами ветра пригибались водоросли, поднимался со дна рыжий ил. Шум битвы заполнял все вокруг. Луфарь с ужасом наблюдал за поединком самых страшных существ в океане. И даже в узкой расщелине, где мог поместиться лишь он один, не чувствовал себя в безопасности.

Луфарь помнил, как однажды он на мгновенье почувствовал на своем теле губительную силу щупальца и, охваченный паническим ужасом, еле вырвался на волю и долго еще носил на боках следы страшных присосок. На его счастье, тот осьминог успел лишь коснуться его концом щупальца, да и был не таким большим, как этот. Этот был гигант. Смертельная схватка продолжалась. Акула была еще опасно сильна и сумела отсечь третье щупальце. Осьминог ввел последний резерв — еще три щупальца. Но как только он перестал держаться за выступ скалы, акула могучим рывком выдернула его из грота. Голова осьминога раздулась, и на ней резко выделялись выпуклые черные глаза под толстыми надбровными дугами, что бугрились двумя безобразными наростами. Устрашая акулу, он выпустил вдруг темное облако «чернил», и на какое-то время оба скрылись в непроглядной мути. Акула содрогалась в губительных тисках осьминога, пытаясь вырваться из плена, и, нанося удары хвостом куда попало, выхлестнула врагу глаз. Осьминог то наливался краснотою, пугая акулу, то в ярости белел, то вновь становился голубым. Огромные щупальца его то вспухали— это он нагнетал в них кровь, чтобы еще безжалостнее душить врага, и тогда кровь толчками выходила из обрубков; то щупальца мягко опадали — и бородавки на них выделялись безжизненной бледностью. Почувствовав эту слабость, акула в отчаянном усилии изогнулась и отсекла осьминогу еще одно щупальце, обрубок, теряя силу, упал на дно, но осьминог из последних сил неотвратимо сдавливал врага. И акула разевала страшную пасть уже не для того, чтобы отрезать еще одно щупальце, а задыхаясь и безгласно крича.

Сплетенные в смертельном объятии, они, продолжая бороться, медленно опустились на дно. Тяжестью своих тел они давили крабов, раковины, звезды, кораллы, мяли и истирали в пыль водоросли. В поднятой илистой мути то показывалось тело акулы, то голубели щупальца осьминога или большим шершавым бугром белела его голова. Осьминог спеленал акулу и все туже сжимал в последнем усилии, душил ее оставшимися щупальцами, и черный большой глаз его (другой вытек) глядел в упор, внимательно наблюдая за агонией врага. Акула судорожно дернулась раз-другой, ударила тяжелым хвостом и затихла. Из пасти ее вышло большое облако бурой крови и стало широко расплываться. Осьминог продолжал держать врага в ослабевающих тисках, из коротких обрубков его, пульсируя, хлестали голубые ручьи. Щупальца, утратив мощь, безвольно отваливались от мертвого тела акулы, вяло шевелились, и хотя жила еще в них сила и еще страшны были они, но жизнь неостановимо вытекала. Безобразная голова чудовища опала. Мерк, затягивался серой мутью, терял живой блеск выпуклый огромный глаз. Осьминог исходил кровью, вялыми голубыми струйками вытекала из обрубков жизнь. Побоище кончилось. Над трупами беспокойно рыскала уцелевшая серая рыба-прилипала и пыталась присосаться к акуле, но, поняв наконец, что акула мертва, покинула ее в поисках нового хозяина-покровителя.

Что не поделили эти два чудовища, Луфарь не ведал, но он знал, что на запах крови вот-вот появятся новые акулы, чтобы разорвать погибшего сородича, и надо побыстрее убираться с места битвы, однако покинуть свое убежище не решался — даже мертвые враги устрашали. Первой опомнилась камбала. Плоским коричневым диском пронеслась она над ковром измятой растительности, над раскрошенными во время сражения белыми кораллами, над уцелевшими звездами и скрылась в спасительном сумраке густых водорослей. Разомкнулись створки ребристой раковины гребешка, и показались крохотные, тонкие, будто реснички, щупальца, а между ними множество изумрудных точек-глаз, взблескивающих, как мелкие осколки зеленого стекла. И глаза эти замерли, оценивая обстановку. Почуяв, что опасность миновала, гребешок резко захлопнул створки, вытолкнул сильную струю воды из раковины и реактивным толчком продвинулся подальше от мертвой акулы и затихшего, будто уснувшего, осьминога. Раз за разом, прыжками гребешок продвинулся выше по отмели, ближе к солнечным лучам, где в золотисто-зеленом мареве было много мелкой пищи, в то же время выбирая место, где нет звезд — они страшны ему больше осьминога. Наконец, выбрав удобное и безопасное место, гребешок растворил раковину и стал процеживать сквозь ресницы воду, выбирая из илистой взвеси съедобные крошки. Проплыла, сверкнув червонным золотом, стая окуней. Уцелевшие звезды, как по команде, медленно двинулись со всех сторон к погибшим чудовищам.

Луфарь знал, что пройдет несколько дней и от мертвых врагов ничего не останется, даже скелета акулы — он будет раздроблен и съеден звездами. Все успокоилось над местом битвы, и каждый занялся своим делом. Луфарь наконец решился покинуть свое убежище и, проплывая мимо расщелины, где недавно еще таилось чудовище, вдруг обнаружил там множество осьминожьих яиц, гроздьями висевших на потолке грота. И в каждом таком студенисто-прозрачном шарике уже чернел крохотный осьминожек. И только теперь Луфарь понял, что это была самка осьминога, она охраняла свое беспомощное потомство и, видимо решив, что акула хочет напасть на ее гнездо, первой бросилась в атаку. Битва началась из-за ошибки, и в ней погибли оба врага. И теперь-то уж все потомство осьминога будет съедено, уничтожено другими хищниками.

Луфарь покинул место смертельного поединка и, уже успокоившись, плыл в приповерхностном слое воды, выискивая себе добычу. Иногда из коричневого грунтового ила, из зеленого мшистого покрова дна вдруг вырывались светлые воздушные пузырьки, распугивая рыбью мелочь, и устремлялись вверх. Луфарь гнался за пузырьками, ловил ртом и... ничего не ощущал. Это была странная добыча, и он давно уже понял, что ею не насытишься, но всякий раз не мог удержаться и гнался за веселыми, легко взлетающими прозрачными шариками. Здесь, на отмели, в зыбком зеленоватом мареве, все было знакомым, привычным, дышалось легко и свободно.

Однако все время надо было быть настороже. Не таким уж безопасным местом был этот многоцветный коралловый риф. Здесь каждый пожирал другого, и надо было не зевать, если хочешь выжить, и красотами любоваться было недосуг. Большую опасность, например, представляли ядовитые медузы. Маленькие, прозрачно-невесомые, они были намного меньше Луфаря, но он знал, что их прикосновение парализует, и умел отличать их от других пород медуз по черному крестику на куполе. Инстинкт самосохранения подавал сигнал тревоги, как только Луфарь замечал этот крестик на студенистом и таком безобидном и даже нежном с виду голубоватом куполе. Медуза или безвольно-мягко колыхалась вместе с течением, или, резко сокращая купол, пронзала воду, и тогда щупальца ее свивались тонкими бледными спиралями, и надо было побыстрее уступать ей дорогу.

Луфарь никогда не задерживался на ее пути. И на этот раз он увидел, что медуза держит в щупальцах двух маленьких рыбешек, уже парализованных, уже обреченных. Луфарь знал, что медуза неторопливо заглотает их и рыбешки будут видны сквозь прозрачно-студенистое тело ее. Но как бы ни было здесь порою трудно, какие бы опасности ни подстерегали Луфаря, это был его мир, и иного он не знал. Ему было хорошо среди привычных обитателей, в постоянном поиске пищи, в неусыпной настороженности и неутраченном чувстве свободы. Луфарь жил в родной стихии, охотился и, не думая про опасность, нежился в теплых струях, ласкающих его молодое, налитое силой тело. И лучшей доли, чем была у него, он не желал. Шли дни, сменялись ночи, текло время. Порою какое-то смутное беспокойство овладевало им и куда-то звало. Тогда Луфарю хотелось устремиться на север в неведомые воды и гнать, гнать туда днем и ночью, пронизывая толщу океана, ощущая радость жизни и томительно-сладостный зов в молодом и сильном теле. Но не пришел еще срок, еще не позвал всевластный инстинкт на встречу с Ней, которую он никогда не видел, и Луфарь продолжал обитать в облюбованном месте, набирая силу и зрелость, необходимые для продолжения рода. Луфарь не знал, да и знать не мог, что в это время далеко-далеко на севере из балтийского порта вышел траулер, с которым он неизбежно должен встретиться. Так было уготовано судьбой.

НАЧАЛО ОБЫЧНОГО РЕЙСА

— Курс?

— Курс триста шесть!

— Право два.

— Есть право два!

— Два, сказал, не десять! — в голосе капитана звучит металл. — Одерживай!

— Есть одерживать!

Траулер тащит вправо. Не учел инерции многотонной громады, резко повернул руль и теперь не могу удержать судно на заданном курсе. Чтоб тебя!..

— Курс? — снова раздается из темноты.

— Курс триста четырнадцать!

— Лево шесть! — голос капитана накаляется,

— Есть лево шесть!

Теперь судно, как норовистая лошадь, закусив удила, прет влево. На подсвеченной картушке компаса стрелка показывает не триста восемь, как велит капитан, а уже триста один, и «Катунь» продолжает медленно, но верно катиться на левый борт.

— По чистому полю гарцуешь?! — взрывается капитан. — Здесь банки кругом. Не рыскать!

— Есть не рыскать!

И рад бы не шарахаться из стороны в сторону, да не получается. Нет еще чувства слитности с траулером, мы с ним еще не составляем единого целого, когда судно легко и послушно подчиняется малейшему движению рук рулевого, как умная лошадь хорошему наезднику. Вроде бы чуть-чуть и подворачиваю штурвал, а картушка компаса вдруг несется вскачь, крутится больше, чем надо, и я с перепугу верчу штурвал в обратную сторону, чтобы удержать траулер на заданном курсе, и еще больше сбиваюсь С курса. Главное сейчас — почувствовать судно, его норов, предугадать его стремление, и тогда дело в шляпе, тогда траулер будет слушаться как миленький.

— Курс?

— Триста семь!

— Так держать.

— Есть так держать!

— Влево не ходить, — строго предупреждает капитан.

— Есть влево не ходить!

По спине течет ручеек. Всего полчаса стою на руле, а от напряжения и безуспешного старания удержать судно на заданном курсе взмок. Окаянная «Катунь»! То влево ее несет, то вправо тащит. А по сторонам мель на мели. Идем узким фарватером.

Глухая ночь. Студеный ветер врывается в открытое лобовое окно, возле которого сидит на откидном стульчике капитан в полушубке с поднятым воротником и в надвинутой на глаза фуражке.

Сырой, с брызгами «норд» гуляет по затемненной рулевой рубке, пронизывает насквозь, а мне жарко. От неподвижного стояния у рулевого пульта закаменели мускулы ног. Чувствую, сейчас сведет судорогой. Этого еще мне не хватает!..

— Курс?

Вздрагиваю, гляжу на картушку компаса и холодею. На руле триста два градуса вместо трехсот семи! А приказано влево не ходить. Сейчас что-то будет!

— На курсе, спрашиваю! — хриплый капитанский голос подстегивает меня.

— На курсе триста два, — безнадежно лепечу я почему-то сразу пересохшим ртом.

— Отстранить от руля! — жестко приказывает капитан.

— Есть отстранить от руля! — громко и четко повторяет команду вахтенный штурман.

Мог бы уж так и не стараться. Голосовые связки демонстрирует, что ли! И чего они тут все громкоголосые такие!

— Гордеич, уйди, — тихо и извинительно шепчет он мне.

Отступаю в сторону, штурман становится на руль.

— Курс?

— Триста семь, Арсентий Иванович!

— Возьми право три, — уже спокойно говорит капитан, но голос еще вздрагивает. (Довел я его, однако!) — Влево не ходи. Течением сносит.

— Есть влево не ходить! На курсе триста десять! — четко докладывает вахтенный штурман, и уже по одной интонации ясно, что на курсе именно триста десять градусов и ни секундой меньше, ни минутой больше.

Стою рядом с вахтенным и смотрю, как почти неуловимым движением рук подворачивает он штурвал и удерживает судно строго на заданном курсе. Легко у него получается, щеголевато даже. Будто играет. Мне бы так!

По судовой роли он — второй помощник капитана. Лыс, молод, слегка заикается. Зовут Филиппом Николаевичем или просто Николаичем. На море своя форма обращения. Всех, кто годами или должностью старше, зовут по отчеству. Кроме капитана, конечно. Его полностью — и по имени и по отчеству. Капитан у нас Арсентий Иванович Носач. Грозный и вспыльчивый морской волк. Он уже много часов подряд не покидает места у открытого лобового окна рулевой рубки, напряженно всматривается в темноту ночи и хриплым голосом бросает отрывистые команды, с выполнением которых я не справился.

А еще раньше ему не потрафил второй рулевой, мой напарник по вахте Серега Лагутин. Капитан его тоже турнул. Серега не расслышал команды. Капитан то грозно рыкает, то невнятно бурчит под нос. Тут держи ушки на макушке. Серега «зевнул» — и в результате стоит рядом со мною, сопит, переживает свою оплошность. А меня это, признаться, утешает. Все же Лагутин опытный матрос, не единожды за свою рыбацкую жизнь стаивал на руле. Не то что я, зеленый, вторую вахту всего и вышел-то на руль. Зеленый по стажу, по годам-то я в два раза старше своего напарника.

Постоянных рулевых на траулере нет, стоит на руле кому прикажут. А на промысле, когда «идет большая рыба», когда дорога каждая пара рук, тогда на руле чаще всего никто не стоит — вахтенные штурманы сами управляются или же капитан крутит-вертит, а все остальные вкалывают на шкерке, в рыбцехе, на палубе. Но по правилам судовождения все матросы должны уметь стоять на руле. Среди них есть и асы. Вот за таким и посылает капитан.

— Лагутин, разбуди Царькова. Скажи, капитан зовет. На один час.

Серега сбегает по трапу вниз, в жилые палубы, где спят матросы, а Носач говорит, неизвестно к кому адресуясь:

— Сейчас самый паршивый участок начнется.

Много лет водит он здесь корабли и знает эти места назубок.

В рубку поднимается разбуженный Царьков. Им оказывается тот самый матрос, с которым три дня назад шел я вечером с «Катуни». Пока шагали по затихшему порту, выпытывал я у него о рыбацкой жизни, а он отмалчивался или отвечал односложно «да», «нет», «нормально». А у самой проходной заявил: «Врете вы все о нас, когда книжки пишете». Стало ясно, что мое инкогнито на судне раскрыто. «Почему обязательно врем?» — обиделся я. «В книжках все мы у вас бичи». — «Так уж и во всех книгах!»— встал я на защиту собратьев по перу. «Сочинять-то легче, чем в моря ходить», — сказал напоследок Царьков, вскакивая на ходу в рейсовый автобус, уже за воротами порта.

Он мне тогда не понравился. «Посмотрим в морях, что ты за птица», — подумал я три дня назад.

А теперь вот стою с ним рядом и вижу, как легко и уверенно ведет он траулер точно по курсу, хотя румбы капитан меняет ежеминутно. Знал Носач, кого поднять на вахту.

В рубке темно, только слабо светятся приборы: матово горят зеленые, красные, желтые кнопки на пульте. Подсвеченное отраженным светом компаса, недвижно висит в темноте круглое, сосредоточенное и слегка припухшее со сна лицо Царькова. У лобового окна, подняв воротник полушубка, темным бугром горбатится капитан. Николаич то припадет к локатору, то бежит в штурманскую глянуть на карту или в лоцию, то возле капитана торчит, напряженно всматриваясь вперед, и они о чем-то вполголоса переговариваются.

Мелко дрожит под ногами корпус судна. Там, внизу, мощно и ровно работают лошадки, загнанные в цилиндры двигателей. Не одна тысяча лошадок, не один табун трудится там. В машинном отделении, конечно, тепло, светло и мухи не кусают. А тут «норд» вольготно гуляет по рубке, и хотя мы одеты в толстые рыбацкие свитера, в телогрейки, в ватные стеганые штаны, все равно продувает насквозь. Ветерок с Северного полюса. А за бортом тяжело чернеет, отражая огни, студеная вода. Бр-р-р1

Справа залитый электрическим светом берег Швеции, где один город сливается с другим, подтверждая, что Европа густо заселена. Слева, прямо из воды, возникает Копенгаген. Идем совсем рядом. Разноцветные неоновые вывески и рекламы, на окраине видны очерченные пунктирами красных и синих огней взлетные дорожки огромного аэропорта. Говорят, самый крупный в Европе. Но самолетов не видно, ни взлетающих, ни садящихся. Нелетная погода. Черное небо заволокло хмарью.

Целый час ползем вдоль морского порта. Кораблей в нем набито «под завязку». Странное ощущение — Дания все же рядом! Земля принца Гамлета. Где-то в этих местах замок Эльсинор, где-то тут бродила тень убитого короля, здесь страдал Гамлет...

Дания! В детстве любил капли датского короля. Теперь уж и не помню, от какой хворости их прописывали. Помню, что служили они деревенским мальчишкам вместо сладостей, и я всегда сожалел, что мать так скупо накапывает их в ложку. В далекой сибирской деревне не ведал я тогда ни о Дании, ни о Гамлете, ни о Шекспире. А вот о Летучем голландце слыхивал. И сейчас почему-то все время кажется — вот-вот появится корабль-призрак, таинственно-жуткая мечта детства. Голландия ведь тоже тут близко. По нашим сибирским просторам, где в один степной район свободно уместятся две-три европейских страны вроде Бельгии или той же Дании, — совсем рядышком.

Петр Первый был здесь тайно, под чужим именем, отсюда, по сути дела, начался флот российский. С мечтой о создании отечественного флота и посетил эти места великий государь, дабы выучиться у иноземных корабелов строить суда, постичь тайны парусного дела, овладеть азами морской науки. Отсюда царь, что «на троне вечный был работник», звал в Россию корабельных дел мастеров и бородатых шкиперов, отсюда прилетел свежий морской ветер в прорубленное Петром окно в Европу и выдул из матушки-Руси застоялый дух боярства...

И Летучий голландец, и Петр Великий — «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»... Сейчас двадцатый век, современность, НТР, ревущие буи, мигающие маяки, неоновые рекламы портовых городов, разноцветные ходовые огни кораблей.

— Полюбопытствуй, — предлагает Николаич заглянуть в локатор. По голосу слышу, что ему неудобно за капитана, выгнавшего меня с руля.

Сую нос в резиновый тубус локатора и на маленьком темном экране, как в телевизоре, вижу светящиеся извилистые линии берегов — шведского и датского, а между ними в узкой горловине россыпь крохотных продолговатых серебряных бляшек. Красиво как!

— Что это?

— Корабли, — уныло поясняет Николаич. Он совсем не в восторге от такого зрелища.

Боже мой! И через всю эту толпу должны мы продраться, никому не вмазав в бок и не своротив скулу! Уступая дорогу, останавливаясь или, наоборот, прорываясь вперед, угадывая маневр идущего навстречу судна, мы обязаны еще и помнить, что места тут богаты мелями, течениями и фарватер извилист и сложен. Вот уж где глаз да глаз! Сейчас малейшая оплошность капитана или рулевого — и... При такой толчее на фарватере Носач не только обязан был отстранить меня от руля, он должен был в шею вытолкать меня из рубки, поганой метлой гнать, чтоб и духу моего тут не было! Сейчас судно надо вести по струнке, ни на миллиметр вбок от указанного курса, а я шарахал траулер из стороны в сторону, как гонщик свой мотоцикл по пересеченной местности.

Отрываю взгляд от локатора, смотрю в окно — там хаос разноцветных огней. Одни мигают, другие гаснут, третьи вспыхивают, четвертые ползут наперерез, пятые вычерчивают какие-то дуги...

— Чего он крутится?—тревожно спрашивает Николаич.

Впереди нас «танцует» какое-то судно. Мы идем в кильватер.

— Куда прет! — раздается сердитый голос капитана. — Здесь же банка справа. Стоп машина!

«Дед» — старший механик Сергей Неродов — останавливает машину. (Капитан вызвал и его к пульту управления машиной, пока идем этой узкостью.)

В рубке напряженное молчание. Все неотрывно наблюдают за «танцором». Куда он сделает следующее «па»?

— Сносит, — с досадой говорит Носач. — Течение как на Ангаре. Самый малый вперед!

— Есть самый малый! — повторяет команду «дед».

— На руле, право десять!

— Есть право десять, — негромко отвечает Царьков.

— Чего мямлишь под нос! — повышает голос капитан. — Громче повторять команду!

Подхлестнутый окриком Царьков даже выпрямляется над картушкой компаса, и лицо его уходит в темноту.

— Есть право десять! — по-военному четко и громко повторяет он.

— Курс?

— Курс триста двадцать!