Усков слушал, одобрительно покачивая головой. Пусть будет Золотая долина. Только почему же золотая? Пока ещё не видно. Но не означало ли это, что Иванов и Протодьяконов знали больше, чем знают они?..

— Возможно, так оно и было, — сказал он. — Когда Иванов умер, старый Гавриил сделал гроб, оттаял кострами мёрзлую землю, вырыл могилу и опустил туда своего друга. И в это время на стойбище наехали незваные гости Тогда он вложил тетрадь в руки Никиты Петровича. Завещание покойного якут выполнил.

Все с нетерпением ждали продолжения дневника. Что же дальше? Где и как погиб спутник Иванова молодой Сперанский? И о каких открытиях пишет Иванов в своём дневнике?..

— Читайте, пожалуйста, Василий Михайлович, — попросил Борис.

Усков снова открыл тетрадь и медленно, боясь пропустить хоть одно слово, начал читать дневник.

«…Мы взяли с собой все необходимое. Ранцы наши полны. Сухари, соль, солонина, спички, несколько тёплых вещей. У нас две пары хороших лыж, подбитых шкурой нерпы, самодельные спальные мешки из мягкого оленьего меха. И — самое важное — есть оружие. За поясом у каждого — по широкому и длинному якутскому ножу. На двух у нас оказалось одно ружьё, испытанная старенькая тульская двустволка, выменянная нашими товарищами за несколько шкурок выдры у того же Ведерникова. Под ремень за спиной заткнуто по острому топору. Груз прилажен за плечами, толстые полушубки удобны и теплы.

Точность ради надо добавить, что ранец Владимира Ивановича оказался намного тяжелее моего не только потому, что его владелец моложе меня почти на 20 лет. В его мешке была, помимо уже перечисленных мною вещей, свежая картошка, аккуратно завёрнутая в бумагу и мох. Сперанский не чета мне, простому рабочему. Он биолог по образованию, имеет какое-то учёное звание, кажется, доктора или даже профессора, и до ареста и ссылки работал на кафедре в Петроградском университете. У нас в поселении Владимир Иванович с успехом занимался земледелием. Ему мы обязаны здоровьем, он всех нас излечил от цинги. Картофель — это его детище, выращенное им самим в Крест-Альжане. Так вот, несколько картофелин он взял с собой, имея в виду целебное свойство этого продукта.

Сырая картошка хорошо помогает от цинги, это я знаю по себе. Не могу уверить, но мне кажется, что в ранце Володи были и ещё кое-какие семена. Все годы ссылки он возился с растениями и даже пытался создать или уже создал свои сорта овощей и злаков… И, конечно, так просто расстаться с ними он не мог.

Полные самых благородных стремлений скорее попасть в гущу революционных событий, шли мы на юг, выбирая долины речек, пересекая сопки, посыпанные уже первым снегом, и разыскивая путь в подмёрзших тундровых болотах. Уже давно известно, что мечта окрыляет. Может быть, поэтому нам и удалось пройти так далеко в глубь диких, неизвестных гор.

Полярные горы…

Невысокие сопки, покрытые лесом и стлаником, по которым мы шли первые две недели, постепенно сменились островерхими каменными горами, лишёнными всякой растительности. Скоро не стало дров. Мы теперь уже не имели возможности погреться у костра, отдохнуть на постели из свежих хвойных веток. Приходилось проводить ночи в своих спальных мешках у подножия каких-нибудь каменных глыб, защищавших нас разве только от ветра. Прижавшись друг к другу, мы засыпали. А после нескольких часов тяжёлого полусна поднимались и брели в предутренней темноте, чтобы только согреться и унять дрожь прозябшего тела. Мы оба понимали, что так долго продолжаться не может, и, сжав зубы, шли вперёд напролом, все скорее и скорее. Ведь не бесконечны же эти проклятые скалы, придёт им, наконец, на смену желанная тайга…

Но поднимаясь на очередной перевал, мы видели впереди себя все те же голые, угрюмые горы, одна выше другой. Завывал среди камней злой ветер, мела метелица, курились над мёртвыми вершинами облака, и нам уже казалось, что здесь всегда, во веки веков все было и будет мёртвым, немым и жутким, все будет грозить смертью любому смельчаку. Мы вздыхали и продолжали идти и идти, меняясь местами, когда передний уставал пробивать тропу в перемёрзшем глубоком снегу. Снова приходила длинная, холодная ночь, мы рыли в снегу яму, залезали в мешки, закусывали солёным, мёрзлым мясом и сухарями и, пожав друг другу руки, засыпали. Каждый вечер перед сном теперь мы отгоняли гнетущую мысль, а будем ли живы к утру…

Не знаю, сколько недель и суток прошло, сколько дней провели мы под снегом, но, видно, не мало. Я не могу видеть себя: у нас не было зеркала. Но Сперанский изменился до неузнаваемости. Лицо его почернело, щеки заросли щетиной и ввалились. Только глаза горели неистовым огнём нашей мечты. Дойдём! Не сдадимся! Победим!

Как-то раз на пути мы спугнули стайку куропаток. Зачем прилетели они в мёртвое царство — не знаю Володя скинул ружьё и негнущимися пальцами перезарядил его. Одна куропатка стоила нам трех патронов. А ведь Сперанский был отличным стрелком. Мы съели сырое, тёплое мясо птицы, и силы наши несколько окрепли. За сутки мы отшагали вёрст двадцать. А горам все ещё словно не было конца и края, и один хребет сменялся другим.

Скоро перед нами встала огромная гранитная стена. Её острые чёрные шпили уходили высоко в небо, поблёскивая на солнце вечными льдами. Дымились снежными полосами глубокие пропасти и провалы. И нигде не было видно ни прохода, ни хотя бы чуть заметного перевала. Стоя на взгорье перед каменной громадой, мы молча смотрели на мрачную крепость, и надежда на благополучный исход путешествия таяла, как дым… Становилось страшно от одной мысли, что нам придётся идти по этим жутким скалам.

— Главный хребет, — проговорил, нет, скорее прошептал хрипло и трудно мой спутник. «Сдал и он», — подумал я. Но когда обернулся и посмотрел на него, понял, что ошибся. В глазах Сперанского горела все та же страсть.

— Ну, нет! — громко и уверенно сказал он, видно, поняв мои чувства. — Отступать поздно. Мы пройдём, пройдём, Никита Петрович. Не то прошли. Для нас дорога только вперёд! Назад пути уже нет.

О, что это был за поход! Мы спускались на верёвках в ущелья, карабкались со скалы на скалу, срывались, падали, но одолевали камень за камнем, гору за горой, поднялись куда-то в поднебесье, где стало трудно дышать не хватало воздуха, и мы садились отдыхать каждые десять минут. Затем начали не менее трудный спуск. Дни и ночи путались в моем сознании, но я не отставал и не жаловался. Раз как-то я оступился и упал. Сперанский шёл впереди и когда обернулся, я отстал уже далеко. Он вернулся и, ни слова не говоря, поднял меня и понёс. Понёс!.. Нет, тут я запротестовал, собрал свои последние силы и пошёл. И больше не отставал, ибо знал, что, если упаду, Сперанский не оставит меня, понесёт на себе — и тогда мы погибли оба. К счастью, этого не случилось.

Запасы наши кончались, а вместе с ними падали и силы. Я видел, как пошатывается мой друг, чувствовал сам головокружение и дрожь в ногах. Володя по ночам стонал в своём мешке, метался. Мы, как могли, старались приободрить друг друга. Иногда мой спутник за-ставлял себя смеяться в ответ на мои шутки. Но что это был за смех! Насильный, отрывистый, смеялись только губы, а глаза — глаза выражали физические страдания и скорбь.

И вот когда уже казалось, что мы обречены, далеко внизу в ясный морозный день мы увидели лес. Да, чёрный лес, заполнивший огромную долину, конца которой мы видеть не могли. Лес!.. Ведь это огонь, тепло, жизнь. Ведь это возможность охоты, горячего бульона, отдых измученному телу. И мы с новой силой зашагали вперёд, взявшись за руки, и даже, помнится, запели «Варшавянку». «Вихри враждебные веют над нами…» Самое страшное уже позади. Прощай, суровый хребет! Началось выздоровление. Теперь мы останемся живыми.

Ночь не заставила нас прервать путь. Увязая в снегу, брели мы вниз и вниз. Вот уже начался мелкий подлесок. Ещё и ещё вперёд. С каждой верстой лиственницы становились выше и выше, лес гуще и гуще. Но он не пугал нас. Напротив, мы были бесконечно рады тайге. А вот и замёрзший ручей. Из последних сил нарубили мы сушняку и разожгли огромнейший костёр, такой костёр, возле которого могла бы, кажется, нагреться целая рота солдат. Тепло нежила нас, сразу же захотелось спать. Но мы не поддались соблазну, Когда костёр прогорел, напились горячего чая, потом сгребли жаркие угли в сторону, наложили па горячую землю веток стланика и только тогда легли в своих мешках на тёплую, распаренную, душистую хвою…

Сколько мы спали, не знаю. Проснулся я от звука близкого выстрела. Оглянулся, удивлённый, и вижу: Володя бежит на лыжах от ручья и тащит белого зайца. Свежее мясо!

Отдых наш длился два дня. Хорошая охота, питание, сон и вновь обретённая надежда на благополучный исход путешествия подняли наши духовные и физические силы, и мы двинулись вперёд, на юг, столь же быстро, как и тогда, из Крест-Альжана. Ещё день, другой, ещё неделя похода. Гостеприимная долина ушла на восток. Мы с грустью оставили её и пошли по узкому распадку вправо, на юг. И вот опять начались скалистые ущелья, редкие деревья, тяжкие переходы, после которых вечером ноют натруженные ноги, болит спина, болит все тело и хочется бросить все, лечь на снег и больше на вставать. Мне стыдно сознаваться, но я, старый человек, вынужден был искать поддержки в своём молодом друге и, должен сказать, находил её всегда. Вот когда Человек открылся во всей своей красоте. Старая, как мир, поговорка «друг познаётся в несчастьи» полностью оправдалась в приложении к моему товарищу. Сперанский — человек высокой души. Не унывающий, несгибаемый, Владимир Иванович всегда горел светлым огнём, как горьковский Данко, и если бы не нелепый случай… Но об этом дальше.

В один метельный день мы шли вдоль спокойного замёрзшего ручья. Некуда было деваться от злого, обжигающего ветра. Вечерело. Мы поглядывали по сторонам в поисках подходящего места для ночлега. Камни да редкий лес. Это нам не подходит. Переходили ручей по льду на другую сторону. Сперанский вдруг остановился и прислушался. Я не слышал никаких звуков, кроме унылого завывания ветра. Нет, впрочем, ещё гулкие наши шаги. Вот это-то, оказывается, и заинтересовало Володю. Он вытащил топор и стал рубить лёд. Глыба рухнула. Подо льдом зияла пустота. Сперанский заглянул под лёд.

— Пожалуйста, Никита Петрович. К вашим услугам уютный дом, — воскликнул он и первым спустился в отверстие, в реку. Я последовал за ним. Ледяной дом!.. Между льдом и высохшим дном ручья почти три аршина пустоты. Совершенно сухое ложе, чуть прихваченное морозом. Такие явления па севере не единичны, Осенью, при высоком стоянии воды, она быстро замерзает сверху, а потом, когда где-то в верховьях вымерзнет до конца источник, питающий речку, вода уходит из-подо льда и ледяная крыша зависает над пустотой. Под ледяной крышей тихо и относительно тепло. Мы без задержки залезли в свои мешки.

Ночь прошла спокойно. Утром после завтрака Сперанский для чего-то взял горсть песку и вдруг ахнул. Чтобы прибавить света, он разрушил наш потолок, и когда утреннее солнце заглянуло к нам, я увидел золото. Это было просто как в сказке. Представьте себе, мы спали на золоте! Жёлтый песок под нашими ногами чуть ли не на десятую часть состоял из крупиц золота. Попадались и крупные самородки величиной почти с лесной орех — плохо обкатанные кусочки тускло-жёлтого цвета. Мой друг загадочно улыбнулся и задумался.

— Золото… Нам, Никита Петрович, оно не нужно. Больше того, оно опасно для нас, ибо мы спешим и любая тяжесть нас только задержит. А всякая задержка чревата гибелью. Но золото может очень пригодиться нашему народу, нашей революции. И будет просто непростительной глупостью, если мы с вами забудем об этом кладе природы.

— Что же нам делать? — спросил я.

— Надо заметить место. Но как? Мы сами не знаем, где находимся. А разыскать на огромных просторах севера одну долину с маленькой речкой гораздо трудное, чем найти иголку в стоге сена…

Подумав, мы решили сделать короткую остановку, чтобы подняться на ближайшую гору и на её вершине сложить из камней знак. Все-таки легче будет потом найти. Пусть мы потратим несколько часов. Кстати, с высокой горы мы лучше определим свой маршрут.

Ущелье, по которому мы поднимались в гору, оказалось бесснежным. Видно, ветер здесь дует временами с бешеной силой и сносит все на свете. Сперанский шёл по камням впереди меня и что-то высматривал, примерялся. Наконец он поднял один камень, потом другой и дал мне. Поражала их тяжесть.

— Знаешь, что это? Руды. Редкие руды, за обладание которыми так часто дерутся целые нации. Оловянные и свинцовые руды. Какое богатство! Понимаешь, здесь рудники на самой поверхности земли. Бери только и вывози… А вот снова золото, теперь уже не в песке, а — смотри, смотри, Никита Петрович! — в камне, в чистом камне!

Я смотрел и первый раз в жизни видел: в белом камне на свежих изломах чуть желтеют раковины, жилки. Какая сила вбрызнула в твёрдый камень этот драгоценный металл?..

Мы всё-таки добрались по ущелью до вершины и сложили здесь большой каменный столб. Узкая часть его в виде указки повёрнута в сторону рудного ущелья.

Сделав важное дело и хорошенько осмотревшись, мы снова пошли на юг.

В тот же день на огромном плато, куда вывела нас наша дорога, мы увидели горных баранов. Они паслись, разгребали мелкий снег и доставали из-под него сухую траву. Мы увидели их прежде, чем они нас. Осторожные животные не могли почувствовать опасности, ветер дул к нам Началась охота, ибо запасы наши подходили к концу. Сперанскому удалось подползти на выстрел и он ранил одно животное. Стадо умчалось с быстротой ветра. Раненый баран отстал. Он бежал все тише и тише. Мы шли за ним, постепенно сближаясь. Но вот он спрыгнул в ущелье и исчез из вида. Мы поспешили и также спустились вниз. Но в узком ущелье барана уже не было, он словно в воду канул. Ущелье хорошо просматривалось в обе стороны. Мы обыскали все укромные уголки, заглянули во все щели. Ушёл!

— Здесь! — послышался крик Володи, и он позвал меня.

Я увидел: Сперанский стоял перед узкой расщелиной в отвесной стене. Пятна крови алели на снегу у входа. Ясно, что баран ушёл в пещеру. Тогда Сперанский пошёл за ним туда. Я остался у входа. Но скоро он вернулся.

— Проход довольно глубокий. Нужен какой-то факел, очень темно…

Я срезал пучок стланика, связал его и зажёг. Кедровник горит очень хорошо, даёт спокойный светлый огонь и мало дыма. Володя взял в левую руку горящие ветки, перекинул ружьё в правую, одобрительно улыбнулся и шагнул в темноту…

Таким он и остался в моей памяти до последнего моего часа: заросший, с глазами, возбуждёнными охотой, и улыбающийся. Больше я его не видел и, конечно, уже не увижу.

Я ждал десять, пятнадцать минут. Тишина. На душе стало как-то неспокойно, словно перед большой бедой. Тогда я вооружился другим факелом и шагнул в пещеру. Она расширялась и чёрным зевом уходила в глубь горы. Несколько минут я шёл по проходу. Потом остановился, крикнул. Прислушался. Тихо. И вдруг где-то там, в далёкой черноте, раздался выстрел, вспыхнул яркий огонёк. И тут же грохнул обвал. Из глубины пещеры вылетел плотный клубок пыльного воздуха и ударил мне в лицо. Факел мой погас. И опять наступила тишина, глубокая, мёртвая, как в могиле. Темень и тишина. На четвереньках, задыхаясь от пыли, выполз я обратно. Руки у меня дрожали. Случилось что-то страшное, непоправимое. Но что? Снова торопливо сделал факел и опять пошёл в темноту. Через триста — триста пятьдесят сажен пещера заканчивалась. Её загораживала свежая на изломе каменная стена, без единой трещинки или щели. Дальше хода не было. Мой друг остался по ту сторону. Я понял все: произошёл подземный обвал. Видно, Сперан-ский настиг барана, выстрелил и звука выстрела оказалось достаточно, чтобы рухнул свод…

Сперанский погиб при обвале или заживо погребён. У меня похолодели ноги, в голове все смешалось, и я потерял сознание.

Но смерть не пришла ко мне в тот ужасный день. Остался я жив и на другой, и на третий день, в течение которых я из последних сил облазил окрестные горы, в тщетной надежде найти второй выход из пещеры. Пытался долбить своим топором осевшую глыбу. Стучал, прислушивался. Ответа не было. Мёртвая тишина. Зна-чит, конец.

На третий или четвёртый день, обессиленный, опустошённый, побрёл я одиноко по нашему маршруту на юг.

Не стану описывать всего ужаса одиночества, безысходности и отчаяния, охвативших меня после трагичес-кой кончины Владимира Сперанского. Я не шёл, а брёл, передвигал ноги, только чтобы не замёрзнуть. Смерть уже витала надо мной, и я не боялся её. Одинокий человек на севере — не жилец на белом свете. Так прошло четыре или пять дней. Внезапно кончились горы. Я вышел в большую долину, набрёл на широкую реку, незамерзающую в стремнине даже зимой, и пошёл по её течению вниз, уже не надеясь ни на что. За спиной у меня болталась пустая торба. Ружья не было. В довершение ко всему я попал в наледь, провалился вместе с лыжами по колени в воду и скоро почувствовал, что ноги мои замерзают. Конец…

Я сел на снег и, кажется, заплакал.

И тут сквозь мутную пелену слез я увидел идущего ко мне человека. «Начинается галлюцинация», — подумал я, закрыл глаза и лёг на спину. Но когда снова открыл веки, то первое, что увидал, — это доброе лицо старого якута, склонившегося надо мной. Именно здесь меня нашёл Гавриил Протодьяконов, в яранге которого я дописываю сейчас последние строки…

Остальное уже неинтересно, Гавриил, ни слова не говоря, перенёс меня в свою ярангу, отогрел, накормил. Но все его усилия тщетны. Воля к жизни сломлена с гибелью моего верного товарища. Ноги отморожены, и гангрена — этот неизбежный спутник глубокого обморожения — медленно, по верно подбирается к моему сердцу.

Может быть, моя короткая повесть о неудавшемся походе двух людей дойдёт когда-нибудь до товарищей. Мне, лежащему на ложе смерти, хочется надеяться, что наша гибель все же не окажется бесплодной. Мы погибли, но вырвали у природы одну из её бесчисленных тайн. Пусть наше открытие пойдёт на благо свободной социалистической России, революционному народу, празднующему теперь свою утреннюю зарю.

… Ищите каменный столб на горе к северу от Золотой долины. Ищите пещеру Сперанского… Прощайте, товарищи! Да здравствует дело рабочего класса!

Усков закрыл дневник. Все молчали. Всех взволновала история двух большевиков, трагически погибших вда-ли от людей в те самые дни, когда над страной всходило солнце революции. Не довелось им своими глазами увидеть победу народа, за освобождение которого положили они свои жизни. Костёр догорал. Он оброс серым пеплом и вскоре погас.

— Ну, что ж, похороним его, — негромко сказал кто-то.

Борис и Петя нарвали свежей травы, обложили тело.

Любимов закрыл гроб крышкой, взял свою лопату и, отойдя немного в сторону, стал рыть могилу. К нему присоединились остальные. Сменяя друг друга, они быстро вырыли яму, осторожно перенесли гроб на новое место, спустили на верёвках и, по русскому обычаю. кинули по горсти земли. Застучали лопаты. Скоро на месте покинутого стойбища вырос свежий холмик. Из нескольких лежавших поблизости брёвен соорудили памятник в форме пирамиды. Одно бревно Любимов обтесал, на южной стороне вырезали надпись:

Никита Петрович Иванов, рабочий Путиловского завода в Петербурге, верный сын рабочего класса, член партии большевиков с 1903 года. Родился в 1866 году, умер в январе 1921 года. Спи с миром, дорогой товарищ!

Геологическая поисковая партия 14-бис треста «Сев-строй».

Все сняли шапки. Любимов приложил ружьё к плечу и поднял стволы вверх. Загремел прощальный залп.

И эхо его прокатилось среди диких гор.

Постояли немного, бросили последний взгляд и пошли. Шли молча, каждый со своими мыслями.

Глава шестая

Экспедиция идёт по новому маршруту

Молчал лес, облитый неярким северным солнцем. Рядом с лагерем дышала и струилась сильная своей затаённой мощью река. Вокруг стояли, не шелохнувшись, высокие травы. Курились на горизонте и таяли в голубой дымке снежные, таинственно притихшие горные хребты. Торжественная, задумчивая природа окружала людей, палатку, костёр.

Усков сидел глубоко задумавшись и глядел куда-то вдаль — на дымчатые горы, на облака, медленно плывущие в голубой вышине.

Начальник партии ничего не говорил о своих планах. Он долго не спал, ворочался на своей постели, вставал и ходил взад-вперёд за палаткой, что-то обдумывая. Не спал и Любимов. Он ещё раз, уже сам, перечитал дневник Иванова, сопоставляя отдельные факты, и тоже задумался, взвешивая каждое прочитанное слово.

Вот геолог и проводник уселись перед палаткой на траве и посмотрели друг на друга.

— Ну? — спросил Усков.

— Не меньше ста — ста двадцати километров отсюда, — ответил Любимов, без слов понимавший начальника экспедиции.

— Ты думаешь?..

— Он шёл от пещеры на юг четыре или пять дней. Как бы ни был физически надорван человек, а в зимнюю стужу, только чтобы не замёрзнуть, он на лыжах пройдёт за день не меньше двадцати — двадцати пяти кило-метров. В горах снег мельче. Значит, Иванов шёл быстрее. А вот в долине снегу стало больше, идти труднее Да он и был уже без сил. Вероятно, от гор до реки расстояние в пятнадцать — двадцать километров он прошёл в два, а может быть, и в три дня и где-то тут упал…

— Значит, твой совет — искать?

— Конечно, искать.

— И я так думаю. В низовьях Бешеной реки мы нашли металлы, и притом в значительном количестве. По-видимому, где-то выше по течению есть места, откуда водяные потоки брали в своё время эти тяжёлые металлы и тащили их сюда, вниз. Обрати внимание… Вот… — Усков вытащил из кармана и положил на ладонь три кусочка тускло желтеющего золота. — Небольшие самородки. Они уже достаточно обкатаны водой, песком, камнями. Но из глубины земли они вышли не здесь. Коренная жила находится где-то поблизости.

— То-то и оно. Надо менять маршрут и податься дальше на север.

— Так и сделаем. Но мне хочется уточнить ещё одно обстоятельство. Река течёт с северо-запада на юго-во-сток. Иванов же прямо говорит: «Ищите каменный столб на север отсюда». Означает ли это, что нам надо уходить из долины по какому-нибудь притоку, который впадает с севера, или идти до верховьев самой реки, отклоняясь на северо-запад? Сто километров — это огромное расстояние Нам и года не хватит, чтобы исследовать такую площадь.

— Слушай… Иванов нигде не пишет, что его перевозили через реку. Он оказался на этом берегу и сам реки не переходил. Видно, он провалился в наледь, переходя через какой-нибудь приток. Мне думается, надо идти вверх по реке, пересечь один — два притока и затем поворачивать прямо на север, в горы.

— Важно не ошибиться. Стоит нам сделать лишних десять — двадцать километров или столько же не дойти, и мы будем блуждать по горам вслепую. Тогда цели нам не видать всё-таки, как своих ушей.

— А мы попробуем определить приток. Не все речки и ручьи дают наледь…

Чуть загорелся алым пламенем восток, когда геолог и проводник забылись в коротком сне. Солнце, ещё скрытое горами, позолотило сперва снежные шпили, потом свет спустился ниже, поиграл на гранях гор и вот уже залил красноватыми лучами всю темно-зеленую чащу долины.

Хмурый лиственничный лес встречает солнце молчаливо и сдержанно. Утреннюю тишину нарушит разве только сойка, считающая себя северным соловьём. Ей все надо, до всего есть дело. Она сидит где-нибудь на вершине сухого дерева и пристально наблюдает. Непоседливая птица не любит тишины. Ни с того ни с сего она встрепенётся и вдруг неожиданно резко вскрикнет, словно испугавшись чего-то, истерически проскрипит и снова насторожённо затихнет, чтобы перелететь в другое место и опять вспугнуть на минуту своими выкриками мёртвую лесную тишину… А там, глядишь, забормочет на глухой полянке глухарь, пробурчит что-то своё, угрюмое, недовольное, и тут же юркнет в кусты, чтобы там, укрыв голову под чёрное крыло, доспать эти беспокойные светлые часы… Осторожно треснет под тяжёлой лапой медведя сухая веточка, бурый медведь высунется из валежника, поведёт носом по сторонам и пойдёт вразвалку гулять по полянам, выискивать сладкие ягоды прошлогоднего шиповника и брусники.

Лагерь проснулся, как всегда, вместе с солнцем. Хватай-Муха загремел ведром и, протирая глаза, пошёл к речке. Вскоре поднялся лёгкий дымок от костра, запахло жареной рыбой, голоса стали веселей и громче, залаяли собаки, и вот уже все ожило. Разведчики пошутили над невыспавшимся завхозом и сели за стол.

После завтрака Усков попросил внимания.

— Мы меняем курс, — объявил он. — За сорок — пятьдесят дней, какие остаются в нашем распоряжении до холодов, мы должны разыскать ущелье, открытое Сперанским и Ивановым. Берём курс на север, по пути Никиты Петровича Иванова. Выступаем завтра. Сегодня мы с Александром Алексеевичем завершим свои работы здесь; Петя и Борис займутся охотой и рыбной ловлей: провиант нужно готовить в запас; Лука Лукич и Николай Никанорович подготовят лошадей и имущество. Нам предстоит долгий — возможно, трудный путь по горам. Лошади должны быть в хорошем состоянии. Как только затих в отдалении лай Туя и Кавы, побежавших за своими друзьями на охоту, в траве около палатки что-то зашелестело и у костра высунулась насторожённая мордочка зверька. Он быстро-быстро огляделся по сторонам своими большими круглыми глазами, пошевелил смешными усиками, моргнул раз, другой и ловко вспрыгнул на мешок с овсом. Помогая себе лапками полосатый бурундук поспешно набил защёчные мешки зерном. С заметно пополневшей, раздувшейся мордочкой он спрыгнул вниз и исчез в траве. Воришку видела сойка, и он пришёлся ей, должно быть, не по душе. Сойка присмотрелась к бурундуку и камнем свалилась вниз, спланировала над травой и громко вскрикнула над самой головой зверька. Бурундук растерялся, встал на задние лапки, в одно мгновение выплюнул весь запас овса и, обидчиво пискнув, скрылся в густой траве.

Хитрой птице только этого и хотелось. Важно усевшись с видом победителя возле кучки брошенного овса, она долго что-то трещала, видно порицая вора на своём птичьем языке, а потом клюнула одно зёрнышко, другое и опасливо отскочила. Через минуту, осме-лев, она бочком опять подвинулась к овсу и, уже не отрываясь, съела все до зёрнышка.

…Мелкий осенний дождик сыплется так густо, словно его просеивают сквозь сито. Тёмные рваные облака несутся низко, обгоняют друг друга и, пролетев над лесом, клубятся тучами на гребнях гор, обильно орошая водой чёрные камни круч. Кажется, нет конца и края этому злому ненастью. С зелёных лиственниц нет-нет да и сорвутся уже пожелтевшие иголочки хвои. Их ещё мало, первых предвестников осени, но для всех ясно, что это начало… Скоро тронется желтизной тайга, на землю полетят стайки иголочек и оголятся деревья, поредеет и почернеет лес. Ляжет на землю стелющийся кедр, который с первыми холодами становится очень гибким и податливым, а там, глядишь, и нагрянет нежданная, скорая на расправу зима.

По густым лесам бродит под дождём мокрый медведь. Скучно ему в такие дни. Ленивой походкой неслышно проходит он по своим тропам, обнюхивает траву, кусты, редко срывает переспелые, пахнущие вином ягоды и тогда останавливается и лениво чавкает, склонив голову набок. Медведь сыт и потому нерасторопен. Под бурой, свалявшейся шерстью он накопил за лето добрый слой сала, и ему теперь не до охоты. Осенний дождь и холодный ветер загоняют зверя в укромные места, торопят с зимним логовом Около выворота — огромной поваленной лиственницы с поднятыми вверх разлапыми корнями, на которых повисла земля и дёрн, медведь останавливается и внимательно обнюхивает ещё сухую землю, от неё исходят запахи лета Это именно то, что ему надо. Приловчившись, медведь разгребает под корнями песчаную глину, выворачивает камни и, кряхтя, начинает отбрасывать их в сторону. Передними лапами он проворно разгребает землю, углубляясь под выворот. Здесь сухо и тепло…

Темнеет. Дождь не перестаёт. Тогда медведь залезает в своё логово и, повозившись немного, успокаивается. Жёлтые глаза лесного отшельника ещё раз оглядывают темноту и закрываются. Только влажный нос с чуткими, подрагивающими ноздрями контролирует лесные запахи. Но в промозглом воздухе не слышно ничего страшного, все знакомо и привычно. Пахнет мокрой хвоей, прелью земли; ветер донёс острый, скипидарный запах размоченного багульника, грибов, гниющего пня Можно спать спокойно.

Но вот вздрогнули ноздри зверя, зашевелились Порыв ветра вдруг принёс странные, чуждые запахи. Медведь сразу открыл глаза и насторожённо поднял голову. Новый порыв принёс уже тревогу.

Запахло дымом, горящим деревом. С этим запахом всегда связано представление о необычайном. Сон исчез. Медведь поднялся, встал, вытянул морду вверх и шумно засопел. Сомнения нет, где-то в его владениях появилась опасность.

Сквозь чёрные тучи на востоке пробилась светлая полоска зари. Наступило утро. Медведь стал осторожно подниматься вверх по склону сопки. Кончился лес-Зверь пошёл между огромных камней, забираясь все выше и выше. «Скоро он достиг перевала. Отсюда, со склона каменистой сопки, медведь увидел то, что заставило его покинуть нагретое место под выворотом: в километре от него, на берегу речки горел большой костёр. У огня шевелились фигуры. Фыркали лошади, звякало железо, лаяла собака.

Тогда медведь, недовольно отфыркиваясь, пошёл дальше, не оглядываясь, перевалил вершину сопки и покинул приветливую, но опасную теперь долину.

В ней появились люди.

…Шли вдоль Бешеной реки почти целый день и только к вечеру увидели первый крупный приток.

— Здесь? — неуверенно спросил Усков и поглядел на Любимова Проводник не спешил с ответом. Приток был глубокий. Даже в прозрачной воде не было видно дна. Берега крутые, отвесные. Не здесь ли упал Иванов в воду много лет тому назад? И как быть дальше — идти на северо-запад? Или круто свернуть по этому притоку на север?

— Зимние наледи! — в раздумье сказал Любимов — Не на каждой реке они бывают. Больше всего их на мелководье. А тут…

— Тут глубокая вода и к тому же в крутых берегах. Она долго не промерзает. Но уж когда замёрзнет, то прочно. Ты это хочешь сказать, Николай Никанорович? — перебил его Усков.

— Именно. По-моему, здесь наледь образоваться не может. Вот в чем дело.