— Шестьдесят врагов? —переспросил Людов.

— Так точно. Втрое больше, чем они матросов на моем родном «Тумане» огубили.

Опустил руку в карман бушлата, вынул рывком новенькую трубку с наборным цветным мундштуком к темно-красной чашечкой для табака.

— Вот эта трубка мне от убитого друга Петра Никонова осталась. Поклялся я сделать на ней шестьдесят зарубок. А пока ни одной еще нет.

— Пока окончится война, успеете сделать свои зарубки, — по-прежнему тихо, но очень торжественно сказал Людов. Подошел к боцману вплотную, невесомо положил на его забинтованную кисть свои тонкие, смуглые пальцы. — Только если не изучите все, о чем говорю, может быть, и погибнете с честью, а клятву не выполните и наполовину. Еще долго придется нам воевать до полной победы. Поверьте мне, старшина!

Он глядел Агееву прямо в лицо своим глубоким, не затемняемым стеклами очков, настойчивым взглядом, и боцман не опускал желтоватых, ярких глаз.

— Так обещаете, Сергей Никитич, выполнить все, о чем говорю, чтобы послужить Родине, полностью отомстить за погибших друзей?

За окном завыла сирена: сигнал воздушной тревоги.

— Обещаю, товарищ командир. Нерушимое матросское слово даю, — сказал Агеев…

Для постороннего взгляда, подразделение, расквартированное в двухэтажном доме возле ущелья, вело обычную жизнь учебного отряда. Каждый день с утра бойцы вьбегали на зарядку, маршировали к камбузу на завтрак, потом занимались в классах, с трудом втиснув свои могучие тела между сиденьями и крышками детских парт, или уходили группами в окружающие город сопки…

Но никто из посторонних не видел, как сперва летними светлыми ночами, а потом под покровом осенней, дождливой мглы то одна, то другая группа вооруженных до зубов людей уходила от здания школы к недалекому "морскому берегу, где дожидался их или торпедный катер, или катер-охотник, а иногда и закопченный, низкобортный, оснащенный заплатанными парусами норвежский рыбачий бот.

Разведчики уплывали в ночь, брали курс к норвежскому берегу, оккупированному врагом, а через суткидругие возвращались обратно. И подчас с катера или с бота сходило меньше людей, чем ушло в бой. Кто-то навсегда оставался в сопках, схороненный друзьями среди мшистых береговых камней.

Но иногда на пирс главной североморской базы поднималось больше людей, чем отправлялось в разведку.

У некоторых из сошедших на берег были завязаны плотно глаза, закинуты за спину руки. На них была темносерая форма егерей корпуса «Великая Германия». На высоких кепи пленников желтели жестяные цветки эдельвейса, на их куртках звенели кресты и медали за победы в Норвегии и на Крите.

И боцман Агеев ходил уже не раз в эти ночные походы, обвешанный оружием, с кинжалом у пояса и заветной необкуренной трубкой в кармане стеганых штанов. Об одном из этих походов довелось мне вспомнить в нью-йоркском баре «Бьюти оф Чикаго».

Глава четвертая

МОРЯКИ С «КРАСОТКИ ЧИКАГО»

О том, как наши разведчики спасли моряков с потерпевшего крушение судна, прочел я впоследствии в донесении сержанта Кувардина, написанном им в поселке Китовом:

"Находясь в боевой операции за линией фронта, западнее Варангер-фиорда, выполнено нами задание по уничтожению вражеского опорного пункта: при взрыве землянки полностью истреблен фашистский гарнизон в составе десяти егерей. При возвращении с операции морем, на боте Оле Свенсена, норвежского патриота, замечена моим напарником, старшиной первой статьи Агеевым, шедшая к берегу шлюпка. Будучи старшим по группе, я принял решение сблизиться с указанной шлюпкой на предмет захвата «языков».

По выяснении оказались в шлюпке не немцы, а три американских моряка с транспорта «Бьюти оф Чикаго», шедшего из Нью-Йорка в Мурманск. Из американцев один ранен в голову, другой — с переломом руки, все трое очень ослабели и замерзли. В связи с чем принято решение доставить их в главную базу. Однако перед Мотовским заливом вошли мы в густой туман, видимость нулевая, почему и пришлось высадиться в поселке Китовый, где, связавшись с главной базой, ждем укaзаний командования…"

Поселок Китовый — несколько одноэтажных домов у среза гранитной сопки, вытянувшейся над океанской водой.

С началом войны ушла из этих домов обычная жизнь, жизнь полярного рыбачьего поселка. Только в двух домиках разместились бойцы возникшей здесь в военные дни зенитной береговой батареи.

Здесь, у самой норвежской границы, довелось мне бывать по заданиям флотской газеты. Я хорошо запомнил ребристые, рассеченные трещинами, скалы над вечным грохотам нестихающего прибоя.

Скользкая пешеходная тропка взбегает от узкого причала, прижавшегося к подножию горы. Вдоль тропки вбиты в камень стальные кронштейны, натянут надежный трос, чтобы пешеходов не сбросило вниз штормовыми ветрами.

Такая же тропка вьется от домиков вверх, где, укрытые гигантской паутиной маскировочных серых сетей, смотрят в небо и в океан длинные орудийные стволы.

Поднимаясь к группе молчаливых, словно уснувших построек, ясно представлял я себе, что не так давно за окнами, затянутыми теперь черной бумагой затемнения, звучали женские и детские голоса, а внизу, у мокрых отвесных палов, качались рыбачьи парусники и мотоботы. А теперь семьи рыбаков эвакуированы в тыл, лишь моряки береговой батареи несут вахты на высотах…

С океана ползло серое молоко тумана, над скалами летел влажный, тяжелый снег, когда сигнальщик заметил на далеких смутных волнах бледные серебристые вспышки — мигание сигнального фонаря.

— Принимаю светограмму, — докладывал сигнальщик. — Пишут по нашему семафорному своду.

«Прошу разрешения подойти к пирсу, — сигналили с моря. — На борту бота группа разведчиков из двух человек, норвежский патриот, три моряка с потерпевшего крушение американского судна. Докладывает сержант Кувардин. Передал семафор старшина первой статьи Агеев».

— Напишите «Добро», — приказал командир батареи лейтенант Молотков.

Ваня Бородин готовился заступить на вахту, скучал, бродил среди зарослей ползучих березок. Тянулись из каменистых провалов коленчатые ветви с листками, будто выкованными из блеклой латуни. Собирал чернику, выискивал среди мхов шляпки белых грибов, когда сигнал боевой тревоги заставил стремглав броситься вниз.

Старый рыбачий бот медленно подходил к пирсу. Был отлив, рыжие бревна причала, покрытые дощатым настилом, поднимались высоко над водой. Краснофлотцы подавали с берега на бот зыбкие, скрипучие сходни.

Первым поднялся на пирс грузный старик в подбитом мехом комбинезоне. Над мясистым, багровым лицом навис козырек офицерской фуражки. Левая рука неподвижно висела на перевязи из обрывка парусины. Локтем другой руки американец бережно прижимал плоский пакет, завернутый в клеенку.

У второго, худощавого, с черной щетиной волос на измученном, бледном лице, пестрел из-под рукава комбинезона красно-желтый обшлаг полосатой пижамы.

Третьим поднялся на берег чуть сгорбленный негр в дождевике из толстой парусины. Под полями зюйдвестки блестело испачканное кровью лицо.

Негр обернулся, принял два чемодана, поданных снизу.

Вслед за ним вступил на пирс маленький разведчик с гранатами вокруг пояса, в шерстяном подшлемнике, надвинутом на костистый лоб. Плащ-палатка поверх ватника вздувалась под ветром, как широкие крылья.

Второй разведчик, рослый, широкоплечий, сидел в боте, придерживая сходню. Вытянулся во весь рост, передал негру чемоданы, одним прыжком очутился на пирсе. Помогал завести швартовы хозяину бота — норвежцу.

Лейтенант, затянутый в новенькую морскую шинель, шагнул навстречу американцам, взял под козырек:

— Командир базы лейтенант Молотков!

Конечно, командиром базы назвал себя для солидности. Какая там база — эти несколько домиков, затерянных в сопках! Опустил руку, ждал, что ответят, как поведут себя иностранцы.

— О-о! — протянул старик в высокой фуражке, глядя налитыми кровью, слезящимися глазами. Стал говорить быстро, непонятно. Горько пожалел в эти минуты молодой лейтенант, что ничего не сохранилось в памяти от школьных занятий английским языком.

— Донт андестенд [1], — сказал Молотков, скрывая смущение любезной улыбкой.

Старик заговорил снова, раздельнее, громче.

Высокий разведчик стоял почтительно в стороне. На тусклой глади матросского черного ремня лежали его покрытые шрамами пальцы. Шагнул к лейтенанту, вытянул руки по швам экономным, полным достоинства движением.

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? Старшина первой статьи Агеев.

— Обращайтесь, старшина, — с облегчением сказал Молотков.

— Если позволите, могу в этом деле помочь малость.

— А вы понимаете по-английски?

— Не то что понимаю, а кое-как разобрать могу. Рапортует, что, дескать, он — Чарльз Элиот, капитан транспорта «Бьюти оф Чикаго», порт приписки НьюЙорк. С ним первый помощник Нортон и матрос рулевой Джексон. Мы с сержантом Кувардиным еще раньше это у него разузнали. После гибели судна остальная команда ушла на шлюпках в неизвестном направлении… Спрашивает, не слышно ли о них здесь?

— Ясно… — сказал лейтенант. — О команде транспорта мы ничего не слыхали.

Агеев, запинаясь, подыскивая слова, перевел ответ лейтенанта.

Капитан Элиот заговорил снова. Агеев вслушивался напряженно.

— Просит немедленно связать его с представительством ихним в Мурманске, — сказал Агеев.

— Ясно… — повторил Молотков. — Переведите, старшина, что с представительством Соединенных Штатов его, конечно, свяжем. При первой возможности. Но до Мурманска отсюда далеко.

— А пока, — продолжал лейтенант, — дадим им обсушиться, покушать, разместим на отдых, окажем первую помощь. Что дальше делать, начальство решит… Насчет начальства, старшина, пожалуй, не переводите.

— Есть, не переводить насчет начальства, — сказал Агеев. Обратился к капитану. Старик перебил раздраженно.

— Ну, в чем дело? — спросил лейтенант.

— Говорит, прежде чем отдыхать, хочет связаться с Мурманском по радио или по телефону.

— Как будто это так легко из нашей чертовой дали! — пожал плечами командир батареи. — Объясните ему, связаться с Мурманском не так просто, сейчас доложу командованию, запрошу инструкций…

Разведчик затоварил, старик слушал, упрямо склонив голову. Дул мокрый, пронзительный ветер. Негр стоял горбясь, опустив тяжелые руки. Кувардин переминался нетерпеливо с ноги на ногу: дело сделано, нужно обогреться, поесть, объясняться можно и в закрытом помещении. Худощавый американец оказал что-то капитану убедительно, негромко.

— О'кэй! — буркнул наконец старик. Сунул в карман комбинезона жилистую, багрово-синюю руку, извлек толстую пачку зеленых узких кредиток. Отделил три кредитки, ткнул в сторону негра, услужливо подавшегося к нему. «Рум», — невнятно прозвучало в коротком приказе.

— А теперь велит матросу сбегать в ближайшую лавочку, взять бутылку рома, — с прежней почтительной серьезностью перевел Агеев. — Четыре доллара ему дал.

— Ну это понятно и без перевода, — не мог не улыбнуться лейтенант. — Объясните им, что ромом здесь не торгуют.

— Да уж и угостился он в шлюпке из нашего НЗ, — сказал нетерпеливо ждавший Кувардин. — Ишь он какой на выпивку лихой.

— Ну, может, нездоров, рука у него сломана, боль какая, — откликнулся лейтенант. — Переведите ему, старшина: рома нет, но выдам им медицинского спирта граммов по сто. А доллары свои пусть спрячет обратно.

Его мысли были заняты другим. Обдумывал, как разместить американцев.

«Капитану с помощником отдам свою каюту, сам переберусь в канцелярию, — размышлял лейтенант. — У меня порядок: тепло, уютно. Хорошо, что стоит запасная койка — пригодится теперь. Негра, норвежца и разведчиков — в кубрик к батарейцам. Покормить их всех нужно получше. А главное, тотчас связаться с главной базой, затребовать инструкций, как быть дальше. Туман сгущается: едва ли смогут скоро уйти от меня».

Он правел иностранцев в свою «каюту» — в небольшую квадратную комнатку с письменным столом у единственного окна, затянутого бумагой затемнения. Пощупал ладонью большое горячее зеркало печи — печь вытоплена на славу. Открыл дверцу, мельком взглянул, прогорел ли уголь, не будет ли угара. Вынул из замка торчавший снаружи ключ, вложил в скважину с внутренней стороны двери, — может быть, захотят запереться на ночь. Хорошо, что сохранился здесь ключ еще с довоенных дней. Вот как будто и все…

— Ну отдыхайте, джентльмены! — Сделал приглашающий широкий жест в направлении двух коек, вытянутых вдоль стен. Вестовой краснофлотец уже застилал их чистым бельем.

— Ту рест! — извлек наконец лейтенант Молотков из глубин памяти подходящее к случаю слово.

Капитан Элиот что-то пробормотал в ответ, присел к столу, по-прежнему сжимая под мышкой плоский пакет в клеенчатой обертке.

— Мэни фэнкс[2], — вежливо сказал второй американец. Тут только, видно, заметил, что из-под рукава комбинезона торчит пестрая пижамная ткань, со смущенной улыбкой поправил рукав, прижался спиной к теплой печке.

Негр поставил чемоданы у коек, молча стоял, ждал приказаний…

Через несколько минут Иван Бородин, заступивший на вахту, уже вызывал главную базу, передавал рапорт лейтенанта. Вслед за первой радиограммой послал в эфир вторую — донесение сержанта Кувардина. Окончил передачу, встал размяться, вышел в коридор, приоткрыл наружную дверь. В лицо рванулся поток мокрого ветра, влетели снежинки, острые, как осколки стекла.

Сильнее гремел внизу океан, невидимые волны разбивались о берег.

«Дает погодка, — подумал Бородин. — Все затянуло, наверное. Где-то теперь Люська? Думает ли обо мне? Похоже, думает: хорошее прислала на той неделе письмо. Только пишет, очень занята, много в госпитале работы… Когда увижу ее? Эх, выбраться бы отсюда, податься на фронт, стать разведчиком, как эти двое, пришедшие на шлюпке. Подам лейтенанту докладную, может, меня и отпустят теперь. На днях прислали на батарею пополнение, есть радист, служил строевым, на подаче снарядов, а теперь у меня — дублером… А разведчикам, слышно, нужны радисты. Поговорить с этими ребятами, может, замолвят за меня словечко?»

Вспомнил сосредоточенное лицо одного, могучую фигуру другого, его сдержанную улыбку, зоркий открытый взгляд.

Но эти мысли недолго занимали его.

— Бородин, воздух! — крикнул из рубки дублер.

Соседний пост наблюдения и связи сообщал: гитлеровцы снова летят на Мурманск… Ваня тотчас сменил у приемника дублера…

Немного позже его оторвали от вахты доносившиеся снаружи дикие вопли. Выскочил в коридор, распахнул наружную дверь.

Уже сгущались сумерки.

На пороге соседнего дома стоял капитан Элиот в красном шерстяном свитере, с лицом почти таким же красным, как свитер. Это он издавал хриплые вопли, будто звал и проклинал кого-то.

Хлопнула дверь позади Бородина, из кубрика выскочил негр, бросился к капитану. Он бежал пригнувшись, на цыпочках, чуть сгорбленный, мускулистый. И тотчас проклятия и вопли умолкли, сменились сердитым ворчанием. Негр что-то отвечал, как бы извиняясь негромко. Дверь захлопнулась, американцы прошли в уступленную им лейтенантом каюту.

Бородин вернулся в радиорубку. Хорошее дело! Это он, значит, матроса вызывал, честил почем зря. А негр так и бросился на зов. Такое обращение ему, видать, не впервой. Интересно! Обратись так у нас один человек к другому, каким бы начальством ни был, заработал бы в ответ по первое число!

Радист был взволнован и возмущен. Долго не мог успокоиться, сидя у приемника, внимательно вслушиваясь в эфир. И вот опять воздушная тревога, снова летят «юнкерсы» курсом на Мурманск.

Стрельба зениток с утесов почти над головой была, как хлопанье оглушительных гигантских бичей.

Потом зазвучал приемник. Пришел ответ из главной базы: «Обеспечьте спасенным возможные удобства, в связи с условиями погоды отправку из Китового задержите, к вам высланы хирург, медсестра, представитель штаба». И следом — радиограмма сержанту Кувардину: «Ждите меня в Китовом. Людов».

Глава пятая

ИСЧЕЗНУВШИЙ КОРАБЛЬ

Внизу взлетали и опускались морские волны в легкой дымке тумана. Потом вырос береговой базальт, Самолет пошел вверх, пробил сероватый пар облаков.

На потолке кабины зажглась зеленая лампочка: «Все готово к прыжку».

Людов, непомерно толстый и неуклюжий в своем костюме парашютиста, сунул очки в карман комбинезона, нагнулся, хлопнул по плечу Тер-Акопяна: «Прыгай». Разведчик скользнул вниз, исчез в грохочущем люке.

Следующим прыгал Людов.

Не терять ни мгновения! Самолет делает пятьдесят метров в секунду, чуть промедлишь — и очутишься вдали от товарищей, на местности, пересеченной ущельями, а может быть, и минными полями.

Сжался, рванулся вниз, вывалился из люка. Его охватила бездна, свищущая с боков. Дернул кольцо, парашютный купол раскрылся. «Нормально», — подумал Людов.

Он падал, плавно качаясь на парашютных стропах. Теперь задача — надеть в полете очки. Дотянулся до кармана — и сразу все стало отчетливо видно.

Сбоку, наверху, раскрылся еще один купол — это выбросился из летающей лодки Суслов.

Вдали, из-за бурого гребешка скал, сверкнул выстрел, за ним — второй. Успел взглянуть на часы, прежде чем донесся звук… Еще выстрел… Вспышка, далекий звук…

Командир разведчиков подобрал вовремя ноги, неплохо погасил парашютный купол, хотя все же несколько шагов протащило по густым зарослям черники. Тер-Акопян уже залег среди горбатых камней, с полуавтоматом на изготовку. Суслов приземлился, гасил парашют…

Выстрелы засекли? — спросил Людов.