Рождение победителя (полная версия)

Я пытался спрашивать по-разному, но старик, похоже, и в самом деле больше ничего не знал.

Картина вырисовывалась простая и непонятная. Страж Буонис прожил на побережье Межгорья немало лет. Мужчиной он был крепким, но возраст брал свое. И когда нехорошие изменения накапливались (почти как у меня сейчас), он поступал одним и тем же способом: брал коня, оружие, небольшой запас продуктов и отправлялся в долину речки, впадающей в самое южное озеро здешнего «водного ромба». Проведя там некоторое время, он возвращался через Мальрок.

Я было заподозрил, что страж ездил еще дальше, в опоганенные земли, но старик заявил, что дозоры на границе никогда его не замечали. Пройти мимо них там затруднительно — через обрывы горной гряды существовало лишь несколько узких проходов. Как ни хитри, но хотя бы след оставишь.

После отлучки страж возвращался обновленным человеком. Полным сил. Здоровым. И в таком состоянии находился несколько лет — до очередного загадочного вояжа.

Что он там делал? Никому не известно, ведь он ходил один.

Боги, как же я хочу это знать!

Но подробностей из старика выдавить не удалось. Чудо, что он хотя бы это вспомнил. Приказав Туку наградить его продовольственной премией, я завалился спать, вместо подушки использовав все тот же кусок колоды, прикрытой дурнопахнущей шкурой. Мне уже плевать на такие мелочи — слишком трудный день для инвалида.

Да и вечер тоже.

Глава 4

Непопулярные решения

Утро не заладилось.

Во-первых, проснувшись, я тут же об этом пожалел. Ведь пока похрапываешь, все так замечательно — ничего плохого не чувствуешь. А стоит глаза продрать — и наваливается… Болело абсолютно все. Суставы крутили десятки невидимых инквизиторов, простуженное горло резали ржавыми ножами, в голове поселился неутомимый садист с электрической дрелью. Похоже, надо было сюда еще раньше выдвигаться — процесс распада резко ускорился.

Во-вторых, еще не поднявшись, я ощутил запах разложения. Его почему-то принято называть сладковатым, но тот, кто это придумал, видимо, ни разу в жизни не видел сахара. Непереносимая мерзость легко перебивала обычную местную вонь, а ее происхождение было загадкой. С перепугу решил было, что от меня нести начало, но, к счастью (или к горю), ошибся. Источник выдал себя податливой мягкостью под головой. Никогда не поверю, что за ночь деревянная колода станет мягкой.

Это оказалась не колода — откинув в сторону грязную шкуру, я обнаружил под ней тело безнадежно исхудавшего мальчика лет десяти-одиннадцати.

На мой крик показался Тук и, уставившись на детское тело, поинтересовался:

— Что-то не так?

— Да ты что! Не видишь сам?! Здесь мертвый мальчишка!

— Да они мрут как мухи. Не обращайте внимания. Голод, сырость, холод. Все подохнут, если не уйдут. Но уперлись — думают, что здесь вольготнее всего. Не достанет ни погань с демами, ни ортарцы. А толку-то от такой жизни?

— Тук… они… Они что — от голода умирают? Дети? Я думал, что здесь только стариков плохо кормят.

— Да нечего им жрать. Даже мыши отсюда улетели. Осталось несколько, но попробуй их еще найди и достань. Ниже идут большие пещеры, там до потолков камнем трудно добросить. Вот в них нетопырей полно. Но с другой стороны, разве ж это еда? Тьфу! А эти туда ходить боятся — нехорошее там что-то водится. Уже совались вниз, да только возвращались не все. Оставшиеся решили, что тамошние мыши не стоят такого риска.

— Я… Я не могу здесь оставаться. Мне нужен свежий воздух.

— Давайте к выходу переберемся, там поменьше воняет. У костерка погреетесь, отвара горячего выпьете, покушаете.

— Хорошо. И старика ко мне приведи. Я тут кое-что надумал, но вопросы к нему остались.

— Так он уже ничего вам не расскажет.

— Почему?

— Так помер он.

— Как?!

— А молча. Накушался, лег — и не встал больше. Зря ему столько хлеба дали. А может, и не зря: хоть сытым помер. Эй! Сэр страж! Что это с вами?!

— Тук! Как можно так жить! Да что вы за люди?!

— А я-то здесь при чем?! Мы на Бакае так не жили. И в норы у нас никто не прятался. Это все местные. Здесь, возле берега, самое межгорское отребье в последние годы жило. Другие ушли, не выдержали. Демы покоя не дают — постоянно шастают. Приличный хозяин везде себе дом справит и занятие найдет, а такие, как эти, нигде не нужны. Они и сами это знают, вот и не рыпаются.

Покосившись на тело мальчика, я покачал головой и непреклонным тоном постановил:

— Ужинаем, потом вяжем всех — и тащим за собой. Оставлять их не будем.

— Так сбегут по дороге.

— Отведем подальше от пещеры — может, хоть дороги не найдут. Да и не все сбегут.

— Ваша правда, не все. Ох и нелегко с такими будет. Бочку вшей в замок притащим — не отмыть и не отстирать здесь.

— Много людей?

— А кто ж его знает… Справимся как-нибудь.

— Хорошо. Нам надо справиться, иначе… Тук, да нельзя так жить! Чтобы дети умирали и старики плакали от голода… Это в голове не укладывается…

— Говорите будто церковник, но ваша правда. Нельзя.

— Потом пойдем другой дорогой. Южной. Епископ говорил, что мосты на ней целые.

— Если так, то пройдем. А если нет — трудно придется. Дожди чуть не каждый день — реки раздуло.

— Дойдем до Черного озера — и там меня оставите. В Мальрок вернусь сам. Позже…

— Да вы что говорите?!

— Так надо. Дело у меня там. Важное.

— Рехнулись?! Да здесь одному даже мне боязно оставаться, а вас того и гляди зайцы обижать начнут!

— Ну, с зайцем, предположим, я как-нибудь справлюсь. Не спорь. И не перечь мне.

— Так я же для вашего добра!

— Знаю, потому и не сержусь на такие слова.

— Раз уж дело важное, так давайте все вместе его сделаем, а потом вернемся в замок.

— Нет. Я должен быть один.

— Ну хотя бы меня с собой возьмите. Один или два — разница невелика.

— Тук, ты молодец, и спасибо тебе за все. Но я должен быть один. Это очень важно. Настолько важно, что я описать не могу. От этого зависит моя жизнь. Даже тайком за мной никому идти нельзя.

— Да что же это такое! Как я людям в глаза потом смотреть буду? Оставил сэра стража больного и немощного, а сам в теплый замок подался! Так получается?!

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

— Оговорился. «Когда вернусь».

Лошадь, недовольная тем, что мы сменили удобную дорогу на сущее безобразие, внезапно всхрапнула и резво дернулась, вознамерившись сигануть в сторону обрыва. Я с трудом пресек ее суицидальный порыв, при этом поневоле полуобернувшись. То, что заметил за спиной, мне очень не понравилось.

Есть арбалет — не слишком сильный, но очень удобный. С таким даже немощный сможет управиться. Два ножа; легкий матийский меч, не раз выручавший в трудную минуту; свинцовая гирька на плетеном ремешке. Не сказать, что готов к серьезному бою, но хлеб нарезать сумею.

— Детей на заводных лошадей, женщин, которые послабее, тоже. И стариков.

Но даже в этой ситуации у меня оставалось два выхода. Первый — погибнуть со стопроцентной гарантией от волчьих клыков. Второй — удрать, получив шанс на спасение. Да-да, удрать. Нечего и думать перегнать волков, но это не понадобится. В паре шагов от меня земля обрывается, и там, под высоким обрывом, журчат воды раздувшейся речушки. Вряд ли хищники станут меня преследовать: зачем тратить силы и время, если у них полно свежей конины. Я им сейчас не нужен — странно, что вообще агрессию проявляют.

Дыма в округе не было, но ощутимо запахло жареным. Ни за что не поверю, что волки просто так приблизились. Хитрые твари наверняка не один час за мной наблюдали и наверняка поняли, что я сейчас, по сути, корм собачий, а не вооруженный и опасный человек.

Странно, но, несмотря на общее ухудшение самочувствия, в седле я держался получше, чем вчера. И временами, на ровных участках тропы, даже начинал вести беседы с Зеленым. Попугай, ежась от срывающихся капель холодного дождя, не был расположен к общению и угрюмо отмалчивался. На прямые требовательные вопросы скупо ругался или переводил разговор на тему алкоголя. В общем, ценных сведений о болезнях стражей я от него так и не добился.

Если вспомнить мой великий поход по морю, тогда из имущества имелись лишь рубаха и штаны. Однако даже при столь слабом материальном обеспечении я сумел расправиться с медведем (один раз убил, на второй — убежал), преодолеть десятки километров водных пространств, развести костер и даже нашел себе кое-что перекусить.

— Давай, родной! Ходу! — крикнул я.

С востока и юга все те же каменистые холмы, на западе петляет быстрая речушка, питающая Черное озеро. Лес здесь сводить некому — дикие места, но приличной растительности все равно мало. Лишь по берегу и в распадках темнеют зимние безлистые заросли, да кое-где на склонах зеленеют невысокие, но пышные заросли древовидного можжевельника.

Старую дорогу искать не пришлось — мой четвероногий транспорт справился с этой задачей самостоятельно. Я просто направлял лошадку вдоль реки, и животное, незначительно маневрируя во все стороны, старалось выбирать оптимальный путь. Через какое-то время стало заметно, что когда-то в этих нехоженых местах было гораздо оживленнее. В природе ровные тропы сами по себе не возникают, тем более такие широкие. Брошенный тракт — доводилось уже по таким бродить в начале своей эпопеи.

Что делать? Хотелось плюнуть на все, спешиться, скрючиться в позе «бублик на боку», завернуться в плащ и просто лежать. Говорят, смерть от холода не так уж болезненна, а до утра я точно не дотяну при такой погоде. С другой стороны, сдохнуть всегда успею, так что пока имеются силы, надо продолжать барахтаться.

Ну естественно, так и остался в сумке. Причем разряженный. Подойти и забрать? Ага — так они мне и позволят копаться в барахле. Все мои вещички теперь принадлежат им. Да и я могу стать волчьей собственностью, если им не хватит конины: с такими аппетитами это запросто.

— Епископу передашь, чтобы организовал перевозку угля от тех ям, что межгорцы в холмах устроили. Там его много уже должно накопиться. И до моего возвращения попугая не поить. Из клетки тоже не выпускать. И следить за его поведением.

— Зеленый! Если я вернусь, то первым делом тебя на бульон пущу!

Ведь наверняка знает что-то, но молчит как глухонемой партизан на допросе. Не первый раз пытаю, но все без толку. А еще друг называется…

— Зеленый. Я знаю, что ты не любишь сидеть в клетке, но придется смириться — иначе ты можешь удрать и полететь меня искать, а это нежелательно. Но у тебя по-прежнему есть альтернатива. Подскажи способ вылечиться или хотя бы намекни: как связаться с теми, кто это знает? И тогда мы все переиграем. Мне ведь тоже не хочется в одиночку бродить по этим холмам — гостиниц теплых там нет. Ну как? Договорились? Скажешь?

Мирул, ошалевший от всего происходящего, отрапортовал без былой бодрости:

Волки. Четверка хищников. За время похода к побережью я не раз видел этих серых разбойников, но они всегда держались в отдалении. А сейчас все не так — рядом показались. Выскочили на склон пригорка, испугав лошадку. Можно из лука добить или моего несерьезного с виду арбалета. Да что там — сильная рука и копье до них может добросить.

Вот и подбадривал лошадку истошными криками — на нее теперь вся надежда.

Страшный миг падения. И еще более страшная картина приближения речного русла. Валун на валуне громоздится — один больше другого. А ямка, которую я облюбовал, такая крошечная.

Как я ни старался, но следов человеческих рук не замечал. Просто ровная лента, тянущаяся меж холмов. Ни брусчатки, проглядывающей между островками мха и пучками высохшей травы, ни остатков придорожных строений. Но все равно уверен — я на правильном пути. Это то самое место, о котором рассказывал умерший старик. Я иду по следам своего предшественника. Сворачивать некуда, и это радует — значит, направление единственно верное.

«Санитары леса» совершенно правы. При большой удаче я могу подбить одного из арбалета, но на этом все. В седле перезарядить оружие не получится — даже при удобной конструкции взвода потребуется пара сильных рук. Спешиваться — самоубийство: налетят прежде, чем за рычаг схватишься.

— Сэр страж. Мы все сделали. Сорок два человека здесь, считая детей.

Как бы прочитав мои мысли, один из волков повернул голову и, яростно работая челюстями, покосился оценивающе, будто прикидывая количество мяса и требухи, которое можно из меня получить. Под этим взглядом я почувствовал себя крайне неуютно, инстинктивно шагнул назад, потянулся к рукояти меча. Хищник, проглотив комок мяса, оскалил зубы, утробно зарычал. Остальная тройка будто по команде прекратила пиршество, уставилась на меня.

— Как получится. Дня три-четыре минимум, а то и неделю. Наверное…

А какая альтернатива? Разрушаться и дальше? До финиша? Нет уж, лучше схожу.

Странно, почему я называю их серыми? Шерсть темная — почти черная. Нездорово огромные — немногим матерому медведю уступают, — шерсть короткая, лоснящаяся, глаза красные, смотрят без страха и как-то мрачно. Непохожи они на обычных волков. Хотя я не специалист — может, как раз все нормально.

— Молчи, смерд! Сгною!

В сказках дуракам везет, в реальности — не уверен.

Кстати о волках: серые показывались нередко. По одному, по двое, а один раз целую стаю заметили. Нагло изучали нас с безопасной дистанции, даже не думая прятаться. Особенно запомнился матерый хищник, рассевшийся на вершине лысого холма. Будто изваяние — за все время, пока мы проходили мимо, ни разу ухом не повел.

Нахохлившийся птиц воплощал собой само недовольство: отсыревшие кончики перьев, взъерошенный вид, затаенная злоба в глазах — он не любил, когда его закрывали в клетке. Да и сухой закон в походе достал уже до печенки. И во взгляде еще что-то странное — пестрая помесь сочувствия и упрямства.

Я в не самой лучшей физической форме — это тоже плохо. Но и в таких делах у меня тоже есть опыт. Много ли найдется людей, способных на сломанных ногах сбежать из застенка, сжечь тюрьму, разгромить обитель инквизиции, отыскать пропавшего друга? Лично мне такой человек известен в одном экземпляре. Будь у меня зеркало — сейчас бы на него полюбовался.

Строители дороги не просто так поставили мост. Местность здесь стала совсем уж изрезанной, а берега чем дальше, тем обрывистее. Я не то что брода — нормальных спусков найти не мог. Вернуться назад? А там что? Да ничего — нет альтернативы. Ну не может же мне все время не везти. Еще чуть-чуть — и обязательно найдется удобная переправа, а за ней непременно окажется сухой грот с запасом дров, где можно будет немного отдохнуть и обогреться.

— Сэр, да вы и сотни шагов не пройдете. Да вы поскользнетесь на ровном месте и что-нибудь сломаете. Да вас без ветра шатает.

Вот и все. За поворотом дороги скрывается хвост колонны — всадники, обступившие вереницу устало плетущихся межгорцев. Они уходят в Мальрок, а я остаюсь.

Новой миссией солдаты были недовольны. Нет, они не против возвращения южной дорогой. Одно неудобство — фургон так и останется у деревни на западе, но эта проблема их не должна волновать. А вот присмотр за толпой полудиких оборванцев напрягает очень даже сильно. Я не сомневался, что в случае попыток побега они не будут выказывать чрезмерного служебного рвения — чем меньше межгорцев останется, тем чище будет атмосфера в походе.

Арбалет! Где он?!

Некоторые и впрямь будто одичали — несмотря на путы, пытались сопротивляться. Даже до зубов дело доходило. Парочка женщин почти непрерывно завывала, время от времени им начинали аккомпанировать остальные. Плакали дети, ругались чумазые мужички. Несмотря на то что дело происходило на улице и сидел я на приличном удалении от входа, ноздри улавливали нехорошие ароматы — смердело от здешних межгорцев будто от веками не чищенного нужника. Это вызывало омерзение и напрягало — наводило на мысли о страшных болячках. Хотя если верить историкам, на Земле существовали целые народы, не знакомые с водной гигиеной. Их представители ухитрялись доживать до глубокой старости. Говорят, одеколон и духи изобрели, чтобы заглушать вонь. Не верю — подобного духана никаким парфюмом не заглушить. Или я слишком утончен в сравнении с предками? Опять же пещерная жизнь может сказываться, плюс недоедание, плюс паразиты. Сам видел, как в сырых тряпках расползающейся одежды заводятся жирные черные мокрицы.

Горбун недоверчиво нахмурился, а я, переводя мысли этого простодушного человека на другую колею, приказал:

Эх, Зеленый-Зеленый… Ну почему ты молчишь? Ведь наверняка что-то знаешь. Гнусная скрытная тварь!