Осенний сон

ВЕСЕЛЕНЬКАЯ БАРЫШНЯ

Почему-то его здесь зовут Гильом! Это ведь французское имя! Причем же тут Франция!

АНДРОСОВ

Вильгельм, Вильгельм – довольно долговязая история – Виллендряс. А правда ли, что в петербургском корпусе товарищи дразнили Вас уменьшительным «Виля»?

ВИЛЬГЕЛЬМ

Добродушно смутившись.

Да.

АНДРОСОВ

Да – Виля… А знаете, господа, ей Богу не анекдот, что у нашего милейшего Гильома-Виленьки отец настоящий немецкий кабан, когда нарежется пьян, то ставит его на колени перед доспехами предков и стегает арапником. Это не анекдот, ей Богу! Правда, барон Гильом?

ВИЛЬГЕЛЬМ

Внезапно вспыхнув, с укором, тихо.

Да, правда.

Возникает неловкий шум между дамами.

ХОЗЯИН

В негодовании – неопределенный звук.

АНДРОСОВ

Смеясь.

Никак не может ому простить высокоидейный отказ от военной службы! Серьезно но анекдот! (К Вильгельму). Ведь я верно рассказал – арапником?

ВИЛЬГЕЛЬМ

Борется минуту с самим собою, потом тихо, но очень внятно.

Арапником.

Очень неловкая пауза. Тамара и Дина умышленно гремят ложечками и чайной посудой.

ТАМАРА

Со страстным негодованием правды, почти плача.

Это прекрасно, барон Гильом. Это прекрасно, что Вы отказались от военной службы!

ВИЛЬГЕЛЬМ

И потом я не могу видеть крови и раненых.

ТАМАРА

С досадой и укором. Гильом!

ОРЛОВ

Когда меня единственный раз ударили, я того человека чуть не зарубил шашкой!

АНДРОСОВ

Да, и представьте, заметьте – самое занимательное в истории. Барон живет годы у своего отца – и но уйдет, и необыкновенно послушный мальчик.

ДИНА

Это уж как бы мученичество?

ВИЛЬГЕЛЬМ

Стал вдруг очень похож на сконфуженного немецкого юношу. Внезапно с осенней ясностью – смущенно и свято.

И там был кролик – я из за кролика – я боялся, что он потеряется и что ему будет худо в моих скитаньях. Я не мог уйти, пока он был жив.

Всеобщее некоторое замешательство.

ВИЛЬГЕЛЬМ

Я думал, все надо сносить, раз дано.

Нежно вспыхивает и закрывает на мгновение длинными пальцами своих больших, но слабых рук, лицо.

ТАМАРА

Зачем же сносить, когда бессмысленно!

ВИЛЬГЕЛЬМ

Тихо и покорно.

Может быть, я ошибался.

АНДРОСОВ

Тамаре.

Ах, не удивляйтесь и не негодуйте. Это высшая доброта и смирение, а мученичество – та же самая…

ВИЛЬГЕЛЬМ

Вскакивает, сжимая кулаки.

Вы скверный! Как Вы смеете так раздеваться при всех и раздевать других!

АНДРОСОВ

Защурившись.

Ого? Ну, я думаю, раздеться кое для кого – особый смак. Как это, некий рыцарь легенды? Рубины, ведь это символ крови. (Хозяину). Не правда ли, профессор?

Неловкая пауза.

ВИЛЬГЕЛЬМ

Я прошу у Вас прощенья г. Андросов – я был резок.

Андросов иронически щелкает шпорами.

ГИЛЬОМ

Со странной очень далекой и недоуменной улыбкой.

Вы были правы.

На шее у нею странно горит красная полоса. Внезапно у него руки наполняются у всех на глазах красными, как рубин, розами. Он почтительно отдает их дамам, и тихо уходит в сад, закрыв лицо руками

БАРЫШНИ

Откуда у него явились розы? Мы не заметили!

ЗАНАВЕС.

Третья картина

Сцена представляет сад.

Картина третья

Листья падают, сверкая. Тамара в саду одна. Входит Вильгельм.

ВИЛЬГЕЛЬМ

Я помешал Вам?.. Я сейчас уйду…

ТАМАРА

Несколько задорно.

Ничуть. – А мы вчера катались на лодке!

ВИЛЬГЕЛЬМ

Я принес Вам красивые зернышки. Это зернышки мальвы.

ТАМАРА

Не глядя, сухо.

Да, это зернышки мальвы.

ВИЛЬГЕЛЬМ

Я но был у Вас долго, потому что работал… Извините, я сейчас уйду… Тамара я хотел давно Вам сказать: вы себя плохо любите!

ТАМАРА

Вы оборвали мне платье. Вы наступили мне на платье, оборвали его.

ВИЛЬГЕЛЬМ

Страшно смутившись, умоляюще, почти убито.

Ах, простите, не сердитесь-же. Вы сердитесь?..

ТАМАРА

Нет, у меня просто оборвано платье и это неприятно…

ВИЛЬГЕЛЬМ

Покорно.

У Вас но оборвано платье, фрейлейн Тамара.

ТАМАРА

Да, я знаю – у меня не оборвано платье.

ВИЛЬГЕЛЬМ